Google+ Followers

суббота, 5 сентября 2015 г.

Виктор Скрипин. Ложные кумиры. Ч. 2. Платон Ойунский (1893-1938). Вып. 2. Койданава. "Кальвіна". 2015.

                                                                         2.6. ПОЭТ
                                              «Потомки наши, презирайте нас,
                                                Клеймите нас позором, - всё прощаю.
                                                Но то, о чём кричу я вам сейчас
                                                Я завещаю вам, да – завещаю».
                                                                             (Иван Ласков)
    25 июля 1987 г. мы целый день просидели у меня дома с поэтом Иваном Ласковым. Говорили по душам. Тот день отложился в памяти ещё и потому, что Иван в дарственных книгах «Хромец» и сборнике рассказов «Ивановы» оставил свои надписи: «На добрую память о случайном, но приятном знакомстве», поставив дату. Он, помнится, читал тогда стихи, много и крамольно говорил о политике и политиках. Но, в сущности-то, откровенно говоря, лично мне - с примитивных низин своего тогдашнего максимализма - было наплевать: «Да мало ли у нас на Руси и в Якутии поэтов?!». Как самостоятельного мыслителя я его понимал: светлый, роскошный, незашоренный предрассудками ум. Как поэта - не воспринимал никак. Но только потому, что слишком уж поздно удосужился внимательно ознакомиться с его произведениями. И столь высокомерное и дилетантское непросвещенное отношение моё к поэту Ивану Ласкову радикальным образом переменилось - стоило только открыть его произведения и углубиться в захватывающее чтение.
    Закономерен скептический вопрос: так кто же он такой, этот Иван Ласков? Может быть, он и вообще не достоин того, чтобы мы о нём сегодня вспоминали? Ну уж, нет! Ласков Иван Антонович (19. 06. 1941 - 29. 06. 1994 гг.) - уникальный якутский и (бело-) русский поэт, прозаик, драматург, литературный критик, историк, переводчик якутских, польских, белорусских, русских прозаиков и поэтов. Потрясающий талант, невероятной судьбы человек. Член Союза писателей России с 1973 г., а также член СП Белоруссии и ЯАССР. Родился в городишке Гомеле в самую неудобную и страшную годину: через несколько дней после его рождения началась Великая Отечественная война. Родители его, наверное, погибли (о том мы ничего не знаем доподлинно). То, что маленький Иванко уцелел в годы страшного фашистского геноцида, - само по себе невероятное чудо. Воспитывался в детском доме. Первые его, пока ещё сырые, литературные произведения (стихи), получившие некоторую известность (из-за того, что были напечатаны в белорусских изданиях), датируются, кажется, 1956 г. - годом «хрущевской оттепели».
    В 1964 г. Иван Ласков окончил химфак Минского университета. В 1971 г. завершил обучение в знаменитом Литинституте им. А. М. Горького - кузнице маститой писательской братии. Работал научным сотрудником НИИОГАЗа (Горьковской обл.). Будучи молодым учёным-химиком, посвятил первоначальные свои произведения таинственной амальгаме научной романтики и духовного дерзновения. Задел был изрядный. С самого начала Иван заявил о себе как ясный аналитический ум (парадоксально, но факт!) и как поэт. Далее шёл интенсивный духовный и душевный поиск. Поэт-гуманитарий пересилил-таки в себе учёного. Сначала он из института уходит на Белорусское радио. Потом - делает всё более дерзкие поэтические опыты в минском еженедельнике «Зорька»: «Нам 17. Мы играем Шопена в четыре руки. Мы измучены дружбой и тяжбой любви!». Для него - поэта-историка - было присуще обостренное чувство хроноса (времени то бишь). Цитируем: «Времечко припомнится, все мы постареем, все мы облысеем, все мы подурнеем. Собираемся вместе на праздничный обед, Вспоминать мы будем, как нам было вместе 18 лет!».
