Google+ Followers

пятница, 24 февраля 2017 г.

А. М. Певнов, А. Ю. Урманчиева. О словаре [Э. К. Пекарского] и о [якутском] языке. Койданава. "Кальвіна". 2017.





    А. М. Певнов,
    А. Ю. Урманчиева
                                                         О СЛОВАРЕ И О ЯЗЫКЕ
    У «Словаря якутского языка» два «героя». Первый из них — это, безусловно, автор, Эдуард Карлович Пекарский, посвящавший себя этой работе на протяжении более чем тридцати лет; словарь этот без преувеличения можно назвать главным делом и главным трудом его жизни. Второй же — это сам якутский язык, О котором ближайший сотрудник и соавтор Э. К. Пекарского о. Димитриан Попов сказал, что он «неисчерпаем, как море». В соответствии с этим замыслом мы и хотели бы построить наше предисловие, посвятив его первую часть рассказу о работе Э. К. Пекарского над словарем, а вторую — размышлениям о своеобразии якутского языка, о его необычной истории, сформировавшей его современный облик, о некоторых из того множества загадок, которые ставит якутский язык перед учеными-лингвистами.
                                                                               I
    Настоящее издание «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского отделяет от времени его написания без малого сто лет. И, удивительным образом, словарь этот сочетает в себе достоинства научного памятника, сохранившего для нас всю яркость и многообразие якутского языка той эпохи, с абсолютной актуальностью с точки зрения последних тенденций лексикографической работы.
    Надо сказать, что лингвистика — как самостоятельная дисциплина — оформилась относительно недавно и в качестве одной из «болезней роста» пережила бурный расцвет структурализма и формализма.
    Однако в последнее время значительно больший интерес вызывает не формальное устройство языка, а его функционирование, язык уже не мыслится в отрыве от Говорящих на нем людей, лингвистика в определенном отношении сближается с другими дисциплинами, изучающими социум, такими, как этнография, история, антропология. При таком подходе язык в значительной степени рассматривается как отражение жизни говорящих на нем людей.
    Весьма показательно, что совсем недавно, в 2006 г., вышел специальный номер одного из самых уважаемых в мире лингвистических журналов «Studies in Language», посвященный проблемам написания грамматик и составления словарей. Во всех опубликованных в нем статьях речь так или иначе идет о том, что лингвистическая работа должна осуществляться в более широком контексте, отражая жизнь языкового сообщества; в частности, словари должны включать информацию этнографического характера.
    Приятный парадокс состоит в том, что все эти принципы, сформулированные на рубеже нового тысячелетия, были успешно воплощены в трудах отечественных североведов. Действительно, полевая лингвистика оставалась, в общем, в стороне от бурных дискуссий, потрясавших передовой край языкознания, и ее в наименьшей степени затронули те крутые виражи, — а подчас и кульбиты, — которые проделывала лингвистическая мысль при смене одной эпохальной теории другой, не менее эпохальной. В результате в североведении никогда не прерывалась традиция, идущая от первых исследователей автохтонных языков Сибири и Дальнего Востока. Речь идет о тех ученых, которые с позиций современных узкоспециализированных наук представляются едва ли не универсальными гениями эпохи Возрождения: в их полевых дневниках лингвистические данные соседствуют с материалами этнографического характера, с описаниями традиционных обрядов и традиционного уклада жизни, с нотными записями национальных музыкальных произведений, с зарисовками предметов традиционной материальной культуры. Можно только поражаться тому обилию и многообразию информации, которую они с такой высокой точностью зафиксировали — при том, что, как правило, единственным инструментом их были перо и бумага; отсутствие в ту пору специальной аппаратуры в полной мере возмещала высокая квалификация — и высокая одаренность — этих исследователей. Подобное комплексное описание, сбалансированный интерес к языку, этнографии и фольклору этноса — всегда оставались сильной стороной отечественного североведения. Но даже на этом фоне, в этой удивительной плеяде талантливых и самоотверженных ученых Э. К. Пекарский, несомненно, является одной из самых ярких фигур, а его «Словарь якутского языка» представляет собой достойный глубочайшего уважения труд, где с максимальной полнотой и тщательностью воплощен именно этот подход.
    Кредо автора сформулировано в предпосланном словарю эпиграфе: «Язык племени — это выражение всей его жизни, это музей, в котором собраны все сокровища его культурной и высшей умственной жизни». Нельзя не поделиться общим впечатлением: словарь этот является не только инструментом перевода с якутского на русский, но в значительной степени превосходит эту чисто утилитарную цель; словарная статья не просто дает русские эквиваленты якутского слова, но, по сути дела, выступает его мини-портретом: лингвистическим, этнографическим, фольклористистическим.
    Начнем с той лингвистической информации, которую читатель может найти в словаре.
    Существует два основных принципа упорядочения слов в словаре: традиционный алфавитный и гнездовой, при котором рядом оказываются слова, производные от одного и того же корня. Первый подход — наиболее удобный на практике, второй дает больше информации о словарной единице, позволяя оценить деривационный потенциал корня и словообразовательные связи того или иного слова. Э. К. Пекарскому удалось совместить оба этих подхода: слова в «Словаре якутского языка» упорядочены по алфавиту, но при каждом производном слове дается отсылка к тому слову, от которого оно образовано. Таким образом, продвигаясь от одной словарной статьи к другой, мы можем проследить всю словообразовательную историю слова, например, от слова
    мінігäсіргäн (v) (от мінігäсіргǟ + н]
    наслаждаться
     выстраивается цепочка, позволяющая увидеть морфологическое строение слова, равно как и проследить, какие изменения значения претерпевает корень от одной производной к другой — в частности, оказывается, что в данном примере производная с достаточно абстрактной семантикой восходит к корню с вполне конкретным значением:
    мінігäсіргǟ (v) (от мінігäс + ргǟ]
        входить во вкус чего-либо
    мінігäс (от мінігäс + гäс]
        1) сладкий; лакомый; вкусный (о пище)...*
    [* Словарные статьи цитируются в сокращении.]
        2) сладость, наслаждение...
    мініі (v) [от мін + іі]
        становиться сладким, сладостным, наслаждаться
    мін
        1) щерба, мясная похлебка, суп, отвар чего-либо, бульон...
        2) сок чего бы то ни было...
    Поражают точность и подробность, с которыми в словаре описаны значения якутских слов. При этом речь идет не просто о многословном русском переводе, а об очень профессиональном отражении в словаре семантической структуры и Семантических связей каждого слова. Приведем для примера одну из словарных статей:
    лāбā
        1) ветвь, большая ветка, веточка; лоза, отрасль; хворост, сучья
        2) исток реки (ср. брус баса, сала)
        3) оконечности человека; рука (ср. ilī)
    В словарной статье отражена многозначность (полисемия) слова, причем для ее описания используются не только нумерованные подпункты, но и — для ранжирования более близких значений внутри одного подпункта — различные знаки препинания: запятая либо точка с запятой. Кроме того, отражены и внешние семантические связи слова: внутри статьи даются отсылки к близким по значению словам, причем — как в данном примере — от каждого значения отдельно. Образно говоря, если мы потянем за такую ниточку-отсылку, у нас в руках окажется целая сеть, связывающая между собою значения разных слов. Причем в отличие от словообразовательной производности, о которой мы говорили несколько выше, информация о такого рода семантических связях, пронизывающих словарный состав языка, является гораздо менее тривиальной.
    Нельзя не сказать несколько слов об одной проблеме, с которой так или иначе сталкивается каждый составитель словаря — о проблеме поиска переводных эквивалентов. Проблема эта часто представляет значительные трудности для самых квалифицированных лингвистов, поскольку она коренится в самом устройстве языка, будучи связанной с так называемой языковой картиной мира. Очевидно, что количество слов в любом естественном языке несопоставимо мало по сравнению с бесконечным многообразием объектов и ситуаций реального мира. Соответственно слово называет не единичный, конкретный объект действительности, а фактически! обозначает целый класс объектов, объединяющихся по каким-то признакам, существенным с точки зрения данного языка. Именно так и формируется языковая картина мира: упрощенно говоря, близкие с точки зрения данной культуры объекты должны быть названы одним и тем же словом, и, напротив, для обозначения объектов, которые важно различить, должны быть выработаны различные понятия. Иначе говоря, для эффективного общения говорящие не должны различать то, что различать неважно, но должны иметь языковые средства для противопоставления того, что важно различить. Из этого вполне очевидного факта следуют два вывода: 1) очень часто языки неодинаковым образом членят окружающую действительность; 2) способ этого членения зависит не только от объективных характеристик предметов и ситуаций реального мира, но в значительной степени культурно обусловлен. А именно, в языковой картине мира отражаются только культурно значимые противопоставления: хрестоматийным примером может служить наличие в языках тех народов, которые имеют развитое оленеводство, непременного противопоставления домашнего и дикого оленя, а также наличие в них более десятка специальных однословных терминов для обозначения домашнего оленя в зависимости от его пола, возраста, в зависимости от того, охолощен ли самец, телилась ли важенка и пр. — тогда как говорящий по-русски может передать эти различия только описательно, |поскольку они не являются существенными с точки зрения русской культуры. Соответственно при составлении словаря исследователь сталкивается с колоссальными трудностями: те противопоставления, которые выражены лексически в якутском языке, по-русски часто можно передать только описательно; и, напротив, единое с точки зрения якутского языка понятие при переводе искусственно разлагается как бы на несколько значений, потому что одно якутское слово может покрывать такой фрагмент действительности, описание которого поделено между несколькими русскими словами. Удивительный лингвистический дар Э. К. Пекарского позволил ему блестящим образом решить проблему выбора переводных эквивалентов: в том случае, когда якутское слово оказывается с точки зрения русского языка «слишком широким» по значению, он не ограничивается самым простым подходом — перечислением нескольких русских слов, которые «раздробили» бы единое с точки зрения якутского языка понятие, расчленив его по русской мерке. Э. К. Пекарский дает читателю возможность увидеть единство стоящего за словом понятия: он приводит различные контексты употребления слова, различные словосочетания, в которых слово как бы приоткрывает, нам разные грани своего смысла. В качестве примера процитируем одну словарную статью:
    маігы
    способ, средство; образ, образец, пример; род, вид, дух, подобие, качество, свойство, физиономия, характер, нрав; обыкновение, обычай, обряд, привычка, настроение, поведение, образ действия (ср. бысӹ, куолу); положение, состояние, отношение; олорор маігыта образ жизни; кісі сыljыбыт маiгыта суох буолан хāлбыт и следа (признака) никакого не осталось от живших людей; хаjа маiгынан кälбiккгiт? каким способом вы пришли? оннōҕу џон мігытынан на манер тамошних людей, как тамошние люди; äр кісі ідäтін маігытынан, уол оҕо оінумсаҕын маігытынан по привычке мужчин, по игривости юношей; кӱн бӱгӱӈӈä діäрі оннук ӱс хонон баран турар маігы бāр такой обычай вставать (роженицам) через три ночи существует до нынешнего дня; кірџиктǟх маігы правда; кусаҕан маігы дурной характер; худое дело; бесчинство; ӱтӱö маігы доброта, дружеское расположение, дружелюбие; благочестие; маігыта по-видимому, как видно; сабыллыбыт āна асыллыбатаҕа, тӱспӱт хāра курџуллубатаҕа ӱс тöтӱрӱк џыл буолла маігыта закрытая дверь не отворялась, падавший снег не выметали, кажется, целых три года; хаjа маiгыттан? с какой стати? бу (ол) маiгытыттан вследствие этого, поому.
    Каждый язык — не только средство общения определенной группы людей в данный конкретный момент. Он существует во времени и в пространстве, развиваясь по своим законам: обособляется от родственных языков, сохраняя в то же время определенные с ними связи; взаимодействует с соседними языками, заимствуя у них слова, аффиксы и структурные особенности; по мере того как говорящие на данном языке люди расселяются на обширной территории, возникают локальные варианты языка — диалекты и говоры. Не зная всего этого, мы не знаем истории языка, самым непосредственным образом связанной с историей народа; образно говоря, мы не можем представить себе жизнь языка сколько-нибудь полно, если не нанесем его мысленно на карту, причем на такую, где привычные нам географические координаты были бы дополнены третьей — временной. Однако в случае младописьменных языков — языков, не имеющих длительной письменной традиции — у нас зачастую нет никаких исторических документов, из которых мы могли бы почерпнуть столь необходимые нам сведения о миграциях народа, о возникавших и прекращавшихся связях с соседними этносами, о сопутствовавших этому изменениях традиционной культуры. Восполнить эту информационную лакуну позволяют нам именно лингвистические данные: заимствованные слова дают возможность делать выводы о контактах этноса с иноязычными народами; сам характер заимствованной лексики (например, природные реалии; названия хозяйственных объектов) говорит достаточно много о том, является ли этнос автохтонным или пришлым в данном регионе, от кого он мог воспринять определенные элементы материальной культуры и т. д. Таким образом, сведения о происхождении того или иного слова, о его диалектной принадлежности представляют отнюдь не только узкоспециальный интерес для лингвистов-профессионалов; они оказываются бесценным свидетельством исторического пути этноса, проливая свет на те эпохи (порядка полутора тысячелетий), о которых мы не имеем никаких исторических свидетельств.
    В словаре Э. К. Пекарского оба этих измерения жизни языка — и временное, и пространственное — имеют последовательное выражение. Что касается информации о диалектной принадлежности якутских слов — процитируем выдающегося исследователя и знатока якутского языка Е. И. Убрятову, цитирующую, в свою очередь, самого Э. К. Пекарского:
    «Э. К. Пекарский и В. М. Ионов жили и собирали материалы в Ботурусском и Баягантайском улусах (ныне входят в Чурапчинский, Таттинский и Амгинский р-ны ЯАССР).
    Так как все эти и многие другие записи, сделанные в различных местах обширной Якутской области [См.: Образцы народной литературы якутов, собранные Э. К. Пекарским. Вып. I-V. СПб., 1907-1911], а частично и за ее пределами, Э. К. Пекарский использовал в своем «Словаре якутского языка», то этот «Словарь» представляет собою богатейшее собрание диалектного материала. В «Предисловии» к «Словарю» Э. К. Пекарский пишет: «Собранный мною словарный материал захватывает, главным образом, говоры Ботурусского, Баягантайского, Мегинского и Дюпсюнского улусов Якутского округа и говоры Верхоянского и отчасти Вилюйского и Олекминского округов. О каждом слове, по возможности, указывается: его производство или этимологический состав, различное произношение (по говорам), сравнение со сходно звучащими словами...» [Э. К. Пекарский. Словарь якутского языка. Предисловие. Вып. I. СПб., 1907. Стр. V]. Далее он там же указывает: «приводятся особые выражения из устной словесности якутов и из живой речи, не поддающиеся буквальному переводу, замечательные в каком-либо отношении особенности флексионных форм имени, местоимения и глагола, наконец, в исключительных случаях, местность, где записано слово, или источник, из которого само оно или его другое произношение заимствованы» [Там же. Стр. VI].
    В условиях, когда литературный язык отсутствовал, словарь якутского языка только так и мог создаваться. И несмотря на то, что он построен почти исключительно на диалектных материалах, никто не делал диалектологических исследований по «Словарю якутского языка» Э. К. Пекарского. Наличие такого богатейшего собрания диалектных материалов не оказало никакого влияния на людей, убежденных в отсутствии диалектов в якутском языке» [Убрятова 1960а: 4].
    Э. К. Пекарский отмечает слова, заимствованные из других языков, прежде всего — из монгольского, эвенкийского (в терминологии рубежа XIX-XX вв. — тунгуусского) и русского. Уже беглый просмотр словаря позволяет нам увидеть, что количество и характер заимствований дают достаточно точную картину взаимоотношения якутов с монголами, эвенками и русскими. Так, в якутском языке выделяется мощный пласт монголизмов (по некоторым оценкам, до трети якутской лексики имеет монгольское происхождение), причем в якутский проникали монгольские слова из тех семантических сфер, которые при менее глубоком и интенсивном взаимодействии языков оказываются слабо проницаемыми для заимствований. Из монгольского языка заимствовано множество таких слов, которые могут встретиться в самых разных языках, независимо от условий жизни этноса. Монголизмами являются, в частности, маӈнаі 'начало', мäнäріі 'сходить с ума', ітäҕäи 'верить', мiчil 'улыбка', Моҕотох 'робкий', моҕол 'большой', нāр 'порядок, соответствие, соразмерность', нäliäн 'многочисленный, большой', нjȳр 'лицо, облик, лицевая сторона', öтöp 'скоро', соло 'свободное время'. При столь серьезных контактах речь идет не только о добавлении к лексикону новых единиц, но уже и о вхождении в язык новых понятий; тем самым можно говорить о том, что монгольский наложил определенный отпечаток на формирование самой понятийной базы якутского языка, на способ языкового отражения внеязыковой реальности, т. е., в конечном итоге, на то мировосприятие, которое коренится в языке.
    Анализ эвенкийских заимствований рисует кардинально отличную картину: вошедшие в якутский язык эвенкийские слова всегда предельно конкретны, практически терминологичны, называя ту или иную культурную или природную реалию. Дало в том, что предки якутов, выйдя в неосваивавшиеся ранее тюркскими народами северные широты, застали на этих территориях прежде всего эвенков, успешно адаптировавшихся к местным климатическим условиям, к местному ландшафту, к местной флоре и фауне и выработавших тот тип хозяйства, который идеально соответствовал условиям данной климатической зоны. Видимо, благодаря тунгусам якуты познакомились с некоторыми животными и растениями данной местности, восприняли от эвенков некоторые приемы ведения хозяйства вместе с обозначающими их словами; ср. такие слова, как лабыкта 'ягель', моно 'сарана', сібіктä 'хвощ', мамык, мāмыкта 'аркан', олдōн 'палка для подвешивания котла'. Обобщая, можно сказать, что заимствования в якутский язык из эвенкийского — это прежде всего «адаптационные» заимствования. Интересно, что по отношению к эвенкийскому якутский занимает примерно то же положение, что монгольский по отношению к самому якутскому: лексика восточных диалектов эвенкийского языка в достаточно сильной степени насыщена якутскими заимствованиями, которые не только называют какие-то конкретные объекты внешнего мира, но и формируют определенную языковую модель мировосприятия.
    Наконец, русские заимствования отражают третий тип отношений: взаимодействие языка автохтонного этноса с языком пришлых носителей государственности — взаимодействие, начавшееся с освоением русскими Сибири в XVII-XVIII вв.: из русского языка в якутский пришли христианские имена, названия городов, религиозных праздников, названия денег, документов и т. п.; ср. воплощающее этот тип отношений заимствованное название символа российской государственности: öрӱöl 'знак орла (на рубле, на печати)'.
    Очевидно, что включение исторической информации о слове само по себе, безусловно, обогащает словарь современного языка, но хочется сказать несколько слов и о том, как именно этот «подход реализован Э. К. Пекарским. Ахиллесовой пятой этимологических словарей нередко оказывается то, что ориентация на историческую информацию заставляет авторов оставлять за скобками значительную долю сведений о современном функционировании слова: дело в том, что с течением времени звуковая, материальная сторона слова изменяется, как правило, меньше, чем его значение — если же материальные изменения происходят, то гораздо более регулярным образом в сравнении с семантическими. В результате этого первоочередное внимание уделяется поиску звуковых соответствий, а семантические изменения, которые претерпевает слово, перекочевывая из одного языка в другой или изменяясь в языке, зачастую оказываются как бы в тени. Однако, поскольку отправной точкой фундаментального труда Э. К. Пекарского стало живое слово живого языка, и в качестве одной из важных своих задач автор видит именно максимально полную характеристику значения слова, мы имеем возможность проследить и происходившие с ним семантические изменения. Иногда такие изменения, на первый взгляд не слишком существенные, могут неожиданно развернуть перед нами удивительные сюжеты, отражающие жизнь якутского этноса. Приведем несколько примеров.
    В якутском языке мы находим глагол öксöі, означающий '1) плыть на каком-либо судне против течения, вверх по реке; 2) восставать на кого-либо, идти напротив; 3) парить (об орле)'. Э. К. Пекарский указывает, что этот глагол сопоставляется с телеутским öксö 'подниматься вверх, возноситься' и с монгольским öксӱ - 'подниматься вверх, парить, воспарять'. Как можно видеть из сопоставления значений телеутского, монгольского и якутского слов, в якутском языке у глагола öксöі появился дополнительный смысл: он означает движение против течения реки. С одной стороны, наличие специальных слов, связанных с ориентацией относительно течения реки, нехарактерно для тюркских языков (в частности, мы не находим этого значения у сопоставляемого с якутским телеутского глагола), с другой, оно крайне типично для языков освоенных якутами регионов, прежде всего для эвенкийского. Таким образом, это дополнительное значение «отмежевывает» якутский от родственных ему тюркских языков, в то же время объединяя его с другими, неродственными языками сибирского Севера. Оказывается, что данная Э. К. Пекарским точная картина тех смысловых изменений, которые претерпело одно-единственное якутское слово, уже говорит достаточно много о прочном укоренении «пришлого» якутского языка среди других, более «традиционных» языков этого региона.
    Следующие несколько примеров касаются тех случаев, когда в словарной статье не содержится никаких специальных указаний на историю слова, но то подробнейшее описание его употреблений, которое дает Э. К. Пекарский в своем словаре, подготавливает превосходную почву для дальнейших исследований и интересных выводов о контактах якутского этноса, которые «отпечатались» в семантике якутских слов.