    Во время учёбы в Москве случилась значительное событие для поэта - любовь! Девушка-красавица Валентина (впоследствии - известный прозаик) из далёкой заснеженной Якутии полностью изменила и преобразила прежнюю ранее безалаберную, бездомно-неустроенную жизнь поэта. Он прозрел и обрёл свою вторую Родину. Поначалу приехал в Якутию на практику на летний семестр, но так и остался, очарованный красотой земли Олонхо. Впоследствии, в писательских кругах к нему прочно приклеилась полушутливая кличка «Якутский зять». Поначалу Иван работал в газете «Молодёжь Якутия». На фоне полной подцензурщины, вопиющей серости и посредственности, в официозной прессе тогдашней Якутии выделялась своим (хотя и умеренным) свободомыслием, именно – «Молодёжка».
    Как вспоминает известный поэт Алексей Михайлов (бывший шеф-редактор газеты «Молодежь Якутии»), «тридцатилетний Иван Ласков появился в «Молодёжке» в 1971 г., когда редактором был Леонид Левин, а коллектив состоял из совсем молодых тогда девчат и ребят: Женя Кузьмина, Люда Левина, Тося Селезнева, Лариса Утяшева, Боря Васильев, Эдик Волков, Юра Карпов, Галя и Дима Киселевы, Гена Мухин, Саша Петров, Валера Скрябин и Света Слепцова. В редакции - атмосфера несуетливого соучастия, доброго зубоскальства, посиделки за дешевым портвейном - всё это сближало. Ничего ещё не нажито, в том числе и врагов, терять и жалеть нечего, молодость вечна, как синее небо над нами...» [«МЯ», 26. 08. 94 г.].
    После «Молодёжки» Ласков некоторое время трудился редактором в Якутском книжном издательстве, редактировал рукописи, работал с очень серьёзными прозаиками и поэтами: именно благодаря ему многие начинающие авторы состоялись как творческие личности, а их произведения стали радостными событиями общественной, политической и культурной жизни. Потом - плодотворная и насыщенная творческими успехами деятельность в редакции журнала «Полярная звезда». Последнее место работы Ласкова - завотделом прозы и публицистики в журнале «Колокольчик», возглавляемом Рафаэлем Богатаевским.
    Иван Ласков, помимо собственного творчества, бескорыстно и самоотверженно занимался популяризацией произведений местных самых талантливых беллетристов, с удовольствием переводил их с якутского на русский язык. Например, именно с его помощью те якутяне, которые так и не овладели языком саха, получили, наконец-то, возможность познакомиться с творчеством многих талантливых якутских писателей. Так, например, у одной только Валентины Гаврильевой Иван Ласков перевёл на русский язык такие произведения, как «Страна Уот Джулустана» (М., 1972), повесть «Любовь осенью» [ПЗ, 1976, № 2], «О великом путешествии оранжевого Серёги, мудрейшего Ибрагима и хитроумного охотника Сэмэна-Большая голова» [ПЗ, 1971, № 6]. Им же, Иваном Ласковым, переведена на русский повесть уважаемого и известнейшего писателя - Николая Якутского «Из тьмы» (М., 1977 - ранее публиковалось в «Полярной звезде» в 1975, №4,5), а также роман А. Сыромятниковой «Кыыс Хотун» [ПЗ, 1974, № 4].
    Увы, на сайте Якутской республиканской библиотеки им. А. С. Пушкина в рубрике «Якутские писатели» об Иване Ласкове сказано до обидного мало и скупо. Такая простота, как говорится, «хуже воровства», ибо может сложиться у иных ошибочное представление, будто он ничего-то, толком, не создал, не написал, не опубликовал. Прочитав завершающую сентенцию на библиотечном сайте о том, что Иван Ласков-де «был награждён Почетной грамотой», у читателя может сложиться впечатление, что сей беллетрист даже никакого внимания не заслуживает. Подумаешь, «грамоткой наградили» - и, неужели, это - всё?