    Приведем словарную статью слова öрӱс:
    öрӱс
        1) большая река; судоходная река.
        2) река, поток.
        3) Лена, река, впад. в Ледовитый океан, называемая также: улахан öрӱс или улȳ öрӱс (большая река), āттāх öрӱс (известная, именитая река), тöбӱläх; ср. заимствованное от русских название реки: *Liäнä (*Äliäнä, Ö1ӱöнä).
        4) у вилюйских якутов: река Вилюй, впад. в Лену.
        5) у колымских якутов: река Колыма, впад. в залив Ледовитого океана.
        6) р. Чона и масса других судоходных рек, называющихся на местах öрӱс.
    Во-первых, обращает на себя внимание противопоставление большой реки и малой реки, несвойственное тюркским языкам (по крайней мере, большей их части), но характерное для многих языков восточнее Урала, в том числе — для монгольских и эвенкийского, влияние которых, несомненно, испытывал якутский язык. Во-вторых, пункты 3) - 6) ясно показывают, что в различных регионах слово öрӱс употребляется для обозначения самой крупной реки данной местности. Та же модель используется, например, в селькупском: «Qоltу — «большая река», обычно текущая в морс, основная река соответствующего района (разрядка наша. — А. П., А. У.). В Красноселькупском районе это Тōs-Qоltу — р. Таз. Аналогично Рür(уt) Qоltу - р. Пур, Рül’ — саs Qоltу («каменная морская», то есть в море текущая река) — р. Енисей. В Красноселькупе и Ратте Енисей называют также Рūšуl’ Qоltу «Русская река». Обь в Красноселькупе зовут Коrа Qоltу «Извилистая река», а в Ратте — Ńaqqyl’ Qоltу (ńaqqy «глина», то есть «глинистая река»)» [Кузнецова, Хелимский, Грушкина 1980: 60]. И далее: «Процесс перехода географического термина (нарицательного существительного) в топоним (собственное имя) в селькупском языке очень редок (...) Этот процесс отмечен едва ли не для единственного термина Qоltу. В Красноселькупском районе Qоltу употребляется как собственное название р. Таз (...) По свидетельству Э. Г. Беккер васюганские, тымские и кетские селькупы употребляют ӄолты как собственное имя для р. Обь» [Там же: 65-66]. Аналогично эвенки называли одним и тем же словом Кāтанңā несколько магистральных рек: это слово употреблялось для обозначения трех крупных правых притоков Енисея: Ангары, Подкаменной Тунгуски и Нижней Тунгуски.
    Вторая статья, на которой мы хотели бы остановиться:
   омук
        1) принадлежащий к народу (нации) или племени; люди вообще, народ, племя, род; xaja омуккунуi? из какого ты племени (рода)?; äмäрікǟн омук американец, американцы; бälǟк (пälǟк) омук польская народность, поляки; барāскаі омук буряты.
        2) принадлежащий к иному ведомству, роду, наслегу, улусу, нации; чужой, чужеродец, чужеземец, иноземец, чужестранец, иностранец, инородец, иноплеменник; омук кісі чужой, посторонний, иноплеменный человек; омук омуктан бары мунjустубуттар все собрались из всех иностранных (племен); омук нjургуннāхтара чужеземные витязи...
        3) тунгус; баiхал омук морские тунгусы; тāс омук горные тунгусы; омук äмǟхсінä тунгуска старуха.
        4) ламут.
        5) родственные тунгусам бродячие охотничьи племена юкагиров.
        6) чукча.
        7) «Остяков, самоедов, отличают только ближайшие их соседи — туруханские якуты; вообще же они известны под общим именем омук».
   То, как представители данного народа называют другие народы — очень важная у этнографической точки зрения информация. В этом случае, обращаясь к описанию слова омук, сделанному Э. К. Пекарским, мы ясно видим разделение известных якутам пародов на «ближний круг», в который входят непосредственно знакомые им автохтонные, аборигенные народы (они называются словом омук без дополнительного определения; это тунгусы — эвенки, ламуты — эвены, юкагиры, чукчи и самодийские народы) и те, с которыми они не были в непосредственном контакте (соответствующие названия, частично перечисленные в первом пункте словарной статьи, требуют дополнительного определения при слове омук).
    Наконец, еще одна словарная статья, которую мы хотели бы процитировать:
    äсä
        1) родной дед, дедушка (по отцу и по матери).
        2) почтительное обращение к божеству, старшему или сильнейшему.
        3) медведь, Ursus = äсä кӹл (ср. äбä в 4-м значении, äбігä во 2-м значении); äсäттäн харатын таӈнан одевшись из медвежин черными; хара äсä бурый, или «черный», медведь, Ursus arctos; ӱрӱӈ äсä белый, или полярный, медведь, Thalassarctos s. Ursus maritimus. — Медведю дано много кличек: арбаҕас, арҕахтāх, кіні, мä1бäр, моӈус, оjȳрдāҕы, сырҕан, тыатāҕ(ӈ)ы, тыатājы, ӱнӱгäс, хара, хараӈа тȳlǟх (см. также под кӹл, кырџаҕас, оҕонjор, тоjон, хадаччы).
    Культ медведя существовал у разных народов Сибири и Дальнего Востока — от хантов на западе до нивхов и айнов на востоке. Культ этот предполагал обязательное табуирование названия медведя. Одна из распространенных замен — использование слова, означающего «дедушка» (или «старик»). Именно такая замена представлена якутским словом äсä. Э. К. Пекарский приводит в этой словарной статье другие названия медведя: арбаҕас — ветхая, с поношенным, полинявшим мехом доха, арҕахтāх — берложный, кіні — он (местоимение 3-го лица), мä1бäр (на наш взгляд, это поразительное фонетическое преобразование русского слова «медведь»), моӈус — обжора; баснословное чудище, оjȳрдāҕы — лесной, сырҕан — голодный, алчный, ярый, тыатāҕ(ӈ)ы — находящийся (обитающий) в лесу, лесной (ср. мансийское вортолнут 'медведь (букв. в лесу живущий зверь)'), тыатājы — фонетический вариант предыдущего якутского слова?, ӱнӱгäс — 1) малолеток, подросток, леторосль (годовой побег дерева); 2) щенок; собака; 3) медведь, хара — черный, хараңа тȳlǟх — темно- или черношерстный. Такое разнообразие относящихся к медведю эвфемизмов появилось, по-видимому, уже в самом якутском языке, причем обусловлено оно было «этнографическим контекстом», формировавшимся не без влияния народов, живших в бассейне Лены еще до прихода туда тюркских предков якутов. Интересно, что и монголы некогда вроде бы называли медведя дедушкой: по всей вероятности, халха-монгольскому баавгай 'медведь' соответствует татарское бабай 'дед, старик' — слово, которым иногда пользуются русские люди, чтобы припугнуть расшалившихся детей («Бабай придет!»).
    Приведенные примеры показывают, что исключительная подробность описания значения и употребления слова часто выводит нас на новый уровень, позволяя делать выводы этнографического характера.
    В словаре мы находим множество частных, но исключительно ценных заметок, касающихся материальной культуры якутов: очень часто к собственно лингвистической информации в словарной статье оказывается прибавлена информация энциклопедического характера, поясняющая, какое применение находил называемый словом объект — инструмент, оружие, растение и т. п. — в традиционной культуре якутов. Ср., например, следующую «энциклопедическо-лексикографическую миниатюру»:
    лоӈку, лоӈкȳ
        бабашка (у невода); плоский деревянный поплавок, который употребляется только при весенней неводьбе вместе с берестяным поплавком (хотоҕос), чтобы невод поднимался ко льду, так как карась весной держится подо льдом, а не на дне (ср. лабыах).
    Хотелось бы высказать свое мнение о тех примерах, которыми Э. К. Пекарский иллюстрирует употребление слова. Мы уже говорили о том, что он во множестве использует различные словосочетания и фразы, чтобы показать значение слова в контексте, в живом употреблении. Кроме того, он широко привлекает фольклорный материал: в 1890-х гг. Э. К. Пекарский собрал и впоследствии, параллельно с изданием словаря, опубликовал якутские фольклорные произведения. Эти тексты в значительном степени позволили ему обогатить словарь не только новыми словами, но и интереснейшими примерами употребления того или иного слова, взятыми не просто из непереводных текстов, но из лучших образцов якутского фольклора, так богатого выразительными языковыми средствами. Еще одно удивительное решение — включение во многие статьи в качестве иллюстративного материала якутских загадок. Загадка — особый фольклорный жанр — и, безусловно, единственный с точки зрения того, что одна фраза уже представляет собою законченное произведение. В этом смысле выбор загадок как языковых примеров является очень удачным: присущая этому жанру лаконичность позволяет использовать в качестве иллюстрации целый завершенный текст, умещающийся в одну фразу и при этом обладающий яркостью и выразительностью подлинного фольклорного произведения.
                                                                               --------
    Сама концепция этого словаря, включение в словарную статью информации различного рода отражает определенный этап развития лингвистики. И, как сейчас представляется, подход, реализованный в этом труде, был очень плодотворным —во всяком случае, на современном этапе мы наблюдаем тенденцию составления словарей именно такого типа. Труд Э. К. Пекарского значительно превосходит рамки стандартных двуязычных словарей, и это обозначено уже в заглавии самой книги: «Словарь якутского языка». Для двуязычных словарей практической направленности и во времена Э. К. Пекарского была принята привычная нам система именования: в заглавии книги упоминались названия обоих языков (ср. название составленного им же «Русско-якутского словаря» [Петроград, 1916]). Для этого же труда он избрал другое название, которое ориентирует читателя, скорее, на область энциклопедических словарей, призванных с максимальной полнотой и подробностью описать некоторую предметную область.
    «Словарь якутского языка», безусловно, характеризуется именно такой энциклопедической направленностью; его без преувеличения можно назвать «энциклопедией якутского языка», в которой в значительной степени отражена и культура якутов рубежа XIX-XX вв.
    В словаре, как уже говорилось, содержится и информация о происхождении слова, и диалектные пометы; о разнообразных и интереснейших вкраплениях в словарные статьи фольклорного и этнографического материала также было сказано выше. Словарь такого рода хочется назвать «синкретичным»: в последующие годы информацию, представленную в «Словаре якутского языка», распределили бы между несколькими специальными словарями: 1) собственно двуязычным, фиксирующим словарный состав современного исследователю языка; 2) этимологическим словарем, отражающим происхождение якутских слов, т. е. содержащим ответ на вопрос о том, является ли слово исконно тюркским или же оно заимствовано из какого-то языка; 3) диалектологическим, описывающим диалектные особенности словарного состава якутского языка; 4) наконец, так сказать, «этнографическим словарем», содержащим массу четко и лаконично толкуемых терминов, относящихся как к материальной, так и к духовной культуре якутского народа. С одной стороны, подобного рода специализация, несомненно, идет на пользу каждой из обозначенных четырех областей знания, позволяя более глубоко, детально и систематически разработать избранную тему. С другой стороны, такое разделение оказывается в значительной степени искусственным: при столь узкоспециальном подходе язык фактически оказывается оторванным и от своих корней, и от территории, на которой он контактировал с другими языками и распадался на диалекты, и от культуры, истории и менталитета пользующегося им этноса. Как кажется, Э. К. Пекарский вполне осознавал искусственный характер такого разделения. И включение в один словарь столь многообразной информации объясняется сознательным выбором его автора, а не состоянием лингвистической науки (и, шире, гуманитарных наук) того времени. И, пожалуй, точнее будет говорить не столько о синкретизме, который понимается как нерасчлененное существование нескольких отраслей знания, пребывающих в зачаточном состоянии и, так сказать, не получивших еще права на независимое существование, а о синтетическом подходе, соединяющем несколько точек зрения на предмет, несколько его проекций для получения более точного и объемного представления о нем. Синкретизм в таком понимании характеризует «донаучную» стадию изучения объекта (случайные наблюдения, путевые заметки и пр.), тогда как синтетизм уже является безусловно научным подходом. Очевидно, что Э. К. Пекарский обладал (точнее — приобрел самостоятельно!) вполне профессиональными знаниями в каждой из освещаемых им областей, и уже одно то, как системно, упорядоченно и взвешенно представлена в его словаре разнородная информация, ясно говорит о том, что он совершенно осознанно взял на себя титанический труд соединить в своей работе несколько областей, границы между которыми он представлял себе вполне четко.
    Об этом свидетельствует и то, как по мере создания словаря менялось представление Э. К. Пекарского о задачах и принципах работы. Чрезвычайно интересно проследить, как в процессе работы над словарем (первые записи по якутскому языку Э. К. Пекарский сделал в 1881 г., первый выпуск его словаря увидел свет в 1904 г. в Якутске, а первый выпуск академического издания — в 1907 г. в Петербурге) менялись представления автора о том, какие именно сведения должны содержаться в словаре. Эдуард Карлович сам написал об этом в предисловии к «Словарю якутского, языка». Опираясь на его записи, мы постараемся обозначить основные вехи становления Э. К. Пекарского как ученого, акцентировать некоторые моменты, которые, возможно, иначе ускользнут от внимания читателя, находящегося вне лингвистического мира и не представляющего, насколько существенны обозначенные самим Э. К. Пекарским этапы его работы над словарем.
    Научная судьба Э. К. Пекарского без преувеличения поразительна: это путь, начатый изгоем, в политической ссылке, и приведший его в круг самых значительных петербургских ученых-востоковедов рубежа XIX-XX вв. Как пишет сам Эдуард Карлович, к первому знакомству с якутским языком его подтолкнули сугубо практические соображения: зная, что ему предстоит провести долгое время в этих краях, он хотел получить возможность общаться с жившими вокруг него якутами, которые тогда почти совершенно не владели русским языком. Он начинал с того, что, общаясь знаками со стариком-якутом, выяснял у него названия самых насущных вещей. Эти свои записи он пополнял и данными из других источников — опубликованных работ по якутскому языку и на якутском языке. Первых тогда было ничтожно мало, и, по оценке самого Э. К. Пекарского, они не принесли ему большой практической пользы; вторые представляли собою прежде всего тексты священных книг, переведенных на якутский язык. Обе эти стадии являются, в сущности, подготовительным, донаучным этапом «некритического» сбора материала, опирающегося на наивный опрос, при помощи которого можно выяснить только самые элементарные вещи, и на обработку чужих источников.
    Переломным моментом, вероятно, следует считать знакомство Э. К. Пекарского с якутско-русским словарем Бётлингка, причем словарь этот повлиял на него двояким образом: с одной стороны, благодаря своим достоинствам он во многом помог Пекарскому обрести научную базу для его занятий якутским языком, с другой стороны, недостатки этой книги, очевидные для Эдуарда Карловича, спровоцировали его на то, чтобы начать систематизировать свои собственные записи. Как пишет сам Пекарский, из словаря Бётлингка он почерпнул сведения по якутской грамматике, которых ему так не хватало при знакомстве с языком. В то же время именно внутреннее несогласие с Бётлингком побудило Пекарского заняться обработкой собранных им материалов: получив экземпляр этого словаря от своего товарища по ссылке, Пекарский стал дописывать на полях те слова, которые отсутствовали у Бетлингка, и, как он вспоминает, «очень скоро я должен был убедиться, что у Бётлингка нет массы самых обыкновенных слов и что мне не вместить требующиеся дополнения на полях его словаря». Именно в этот период работа над словарем начинает проводиться Э. К. Пекарским уже на определенной научной основе. Образна говоря, стадия «донаучного собирательства» сменилась этапом «научного земледелия»: Э. К. Пекарский стал систематизировать и целенаправленно пополнять свой словарь, уже не столько в практических, сколько в научных целях; в частности, он начал вводить в него сведения о происхождении слов. Такое принципиальное изменение отношения Э. К. Пекарского к своей работе стало возможно и благодаря тому, что к этому времени он был уже весьма сведущ в якутском языке и мог подходить к нему не с целью практического овладения, но уже как компетентный исследователь. Удивительно наблюдать, как человек, абсолютно неискушенный в науке, знакомство которого с якутским языком было в значительной степени принудительным, становится поразительно тонким ученым-языковедом, словарь которого и сто лет спустя остается наиболее цитируемым в научных кругах словарем якутского языка. Вдвойне познавательно это потому, что в судьбе Э. К. Пекарского, как в капле воды, отразилась часть истории науки, отобразилось то, как постепенно складывались основные принципы плодотворной научной работы с бесписьменными языками. Так, первые исследователи сибирских языков собирали небольшие словники, общаясь едва ли не знаками либо через посредство переводчиков-толмачей. Следующий этап освоения русскими местных языков связан с деятельностью православных миссий, с деятельностью тех священников, которые переводили Писание на языки народов Сибири. Работа эта часто не была научной, переводы нередко были далеки от совершенства, о чем мы скажем несколько слов чуть позже. Тем не менее в определенный период именно переводы Писания были едва ли не единственным доступным источником материалов по языкам коренного населения, причем касалось это не только православных миссий на территории Российской Империи, но и миссий других христианских конфессий, осуществлявших свою деятельность в Африке или Америке: можно говорить о феномене так называемых миссионерских грамматик или словарей, которые, не опираясь на какую-либо лингвистическую теорию, тем не менее были и остаются поразительно полными, точными и интересными, отмечающими такие языковые тонкости, мимо которых может пройти вполне квалифицированный исследователь. Неудивительно, в частности, что одним из ближайших сотрудников Э. К. Пекарского, имя которого стоит и на обложке «Словаря якутского языка», стал протоиерей Д. Д. Попов. Многолетнее проживание священников в языковой среде, их близкое знакомство с культурой и обычаями тех народов, среди которых они проповедовали Слово Божие, служили залогом успешного осуществления ими пастырского служения. [* В связи с этим хочется процитировать отрывок из бесед с вл. Антонием. Сурожским; «В жизни старца Силуана, о котором некоторые из вас знают или читали, есть рассказ о том, как он обсуждал миссионерскую деятельность с одним из русских епископов, живших на Востоке. Этот епископ был очень прям, очень убежден и очень фанатичен. И Силуан его спросил: как же вы стараетесь убедить, обратить в христианство людей, которые вас окружают? Тот ему ответил: я иду в буддийское капище и обращаюсь ко всем присутствующим, говорю им: то, что вы видите, все эти статуи — это идолы, это камни, это дерево, это ничто; бросьте, разбейте, поверьте в истинного Бога!.. Силуан ему говорит: а что с вами тогда случается? Миссионер ему отвечает: эти бесчувственные, безумные люди меня выкидывают из храма и бьют!.. Силуан ему говорит: а знаете, что вы могли бы достичь лучших результатов, если бы вы пришли в их храм, посмотрели, с каким благоговением эти люди молятся, как они чтут свою веру, позвали бы нескольких из них посидеть на лестнице снаружи и сказали бы: расскажите мне о вашей вере...» [Митрополит Антоний Сурожский. Человек. Киев, 2005. С. 109].] И это во многом не только; компенсировало отсутствие у них специальных лингвистических знаний, но и было гораздо более ценным опытом, позволявшим им лучше понимать те особенности менталитета, те представления о человеке и окружающей действительности, которые находят свое отражение в языке. Надо сказать, что те же самые преимущества погружения в языковую среду (только уже не по своей воле) получил и Э. К. Пекарский, проведший в Якутии 24 года.
    Тем не менее, как мы уже упоминали выше, переводы Писания часто оказываются не вполне надежным языковым материалом — прежде всего потому, что это переводные тексты, причем задача перевода становилась неимоверно сложной, поскольку в евангельских текстах содержится множество реалий и понятий, чуждых языку, на который выполнялся перевод, а сам перевод сделан людьми, для которых язык не был родным. Вследствие этого переводы могли оказаться непонятными для тех людей, ради которых и была предпринята эта работа. Об этом пишет и сам Пекарский в предисловии к словарю: «Напр., выражение: возвел очи горе переведено через харахтарын ӱсä кöтöхтö, что по-якутски, если бы только подобное выражение могло иметь место, означало бы: взявши в руки свои глаза, он поднял их вверх».
    Пишет Пекарский и о том, что из-за таких нелепостей и ошибок перевода он в дальнейшем пожалел о своем стремлении использовать при работе над словарем как можно больше текстов Писания на якутском языке: «Признаюсь, что ближайшее знакомство со сказочным и песенным языком заставило меня пожалеть о том времени, которое я употребил на штудирование переводов св. книг...». Таким образом, в этот период своей деятельности Эдуард Карлович уже достаточно хорошо ориентировался в якутском языке. Если вначале, на стадии своего знакомства с якутским, он был не в состоянии определить качество используемых им материалов, то впоследствии он уже мог подвергнуть их критической оценке. Вместо переводных текстов он теперь обращает все свое внимание на оригинальные фольклорные тексты. Этому этапу находится соответствие в развитии полевой лингвистики: в отечественном североведении никогда не прерывалась традиция записи фольклорных текстов, которые в дальнейшем давали материал для написания грамматик, но также и публиковались отдельными изданиями как материалы, обладающие высокой научной ценностью. Интересно, что и современная лингвистика в целом, закалившись в различных теоретических перипетиях, наконец, декларирует в качестве передовой идеи ориентацию на оригинальные тексты: приходит осознание того, что именно текст является единственной данной нам языковой реальностью, и изучая тексты, мы можем получить максимально объективные результаты. Таким образом, принципы Э. К. Пекарского, начавшего работу над «Словарем якутского языка» более чем сто лет назад, оказываются созвучны двум важнейшим современным тенденциям развития лингвистической науки: 1) опоре на оригинальные тексты; 2) необходимости соединения лингвистики с другими дисциплинами, изучающими культуру и общество, прежде всего с этнографией и историей.