                                                                         СПРАВКА
     {Ласков Иван Антонович - поэт, писатель, историк, этнограф, автор поэтических книг «Стихия. Лирика» (Минск, 1966), «Белое небо» (Минск, 1969), поэмы «Хромец» (Якутск, 1975); сб. рассказов «Ивановы» (Якутск, 1979); сб. повестей и рассказов «Лето циклонов» (М., 1987); повестей «Возвращение Одиссея» [ПЗ, 1973, № 1-2]; рассказов «Андрей-Эндэрэй - справедливый человек или 9 историй с Полюса холода» [ПЗ, 1976. № 3]; «Зимние письма»; «День и ночь на берегу моря» [ПЗ, 1977, № 3]; повесть «Туман» [ПЗ, 1985, № 1]; «На подводных крыльях: телесценарий» [ПЗ, 1980, № 4, 5, 6]; драмы в 10-ти картинах «Ротмистр Мещеряков» [ПЗ, 1988, № 3]; «Имена указывают путь»: Ономастический детектив [ПЗ, 1989, № 5, 6]; «Пищальники не пищат»: Стрелецкая былина [ПЗ, 1983, № 4, 5, 6]; «Впередсмотрящие» [ПЗ, 1993, №1]; «Научный подвиг узников царизма» [ПЗ, 1978, №2].}

    Напротив, Ласков оставил богатое литературное наследство. Тут нам придётся сделать, быть может, утомительное для читателя, но чрезвычайно важное - с точки зрения библиографии и источниковедения, - отступление-экскурс. Ведь всё дело в том, что уже в 1966 г. вышла его первая поэтическая книга «Стихия. Лирика» (Минск, 1966), стихи «Белое небо» (Минск, 1969), поэма «Хромец» (Якутск, 1975) - значительное достижение в литературе России; далее - сборник рассказов «Ивановы» (Якутск, 1979); потом - сборник повестей и рассказов «Лето циклонов» (Москва, 1987); повесть «Возвращение Одиссея» [ПЗ, 1973, № 1-2]; рассказы для детей «Андрей-Эндэрэй - справедливый человек или девять историй с Полюса холода» [ПЗ, 1976. № 3]; рассказы «Зимние письма»; «День и ночь на берегу моря» [ПЗ, 1977, № 3]; повесть «Туман» [ПЗ, 1985, № 1].
    Из драматических произведений, и доселе не получивших должной оценки, лёгкому и талантливому перу Ивана Ласкова принадлежит любопытное произведение «На подводных крыльях: телевизионный сценарий» [ПЗ, 1980, № 4, 5, 6], а также драма в 10-ти картинах «Ротмистр Мещеряков» [ПЗ, 1988, № 3]. Все вышеперечисленные произведения заслуживают особого отдельного исследования, специального литературоведческого, филологического, этнолингвистического, семиотического и герменевтического анализа, а возможно, и «Ласковских Чтений» (т.е. научно-практической конференции) под эгидой головного академического учреждения - Института гуманитарных исследований АН РС(Я) или Якутского госуниверситета.
    Из жанра фантастики Ласкову принадлежит актуальное произведение «Имена указывают путь: Ономастический детектив [ПЗ, 1989, № 5, 6]. Из фольклорных мотивов – «Пищальники не пищат. Стрелецкая былина» [ПЗ, 1983, № 4, 5, 6] и ласковский обстоятельный анализ творчества писателя-фантаста Г. Е. Березовского - статья «Впередсмотрящие» [ПЗ, 1993, №1].
    Охотно переводил он стихи наших блестящих якутских поэтов: Леонида Попова – «Старый дом», «Два подарка», «Бессмертие», «Позови меня» [ПЗ, 1972, № 5], стихи Софрона Данилова «Наши старики», «Метельная ночь», «Снежные цветы»; «Тоска по столу» [ПЗ, 1970, № 5]. А. Пысина «Какими мы путями шли» [ПЗ, 1970, № 3], Петра Тобурокова – «Простые слова» [ПЗ, 1970, № 2]. С огромной радостью перевёл он поэму народного стихотворца Владимира Кюннюка Урастырова (Новикова) – «Будет вечна Земля» [ПЗ, 1971, № 2]. Именно он перевёл на русский с якутского работу У. Избекова «Несколько штрихов к образу Манчары» [ПЗ, 1985, № 6].