    Этот уникальный Словарь стал трудом всей жизни Эдуарда Карловича Пекарского — трудом, определившим дальнейшую судьбу своего создателя: грандиозная работа была по достоинству оценена в академических кругах Петербурга, которые не только организовали издание словаря на средства Академии наук, но и способствовали возвращению Э. К. Пекарского в столицу.
                                                                               II
    В этом разделе мы хотели бы, по необходимости кратко, затронуть интереснейшую тему — своеобразие якутского языка, рассказать о его обособленном положении в семье родственных ему и относительно близких друг другу в генетическом отношении тюркских языков, о его древних более или менее глубоких контактах с соседними языками — контактах, придавших якутскому языку исключительную оригинальность и неизъяснимое лингвистическое очарование.
    Тюркские языки, и якутский в частности, восхищают удивительно красивой прозрачностью, логичностью и четкостью своей структуры. В них трудно найти исключения из правил — а ведь в некоторых языках исключений больше, чем правил. Каких-то типов склонения или спряжения, каких-то неправильных глаголов, грамматических аномалий в них просто не найти!
    Согласно справочному изданию «Языки мира», всего на лингвистической карте представлено 39 современных тюркских языков; в том же издании дается краткое описание 15 «древних и старых письменных» тюркских языков [Языки мира 1997].
    Нередко тюркскую языковую общность включают в более крупную генетическую группировку — в алтайскую языковую семью, куда наряду с тюркскими относят монгольские и тунгусо-маньчжурские, а иногда также корейский и японский. Взаимное родство алтайских языков требует еще серьезного обоснования. Но бесспорно, что какова бы ни была интерпретация отношений между алтайскими языками (либо родство, либо «сродство», либо и то и другое), тюркские языки по многим признакам ближе стоят к монгольским, нежели к тунгусо-маньчжурским. В то же время и у последних совершенно очевидны очень глубокие и древние связи с языками монгольскими.
    Тюркская семья языков возникла сравнительно недавно — вряд ли существенно больше двух тысяч лет назад (а то и меньше). Образовалась она в результате постепенного расхождения диалектов тюркского праязыка, причем наиболее вероятной причиной такого расхождения было заимствование тюркского языка нетюркскими по языку народами. По-видимому, аналогичным путем распространялась в Европе народная латынь — язык римских воинов дружно осваивали жители Пиренейского полуострова, галлы, жившие на территории нынешней Франции, предки румын и молдаван и т. д. Такое формирование языковых семей (или же их ветвей) способствует тому, что относящиеся к ним языки напоминают, образно говоря, совокупность произвольно разбросанных предметов. Иначе формировалась, например, финно-угорская или же тунгусо-маньчжурская языковые общности: они возникли в результате освоения носителями праязыка новых территорий и постепенного ослабления связей между разошедшимися в пространстве этническими группами (носителями разных диалектов). Распространение таких языков напоминает разделяющуюся на несколько рукавов реку, и классификация их, как давно было замечено, подобна дереву, более или менее ветвящемуся.
    Носители гипотетического пратюркского языка жили в Центральной Азии к северу от Китая и пришли в движение, стали «пассионарными» (по Л. Н. Гумилеву) в хунскую эпоху (II в. до н. э. — II в. н. э.). Вероятно, тюрки были одним из наиболее активных компонентов хуннского военно-этнического союза, агрессивные устремления которого через некоторое время в полной мере испытала на себе не только цивилизованная Азия (в основном Китай), но и Европа.
    История языковой тюркизации Евразии сводилась к тому, что большое число автохтонных народов, завоеванных сравнительно малочисленными тюркоязычными группами, быстро и легко меняло свой исконный язык на тюркский. Легкость языковой тюркизации феноменальна — достаточно сказать, что индоевропейцы по неведомым причинам были большими «стихийными патриотами» своих языков, тем не менее известно не так уж мало примеров перехода с индоевропейского языка (тохарского, некоторых иранских, армянского, греческого) на тот или иной тюркский: это относится соответственно к уйгурскому в Синьцзяне (Восточном Туркестане), узбекскому и туркменскому в Средней Азии, турецкому в Малой Азии. Последним и весьма ярким примером такого рода является переход на якутский язык части русских «индоевропейскоязычных» крестьян в Олёкминском районе Якутии — имеется и виду субэтническая группа, именуемая по-якутски бааһынай (< русск. пашенный). Е. И. Убрятова характеризует языковую ситуацию в этом районе в начале второй половины прошлого века следующим образом: «Из особенностей языка якутов Олекминского р-на можно отметить в лексике сильное влияние русского языка. Население здесь смешанное. Рядом с якутскими селами расположены села так называемых бааhынай. Это потомки поселенных здесь пашенных крестьян и государственных ямщиков, некогда описанных В. Г. Короленко. Взаимодействие русского и якутского языков здесь привело к тому, что теперь в Олекминском районе можно найти якутов с родным языком якутским, якутов с родным языком русским, русских с родным языком якутским (подчеркнуто нами. - А. П., А. У.), русских с родным языком русским» [Убрятова 1960а: 19].
    Якутский язык вместе с близким к нему долганским — как и очень далекий от них чувашский — выглядят в тюркской языковой семье своего рода «белыми воронами». «По степени отдаленности от родственных наречий якутский язык можно сопоставить только с чувашским» [Самойлович 1916: IV].
    На наш взгляд, в немалом количестве языковых семей имеются такие языки, которые некогда по тем или иным причинам (обычно контактного характера) существенно отклонились от общего вектора развития генетической языковой общности. Характерно, что при этом они, как правило, сохраняют некоторые весьма архаичные особенности, исчезнувшие в других родственных им языках. Такого рода отклонение (девиация) в рамках языковой семьи не позволяет отнести подобный язык к той или иной ее ветви, так что он является в ней изолированным. Разумеется, степень девиации бывает разной: в принципе все родственные между собой языки образовались в результате девиации, которую в компаративистике принято называть дивергенцией (т. е. постепенным накоплением взаимных отличий), однако позволим себе терминологически развести собственно дивергенцию, происходящую не в последнюю очередь в силу относительно медленного внутреннего изменения языка, и девиацию — обусловленное, как правило, контактным влиянием резкое удаление языка по некоторым существенным признакам от своего генетического прототипа. Примерами языковой девиации могут быть маньчжурский и его средневековый предшественник чжурчжэньский в составе тунгусо-маньчжурской языковой семьи, ительменский в составе чукотско-камчатской, саамский в составе финно-угорской, возможно, армянский и албанский в составе индоевропейской.
    Отличительным свойством языковой девиации выступает ее «всеуровневость», т. е. девиация проявляется и в фонологии — как в синхронной (современной), так и в диахронической (исторической), и в грамматике, и в лексике. Кстати, аналогичным образом «всеуровневость» выступает главным признаком языкового союза (языковой союз — объединение нескольких неродственных или родственных между собой языков, в силу территориальной смежности интенсивно заимствовавших или заимствующих друг у друга те или иные структурные особенности и материальные элементы. Такой процесс сближения языков в ситуации контакта обозначается термином «конвергенция», противоположным по смыслу термину «дивергенция»).
    По сути, девиация и конвергенция — две стороны одной медали: девиационные языки, занимающие изолированное положение внутри языковых семей, возникают, как нам представляется, прежде всего за счет контактов с другими языками — контактов, достаточно интенсивных для того, чтобы изменить вектор развития языка, определяемый его генетической принадлежностью.
    Якутский, действительно, стоит особняком в семье тюркских языков. Перечислим наиболее яркие из его отличий — они проявляются, как и должно быть в девиационном языке, на всех языковых уровнях (в звуковом строе, в грамматике и в лексике).
    Если говорить о своеобразии якутского языка в отношении звукового строя, то прежде всего необходимо отметить следующее.
    1. Наличие в нем набора среднеязычных согласных фонем (ч, дь, нь, ль, й, й назальный). Как принято считать, якутский назальный й имеет соответствие в языке (языках) тюркских рунических памятников; кроме якутского, этот звук встречается из современных тюркских только в тофаларском и тувинском языках, которые сохранили его как наследие, по-видимому, пратюркского языка. Набор среднеязычных согласных отличает якутский от большей части остальных тюркских языков; судя по имеющимся описаниям фонологических систем, среднеязычные согласные характерны для очень близкого к якутскому долганского языка, а также для тофаларского (близкого родственника тувинского); есть среднеязычные в азербайджанском, саларском, сарыг-югурском языках. Существенно, что среднеязычные фонемы имеются во многих языках восточнее Урала, в частности в тунгусо-маньчжурских. Среднеязычные обладают удивительной устойчивостью: они могут «мигрировать» из «побежденного» языка в «язык-победитель»; невольно возникает мысль о былом переходе какой-то части тунгусов на якутский язык, обогатившийся в результате серией среднеязычных согласных. По этому поводу читаем у Е. И. Убрятовой:
    «Очень интересно также и появление среднеязычных смычных согласных, которых, как правило, нет в фонетической системе большинства других тюркских языков.
    Но наличие среднеязычных смычных согласных, симметричность системы смычных согласных вообще и слабое развитие проточных согласных — характерные черты консонантизма большинства тунгусо-маньчжурских языков (эвенкийского, эвенского, негидальского, орочского, удэйского, нанайского). И хотя слов эвенкийского (и эвенского) происхождения в якутском языке немного, все же, по-видимому, смещение в системе согласных якутского языка произошло именно под влиянием тунгусо-маньчжурских языков (и в первую очередь эвенкийского)» [Убрятова 1960а: 68-69].
    2. Отсутствие в нем звуков ш, з, имеющихся в большей части тюркских языков (з отсутствует в чувашском; в языке барабинских татар согласный з употребляется «ограниченно — в определенных позиционных условиях и в заимствованиях» [Языки мира 1997: 200]), в саларском, сарыг-югурском, тофаларском, тувинском и в чулымско-тюркском языках з не имеет фонематического статуса [Там же: 338, 347, 374, 385, 492]. Для якутского языка Е. И. Убрятова находит объяснение «выпадения» звуков ш и з в эвенкийском влиянии [Убрятова 1960б: 10]; возможно, это правильное решение, хотя, надо сказать, в целом для сибирских языков, за исключением тюркских и монгольских, эти звуки нехарактерны.
    3. Звуки с и һ в нем существуют как позиционные варианты одной фонемы (һ бывает только между гласными, с в этой позиции недопустим (впрочем, есть крайне редкие исключения); в словаре Э. К. Пекарского интервокальный с встречается постоянно, но это совершенно условное написание, за которым стоит фарингальный звук һ). Е И. Убрятова в этой связи пишет: «Появление в якутском языке һ, вероятно, связано с общей перестройкой системы проточных согласных, которая была вызвана воздействием эвенкийского языка... Выпадение ряда проточных (з, ж, ш) сделало естественным включение в эту систему фарингального һ для противопоставления с, что было характерным для эвенкийского языка» [Убрятова 1960а: 74].
    4. Наличие в нем сложных правил ассимиляции и диссимиляции согласных, при этом ассимиляция возможна не только прогрессивная (маска 'на дереве' < мае + = га), но и регрессивная (тахсыы 'выход' < таҕыс + = ыы), и прогрессивно-регрессивная (аппар 'моей лошади' < ат + = бар) [Убрятова 1972: 574)]. «Особенно своеобразный характер придает якутской фонетике сильно развившееся в ней явление обратного уподобления (ассимиляция) согласных; представителя любого турецкого племени должны прямо озадачить такие формы, как аппар «моему коню», аккыттан «с твоего коня», образованные от общепонятных форм ат-ы-м «мой конь» и ат-ы-ӈ «твой конь»» [Самойлович 1916: V-VI]. Наличие регрессивной и прогрессивно-регрессивной ассимиляции подтачивает агглютинативную сущность якутского языка, поскольку граница между морфемами в словоформе нередко становится не столь явной; примером может быть ряд словоформ, частично только что приведенных: ат 'лошадь', акка 'лошади', аппар 'моей лошади'. Ничего подобного, во всяком случае, в таких масштабах, нет ни в монгольских языках, ни в эвенкийском, поэтому можно предполагать, что здесь мы видим результат воздействия на праякутский некоего неизвестного и давно исчезнувшего языка, оставившего свой вполне отчетливый след в лексике и даже, вероятно, в морфологии (см. об этом ниже).
    5. Наличие в нем дифтонгов (ыа, иэ, уо, үө); другим тюркским языкам, кроме долганского, дифтонги на фонемном уровне несвойственны. Отметим, что в эвенкийском языке дифтонгов нет.
    Весьма своеобразные законы сочетания звуков в слове (фонотактика) и не менее оригинальные исторические звуковые изменения в якутском языке привели к тому, что многие тюркские по происхождению слова далеко не сразу, а то и вряд ли вообще могут восприниматься как тюркские, например, тувинцами, казахами, татарами или турками. Вместе с тем в силу тех же обстоятельств огромное количество слов, заимствованных якутским в разное время из разных языков, осваивалось быстро и легко и воспринималось как безусловно своё, а не чужеродное. Иногда нелегко бывает узнать русский прототип в каком-либо якутском заимствованном слове, приведем ряд характерных примеров: мälбäр 'медведь' (из «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского; как было уже сказано выше, это, по нашему мнению, сильно измененное русское слово «медведь»), нjадырал 'генерал', орососпо 'Рождество', олбуор 'двор', лук (лук маc) 'дуб' (эти четыре слова взяты из «Краткого русско-якутского словаря», составленного Э. К. Пекарским (Петроград, 1916)), буоhа ~ муоhа 'вожжа; вожжи', хаhаас 'запас, запасы', хартыыhа 'горчица', истии 'щи из кислой капусты', дьааhык 'ящик', дьууппа 'юбка', быраабыла 'правило', бырааhынньык 'праздник', дьаарбаҥка ~ дьаарбаҥ 'ярмарка', чүмэчи 'свеча' (все эти слова приведены по «Якутско-русскому словарю» (М., 1972); далее, если отсутствует ссылка, то якутская лексика дается именно по этому словарю), хобордоох 'сковорода', сылабаар 'самовар' (два последних примера заимствованы из «Краткого грамматического очерка якутского языка» [Убрятова 1972: 603]). Замысловатые звуковые трансформации некогда претерпели в якутском языке русские имена: Дарабыан 'Илларион', Куома 'Фома', Намыын 'Наум', Сэлипиэн 'Ксенофонт', Алаапыйа 'Агафья' (см. «Краткий русско-якутский словарь» Э. К. Пекарского). В некоторых случаях заимствование из русского языка трудно определимо по причине существенного изменения значения на якутской почве, например: харчы 'деньги' (< русск. харчи 'еда, пища'), холуода 'дверная рама' (< русск. колода), кирилиэс 'лестница' (< русск. крыльцо), мөһөөх 'сто рублей' (< русск. мешок), биристээҥки 'перчатки' (< русск. перстянки) (три последних примера взяты из очерка [Убрятова 1972: 603]).
    Грамматическая девиационность якутского языка в сравнении с другими тюркскими проявляется прежде всего в отсутствии родительного падежа.
    На наш взгляд, есть достаточные основания считать, что родительный надеж в якутском языке исчез под влиянием эвенкийского, в котором, как и в якутском, для выражения посессивных отношений между двумя именами существительными используется изафет (например: якут, киһи таба-та 'олень человека', букв, 'человек олень-его'). Следует подчеркнуть, что родительный падеж свойствен всем монгольским языкам, так что монгольское влияние на якутскую грамматику в данном случае исключено. Есть родительный падеж и во всех тюркских языках (в том числе и в древних), за исключением якутского, а также долганского, так что говорить о консервации им(и) древнего «безродительного» состояния не представляется возможным (тем более что в самом якутском есть подобие родительного падежа в изафетных конструкциях типа Саха республикатын Санкт-Петербургдааҕы бастайааннай бэрэстэбиитэлистибэтэ 'Постоянное представительство республики Саха в Санкт-Петербурге'). Таким образом, наиболее вероятное объяснение отсутствия в якутском языке родительного падежа, — это влияние на него эвенкийского языка, причем влияние это следует относить к временам очень давним, т. е. к периоду интенсивных обоюдных (а не односторонних, как в наше время) контактов на той сравнительно небольшой территории, на которой продвигавшиеся на восток русские люди в начале XVII в. застали предков нынешних якутов.
    Е. И. Убрятова полагала, что якутская форма совместного падежа («аффикс -наан при терминах родства, аффикс -лыын в остальных случаях») заимствована из эвенкийского [Убрятова 1960б: 10-11].
    Е. И. Убрятова считала также, что под влиянием эвенкийского языка в якутском произошло «переосмысление местного падежа в частный (аффикс -та)» [Там же: 10]. Действительно, эвенкийский винительный неопределенный падеж в какой-то степени напоминает своим употреблением якутский частный. Однако последний, в отличие от эвенкийского, представляет собой «форму прямого дополнения при сказуемом, выраженном повелительным наклонением» [Убрятова 1972: 577]. (В целом особое падежное оформление объекта при императиве свойственно, например, самодийским языкам, где в этой функции выступает номинатив.) Точное семантическое и формальное соответствие имеет якутский частный падеж в тофаларском языке, о чем пишет В. И. Рассадин [1978: 40-41]. По мнению Валентина Ивановича, «в таких изолированных языках, как тофаларский и якутский, это архаичное выражение партитивности показателем -dа могло законсервироваться и дожить до наших дней» [Там же: 41-42]. Если бы частный падеж из всех тюркских языков был только в якутском, то можно было бы считать, что он появился под эвенкийским влиянием. Однако существование аналогичного падежа в тофаларском заставляет нас рассматривать наличие частного падежа в якутском не как инновацию, развившуюся под влиянием эвенкийского языка, а как относительно архаичное явление, сохранившееся лишь в двух тюркских языках (а также в долганском).
    В якутском языке произошло существенное изменение в падежной системе: функции местного падежа принял на себя дательный (оҕолор-го 'детям', ойуур-га 'в лесу, в лес'). Дательно-местный падеж характерен для монгольских и тунгусо-маньчжурских языков. Можно предполагать, что якутский в этом случае подвергся воздействию со стороны либо эвенкийского, либо какого-то монгольского языка.
    По-видимому, под эвенкийским влиянием была расширена семантика якутского винительного падежа, который в результате приобрел значения винительного места и винительного времени («пройти столько-то километров», «пролежать, болея, столько-то времени»).
    Якутскому языку (а также очень близкому к нему долганскому) свойственна отсутствующая в других тюркских конструкция именного отрицания. Приведем пример: таба-та суох 'без оленя, «безоленный», не имеющий оленя (оленей)'. По всей видимости, якутское именное отрицание получило оформление под эвенкийским влиянием (перпой высказала мнение о заимствовании данной якутской конструкции из эвенкийского языка Е. И. Убрятова [1960б: 10]). Имя отрицания суох сочетается в этой конструкции не только с именами существительными и личными местоимениями, но также с прилагательными (харата суох 'не черный', улахана суох 'небольшой'). Два последних примера взяты из краткого грамматического очерка Е. И. Убрятовой; отметим, что аффиксы -та и -а в такой конструкции Елизавета Ивановна, как и все другие специалисты по якутскому языку, считала показателями принадлежности 3-го лица ед. числа [Убрятова 1972: 580]. Однако то, что в якутском языке в конструкции именного отрицания выступает не притяжательный показатель 3-го лица, наглядно видно в таких формах, как миигинэ суох 'без меня', эйигинэ суох 'без тебя' и т. д.; ср. также примеры из словаря Э. К. Пекарского: аҕабына суох 'без моего отца', аҕабытына суох 'без наших отцов' (жирным шрифтом обсуждаемые здесь аффиксы в конструкции именного отрицания выделены нами. — А. П., А. Ю.).
    В якутском (и долганском) имеется деепричастие предшествующего действия на -ан, заимствованное, возможно, из какого-то монгольского языка (ср. бурятское и халха-монгольское «слитное» деепричастие с показателем -н) — во всяком случае, во всех остальных тюркских языках такого или близкого по форме и значению деепричастия нет, как нет и в якутском имеющегося во всех иных тюркских языках деепричастия на -(ы)п, по своему употреблению аналогичного якутскому деепричастию на -ан. Сама идея о монгольском происхождении якутского деепричастия на -ан не нова: ее высказывали (или поддерживали) и В. Раллов, и Г. Рамстедт, и М. Рясянен, и С. Калужиньский.
    Монгольское происхождение имеет и якутское деепричастие на -аат — оно «выражает действие, непосредственно предшествующее главному» [Там же: 584] (ср. бурятское и халха-монгольское «разделительное» деепричастие на -аад).
    Те формы, которые специалисты по якутскому языку, следуя тюркологической традиции, именуют условным наклонением («если ...») и условно-временным наклонением («если..., ...», «когда..., ...»), тунгусоманьчжуроведы без колебаний назвали бы деепричастиями. По-видимому, и само появление в якутском языке условно-временного наклонения (условно-временного деепричастия) не обошлось некогда без эвенкийского влияния: указанная якутская форма по своему значению очень близка двум эвенкийским деепричастиям: условно-временному постоянно разно-субъектному деепричастию на -рак- и односубъектному условно-временному деепричастию на -ми.
    Скорее всего, заимствованием из монгольских языков можно объяснить появление в якутском несвойственного другим тюркским языкам повелительного наклонения отдаленного будущего времени (якут, бар- 'идти, уходить' — бар-аар 'иди, уйди потом', ср. халха-монгольск. яв- 'идти, ехать' — яв-аарай 'иди(те) потом'). Происхождение весьма оригинальной формы императива на -аар неоднократно привлекало внимание тюркологов (О. Бётлингк, В. Радлов, Е. И. Убрятова), но этимологии предлагались исключительно на тюркской почве. Интересно, что и в эвенкийском языке есть формы отдаленного будущего времени повелительного наклонения (подробно о них см. в работе [Хасанова 1936]), однако формально показатель 2-го лица ед. и мн. числа (-даави, -даавар) не имеет к соответствующему по семантике якутскому аффиксу -аарай никакого отношения.
    Как видим, контактировавшие с якутским языки как бы поделили между собой «сферы грамматического влияния»; эвенкийскому «досталось» главным образом имя существительное, а монгольскому — большей частью глагол.
    В дополнение нам хотелось бы привести еще одну ссылку на работу Е. И. Убрятовой, касающуюся контактных связей якутского языка: «...в грамматическом строе якутского языка, тюркского в своей основе, есть явно нетюркские элементы. Некоторые из них могут быть отнесены к воздействию тунгусо-маньчжурских языков (совместный и частный падежи, личное оформление деепричастий, оформление словосочетания, выражающего отрицание обладания), другие — к монгольским языкам (оформление однородных членов предложения числительным икки 'два', словообразование образных и звукоподражательных глаголов и пр.). Это заставляет сделать предположение, что было время, когда предки якутов, эвенки и какое-то монголоязычное племя жили в непосредственной близости и были взаимно многоязычны. Что это многоязычие было и у тюркоязычного племени — предка якутов — говорит, кроме указанных выше особенностей грамматического строя, и наличие в якутском языке большого числа монгольских глагольных основ» [Убрятова 1960а: 11].
    Лексические отличия якутского от других тюркских языков весьма значительны. В. В. Радлов считал даже, что лишь треть якутских слов имеет тюркское происхождение, треть — монгольское, а еще одна треть пришла из какого-то неизвестного источника. В настоящее время соотношение этих трех блоков представляется несколько иным, к тому же никак нельзя не учитывать большого количества лексических заимствований из русского языка. Однако лексических монголизмов в якутском языке много, причем, как подчеркивает Е. И. Убрятова (см. цитату в предыдущем абзаце), в нем имеется «большое число монгольских глагольных основ». Отметив, что можно привести «только один пример заимствованного эвенкийского глагола в якутском языке: второй компонент парного глагола ытаа-соңоо- 'рыдать', самостоятельно не употребляющийся» [Убрятова 1960а: 11], Е. И. Убрятова пишет: «...монгольских глаголов в якутском языке очень много. Существуют они на равных нравах с тюркскими глагольными основами. Причем с глагольными основами в якутский язык вошло монгольское внутриглагольное и отглагольное словообразование. Это могло случиться только при длительном взаимном двуязычии» [Там же: 11]. И далее Елизавета Ивановна вполне аргументированно пишет о том, что на территории Усть-Алданского района, т. е. там, где распространено так называемое аканье, некогда «проживала какая-то монголоязычная группа населения» [Там же: 42].
    Г. В. Попов пишет по поводу заимствований:
    «Заимствованная лексика в якутском языке занимает почти третью часть корневых и неразложимых основ.
    Самыми многочисленными являются монгольские заимствования. Они составляют, по нашим данным, около 28,7 % якутских корневых и неразложимых основ» [Попов 1986: 73].
    Любопытно мнение Г. В. Попова о якутских словах неизвестного происхождения Таких слов он насчитал более 600 («10% общего числа корневых и неразложимых основ»). При этом Г. В. Попов считает, что «основная масса слов неизвестного происхождения в современном якутском языке редкоупотребительна или вовсе не употребительна и представлена архаизмами или узколокальными диалектными словами, то есть стоит вне пределов современного литературного языка. И поэтому в результате учета сравнительных штудий якутской лексики и собственных дополнительных изысканий по так называемым словам неизвестного происхождения мы ставим на повестку дня вопрос о снятии данной проблемы, так как она возникла в дореволюционное время как результат недостаточной изученности якутской лексики в сравнительно-историческом плане» [Там же: 89].
    Мы бы воздержались от столь категоричного суждения относительно слов неизвестного происхождения в якутском языке. «С повестки дня» этот вопрос не снимается хотя бы потому, что некоторые весьма употребительные, вовсе не периферийные и не «узколокальные диалектные слова» в якутском языке не имеют удовлетворительной этимологии. Назовем лишь несколько наиболее ярких: дьиэ 'дом', дьахтар 'женщина', оҕо 'ребенок', олоҥхо 'олонхо (якутский героический эпос)', баттах 'волосы (на голове); кожа, шерсть (на голове домашнего животного, зверя); кожа с перьями (на голове птицы)', мас 'дерево', өрүс '(большая) река', батас 'пальма (старинное холодное оружие в виде большого ножа, насаженного на длинную рукоятку)', маҥан 'белый', буруо 'дым', ардах 'дождь', бэс 'сосна', отон 'брусника; ягода вообще', тыы 'ветка (маленький легкий якутский челн)', хайыһар 'лыжи', таба 'олень' (принято считать, что слово это связано по происхождению с названием верблюда в тюркских и монгольских языках, однако, скорее всего, это не более чем остроумное заблуждение — хотя бы потому, что название верблюда (тэбиэн) у якутов есть, причем заимствовано оно у монголов; к тому же якутское слово таба обозначает не только домашнего оленя, но и дикого — трудно себе представить, что предки якутов могли перенести название такого домашнего животного, как верблюд, на дикого северного оленя), тайах (й носовое) 'лось', куобах 'заяц', суор 'ворон', кутуйах 'мышь', кулу 'дай', кини 'он', ити 'этот', төһө 'сколько?' туох 'что?', гын- 'делать, поступать' (в такой якутской фразе как Тугу гынаҕын! 'Что делаешь?' исконно тюркскими являются только аффиксальные морфемы; глагол гын- формально интересен тем, что это единственное якутское слово, начинающееся звуком г, — приведенные в словарях заимствования из русского (герой, гимнастка, глобус.) совершенно не освоены якутским языком фонетически; семантически глагол гын- соответствует эвенкийскому н'экэ-, эвенкийская конструкция -даа-ви/-вар н'экэ- 'собираться ...' и якутская -аары гын- с аналогичным значением имеют, по-видимому, неслучайное сходство; заслуживает внимания также тот факт, что в обеих конструкциях употреблено целевое деепричастие.
    Среди слов неизвестного происхождения есть семантически весьма своеобразные, на иные языки, в том числе и на русский, они переводятся описательно — при помощи нескольких слов: куйаар 'бескрайняя даль, бескрайний простор; безвестная даль', тааҥ 'надледная вода', дьэргэлгэн 'спектр отраженных от снега весенних солнечных лучей (видимый в воздухе в ясную погоду)'.
    С неидентифицированным источником заимствований в якутском языке связана не только лексика, но и некоторые немногочисленные, однако весьма существенные особенности фонетики и морфологии. Нет, скажем, ясности с причиной появления дифтонгов, а также регрессивной ассимиляции согласных. Не может считаться решенным вопрос о появлении элемента -(и)ги- в личных местоимениях (миигин 'меня', эһиги 'вы' и т. п.).
    Крайне интересен тот факт, что «подавляющее большинство якутских заимствований из тунгусо-маньчжурских языков — это имена существительные. Они составляют более 80% всех тунгусо-маньчжурских элементов якутского языка (почти 220 слов из 250)» [Попов 1986: 60]. Если говорить точнее, то «тунгусо-маньчжурскими элементами» выступают слова почти исключительно эвенкийского происхождения.
    Таким образом, эвенкизмы и монголизмы в якутском языке распределены на грамматическом и лексическом уровнях удивительно сходным образом: якутские Эвенкизмы явно тяготеют к имени существительному, в то время как намного более многочисленные монголизмы «предпочитают» глагол. Впрочем, такая «преференция» относится в большей степени к морфологии, поскольку среди заимствованных якутских имен существительных доля монголизмов не так уж мала.
    Интересно, что при языковом смешении (примерами могут быть язык медновских алеутов, язык мичиф в Канаде), а также при речевом смешении, которое ныне модно называть смешением кодов, обнаруживается в чем-то сходная избирательность: так, в медновском алеутском все грамматические категории имени имеют алеутское происхождение [Головко 1997: 120], в глаголе же категории лица-числа и времени-наклонения «передаются русскими по происхождению морфологическими показателями» [Там же: 122]. Далее Е. В. Головко пишет: «Однако лексика неравномерно распределяется по частям речи. Абсолютное большинство глагольной лексики унаследовано из алеутского языка. (...) Процент существительных, унаследованных из русского языка, значительно выше, хотя и меньше половины» [Там же: 124].
    Наше внимание привлекло отмеченное впервые С. Калужиньским заимствование из эвенкийского языка вовсе не периферийного по семантике слова ǯэγиҥ 'левый' |Каłużyński 1961: 39]. В якутском оно существует на правах синонима слова хаҥас, употребляющегося в словосочетаниях, аналогичных тем, в которых встречается в речи слово ǯэγин: хаҥас илии ~ ǯэγин илии 'левая рука', хаҥас өттө ~ ǯэγин өттө 'левая сторона', хаҥас киһи ~ ǯэγин киһи 'левша'. Лингвистическая интрига заключается в том, что в принципе не очень склонное заимствоваться слово со значением 'левый' проникло сначала из монгольского источника в тунгусо-маньчжурский праязык (т.-м. ǯэγин 'левый', ср. письм.-монг. ǯэγgün 'левый; восток, восточный'), а затем, спустя 1000-1500 лет, было заимствовано, правда, в качестве синонима из эвенкийского языка в якутский.
    В целом же заимствованная в якутский язык (особенно в его диалекты, см. [Диалектологический словарь... 1976]) эвенкийская лексика не только немногочисленна (что уже неоднократно отмечалось), но и далека от базисного лексического ядра — в основном это весьма специфические культурные слова, например, куйаабыл 'сачок для сбора ягод' (< эвенк, гуйаавун 'биток (конусообразная берестяная посуда для] сбора ягод — голубики, черники, брусники — путем обивания их краем битка)' [Сравнительный словарь... 1975: 168]), ньамарҕана 'трехгодовалый олень' (< эвенк. н'ооγаркана 'олень-бык (3-4 лет)' [Диалектологический словарь... 1976: 178, 181], [Сравнительный словарь... 1975: 641]), куйукта '1) личинка насекомого (обычна овода) под кожей животного; 2) свищ, червоточина (на шкуре)' (< эвенк. куйиикта '1) личинка (овода); 2) отверстие (на коже оленя — от личинок овода); 3) шкура (с дырками от личинок овода)'), лабыкта 'ягель (олений мох); ягельник' < эвенк, ланикта 'ягель', маамыкта 'аркан (для ловли оленей)' (< эвенк, маавут 'аркан'?), а также термины, заимствование которых из эвенкийского языка в якутский было обусловлено адаптацией предков якутов к новым для них географическим условиям: дьэбэ 'жидкая, вязкая грязь; топь' (ср. также лээби 'болото, топь') < эвенк, лэвээ ~ лэбээ 'топь, трясина, болото', дьэбэрэ 'глубокое, вязкое болото; болотный' < эвенк. дэвээрээ 'болотистое место; болотистый'; дьааҥы 'скалистые горы, гольцы; каменная гряда': < эвенк. jаң 'сопка-голец (с не тающим снегом на вершине), гора (безлесная)'.
    Можно говорить о том, что при немногочисленности и периферийности лексики, заимствованной из эвенкийского языка в якутский, историческое влияние эвенкийского языка на звуковой строй и грамматику якутского языка весьма заметны (примеры такого влияния приведены выше).
    Хотелось бы особо подчеркнуть, что якутский язык принципиально отличается, например, от эвенкийского или, скажем, юкагирского, кетского и многих других «дорусских» языков Сибири (за исключением тюркских и бурятского) тем, что в нем есть слова с весьма абстрактными значениями, такими, например, как 'вещь; вещи, имущество' (мал), 'причастность к чему-либо, участие в чем-либо' (кытык), 'характер, нрав, поведение' (майгы), 'возможности; возможность; способность' (кыах), 'значение, значимость, важность' (суолта), 'воздействие чужого примера; почин, начинание, инициатива' (көх), 'пример' (холобур), 'свобода, воля, независимость; свободный, вольный, независимый' (көҥүл), 'надежда' (эрэл), 'порицание, выговор; осуждение' (сэмэ), 'пренебрежение; пренебрежительность' (сэнэбил), 'коварство' (уодаһын), 'сожаление' (харыһык), 'исследовать, изучать; распознавать, определять' (чинчий-).
    На другом лексическом полюсе якутского языка находится нечто противоположное — так называемые образные слова, резко отличающиеся от основного массива слов предельно конкретной «изобразительной» семантикой. Приведем примеры: кэкэй- '1) напряженно выпрямлять шею; 2) сидеть согнувшись и опустив голову (обычно о хрупких и длинношеих детях)', сонтой- 'иметь большой мясистый нос', быгдай- 'иметь приподнятые широкие плечи и очень короткую шею', быдай- 'выпячивать, выставлять живот (о низкорослом человеке)', мэрбэй- 'напряженно растягивать губы, опуская углы книзу (собираясь заплакать)', дьоппой- 'вытягивать губы трубочкой', мэрэй- 'иметь широкое плоское лицо с широко растянутым ртом', мөлөөрүй- 'медленно поворачивать удлиненное выпуклое лицо', мадьардаа- 'энергично вышагивать слегка кривыми ногами', малахаччый-, малаҕалдьый- 'делать быстрые и резкие движения, бросаясь в глаза широким и полным лицом', талкый- 'бесцельно и неумело возиться (с каким-либо механизмом, например, бесконечно лязгать затвором ружья)', сур 'подражание звуку, возникающему при моментальном обвале, провале, скольжении сыпучих тел, с силой проносящегося, пролетающего предмета', талыр 'резко обрывающийся дробный стук небольшого деревянного предмета', дьип (дьип гын-) 'со стуком плотно примкнуть друг к другу (обычно о двух плоскостях)', был (был курдук) 'мягкий, вязкий', дьар 'об ощущении мелкой дрожи'.
    Язык способен много рассказать о народе, который им издавна пользуется. Даже ничего не зная об удивительной истории якутов, мы только по одному якутскому словарю — тем более по такой лексической сокровищнице, как словарь якутского языка Э. К. Пекарского — можем сделать весьма существенные выводы. Так, словарь однозначно указывает на то, что предки якутов (или, скорее, какая-то часть этих предков) были знакомы с письменностью (якут, суруй- 'писать', сурук, сурук-бичик 'письменность'); впрочем, об этом свидетельствует и исключительно богатый якутский фольклор. Интересно, что при многовековом отсутствии у якутов письма «лексическая память» о нем не была утрачена, чего нельзя сказать об иных культурных терминах, которые были в древнетюркских языках. Мы имеем в виду забытые якутами и заимствованные у русских названия города, денег, телеги, колеса и т. д. (в современном языке это соответственно куорат, харчы, тэлиэгэ, көлөһө). В то же время, как ни странно, лексическая память якутов сохранила название таких несеверных животных, как верблюд (тэбиэн) и лев (хахай). Якуты почему-то «забыли» исконное тюркско-монгольское название золота (алтун ~ алтын ~ алтан) и стали древнее тюркское название серебра применять не только к серебру, но и к золоту, различая оба драгоценных металла при помощи определений — үрүҥ көмүс 'серебро (букв, белое серебро)', кыһыл көмүс 'золото (букв, красное серебро)'. В отличие от многих народов, заимствовавших слово, обозначающее ружье, якуты «приспособили» для этих целей свое название лука (саа). Интересно, что якуты научились курить вроде бы у русских, о чем говорит заимствование из русского языка якутского слова табах 'табак' (впрочем, название курительной трубки (хамса) у них заимствовано от монголов); как ни странно, в многочисленных эвенкийских диалектах, в том числе и в находившихся в контакте с якутским языком, название табака (дамга) имеет как будто монгольское, но никак не русское происхождение (в западных диалектах эвенкийского языка табак называется иначе — саар ~ һаар, причем слово это сравнивают с ненецким сяр 'табак'). Что касается еще одного популярного интернационального продукта, то он имеет как древнее название (арыгы 'алкогольный напиток: водка, вино'), пришедшее к тюркам в незапамятные времена эстафетным путем чуть ли не от арабов и некогда дошедшее до самой Индонезии, так и относительно повое, заимствованное у русских (якут, буокка 'водка').
    Итак, мы могли убедиться в том, что якутский заимствовал в древности немало и охотно, причем из самых разных источников — из какого-то монгольского языка, из эвенкийского, а также из некоего давно исчезнувшего и неизвестного науке языка. В последние три столетия большое влияние на якутский оказал русский язык, причем влияние это очень заметно в лексике, чего нельзя сказать ни о звуковой, ни о грамматической системах.
    Русских по происхождению слов в якутском очень много — немалая их часть была заимствована еще на начальных этапах языковых и культурных контактов русских с якутами. Как мы уже писали выше, особенностью якутского языка является основательная фонетическая адаптация — так сказать, глубокая фонетическая переработка (освоение) заимствуемой лексики. «Многозаимствуемость» вовсе не свидетельствует о какой-то слабости языка — скорее, наоборот. Известно, например, что в письменном английском или в письменном японском доля лексических романизмов в первом случае и лексических китаизмов во втором значительно превышает процент исконной лексики обоих этих языков.
    На наш взгляд, изменения, происходящие в языковой системе, свидетельствует о жизнеспособности языка в меняющихся условиях его функционирования. Заимствования нередко являются защитной реакцией языка на культурное и социальное давление со стороны иноязычного этноса. Очевидно, чем больше язык заимствует, тем выше его сопротивляемость такому давлению (о «конвергенции» с доминантным языком как о признаке жизнеспособности говорится в работе [Eung-Do Cook 1995]). Язык, который не в состоянии выдержать натиск другого и находится на грани исчезновения, имеет в своей системе минимальное количество освоенных «свежих» заимствований из побеждающего языка при обычном в таких случаях окказиональном использовании в речи очень многого из того, что свойственно этому самому победителю.
    Явным предвестником приближающейся смены языка является то, что один перестает реагировать изменениями своей системы на вызов другого. Язык, способный в условиях жесткой конкуренции к дальнейшему существованию и развитию, сопротивляется смене его другим языком, как правило, путем частичного уподобления последнему. Это относится в полной мере к якутскому языку — и к его удивительной истории, и к его современному не менее достойному функционированию.
                                                                  ЛИТЕРАТУРА
    Головко Е. В. Медновских алеутов язык // Языки мира. Палеоазиатские языки. М, 1997.
    Диалектологический словарь якутского языка. М., 1976.
    Коркина Е. И. Наклонения глагола в якутском языке. М., 1970.
    Кузнецова А. И., Хелимский Е. А., Грушкина Е. В. Очерки по селькупскому языку: Тазовский диалект. Т. I. М., 1980.
    Попов Г. В. Слова «неизвестного происхождения» якутского языка (сравнительно-историческое исследование). Якутск, 1986.
    Рассадин В. И. Морфология тофаларского языка в сравнительном освещении. М., 1978.
    Самойлович А. Н. Предисловие к «Краткому русско-якутскому словарю» Э. К. Пекарского // Пекарский Э. К. Краткий русско-якутский словарь. Петроград, 1916.
    Сравнительный словарь тунгусо-маньчжурских языков. Т. I. Л., 1975.
    Убрятова Е. И. Опыт сравнительного изучения фонетических особенностей языка населения некоторых районов Якутской АССР. М., 1960а.
    Убрятова Е. И. Якутский язык в его отношении к другим тюркским языкам, а также к языкам монгольским и тунгусо-маньчжурским. М., 1960б.
    Убрятова Е. И. Краткий грамматический очерк якутского языка // Якутско-русский словарь. М, 1972.
    Хасанова М. М. Повелительное наклонение в эвенкийском языке. Л., 1986. Языки мира: Тюркские языки. М, 1997.
    Eung-Do Cook. Is there convergence in language death? // Journal of Linguistic Anthropology. 1995. Vol. 5, № 2.
    Kałużyński S. Mongolische Elemente in der jakutischen Sprache. Warszawa, 1961.
    /Пекарский Э. К.  Словарь якутского языка. В трех томах. Том 1. Выпуски 1-4. 3-е издание исправленное и дополненное. Санкт-Петербург. 2008. С. XLIV-LXVIII./

                                                                     СПРАВКА


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
   Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.

    Александр Михайлович Певнов - доктор филологических наук, главный научный сотрудник Института лингвистических исследований РАН. В 1971 г. окончил Новосибирский государственный университет, получив специальность «филолог (тунгусо-маньчжурские языки)» и по 1974 г. проходил аспирантуру под в Ленинградском отделении Института языкознания АН СССР. В 1980 г. защитил кандидатскую диссертацию по теме «Деепричастие на -ми в эвенкийском языке». В 2004 г. защитил докторскую диссертацию по теме «Чтение чжурчжэньских письмен». С 2008 г. является членом диссертационного совета при Институте лингвистических исследований РАН.
    Ёна Мянташка,
    Койданава

    Анна Юрьевна Урманчиева - научный сотрудник Институт языкознания РАН, кандидат филологических наук. Основные области исследований: грамматическая типология, грамматическое выражение реальности/ирреальности ситуации, структура дискурса. Языки: самодийские, тунгусо-маньчжурские, банту, манде.
    Ильдефонса Пеуник,
    Койданава





Отправить комментарий