    Из переводов с польского на русский самое значительное у И. А. Ласкова - фрагменты воспоминаний Вацлава Серошевского (1858-1945) «Ссылка. Побег» [ПЗ, 1979, № 4]. Вообще, необходимо отметить, что В. Серошевский - автор популярной этногафической, хотя и уязвимой в академическом отношении, монографии «Якуты», - стал у Ласкова особым объектом исследования. В статье «Народ и власть» Иван Ласков, выступая, как профессиональный историк-славянист, впервые усомнился в том, что Серошевский - идеолог фашизма, соратник польского диктатора Юзефа Пилсудского. Ему же принадлежит обстоятельная статья-рецензия «Научный подвиг узников царизма» [ПЗ, 1978, № 2] на замалчиваемую у нас публикацию польского историка В. Армона «Польские исследователи культуры якутов» (Варшава, 1977). Большой историографический интерес представляет статья Ивана Ласкова о К. М. Павловой-Давыдовой - секретаре наркома Г.К.Орджоникидзе в Кремле [ПЗ, 1981, № 2].
    Кого-то несказанно оскорбляло и уязвляло: живя в Якутии, Ласков больше печатался в Белоруссии. Но что поделаешь? Почему-то именно там его ценили больше, нежели в Якутии. Будучи членом писательской организации Белоруссии, он, конечно же, вынужден был (из вежливости?) ездить по приглашениям на все тамошние съезды, семинары и конференции белорусских писателей. Практически все его произведения опубликованы и переопубликованы - не только на русском, но и на белорусском языке. Получается парадоксальная картина: самозабвенно прославляя сибирский край, он почему-то был более издаваем и известен в Белоруссии, а не в Якутии. В Якутии его громкая слава так до конца и не состоялась. Мешала окололитературная публика? Сия клоака с огромным энтузиазмом и охотой топила, умаляла и замалчивала его безусловный талант? Или мы всё-таки ошибаемся?
    Разговаривая с близкими Ласкову коллегами, мы пытались выяснить: «Почему же Ласкова столь не отметили у нас?». Когда, к примеру, сей вопрос мы адресовали авторитетному поэту - Владимиру Федорову (ныне - редактору газеты «Якутия»). Он очень деликатно ответил: «Да ты сам должен понять, что Ласков - не подарок, со своим сложным характером. Он - настоящий профессиональный писатель. Лично я Ивана ценю и уважаю. Но, понимаешь, по отзывам иных, характер у него был конфликтный и неуживчивый. Отчасти могу подтвердить: Иван всё воспринимал обостренно, пропуская через своё сердце. Поперечный, ершистый, бескомпромиссный. Пойми, такие всегда неудобны - ни для кого. В том числе и с литературными критиками были у него проблемы... Но ведь о таланте судят не по сложной натуре художника, а только по его произведениям. Все мы, думающие и пишущие люди, в каком-то смысле эгоисты. Разве не так? Без этого в творческой среде делать нечего. Думаю, время расставит всё по своим местам. Особенно ценны художественно-исторические произведения И. Ласкова».
    Редактор журналов «Новости Якутии», «Панорама Якутии» Тамара Сергеевна Шамшурина сказала: «Ласков - талант во всём! Первое моё впечатление: своим необычным раскатистым голосом он ставил литературных начальников «на место». Великий его голос не соответствовал росту. Безусловно, он - личность. Только благодаря Ласкову в Якутии появилась некоторые писатели, которых он сам воспитал. У меня до сих пор лежит его уникальная статья по проблемам новейшей истории Якутии. Возможно, она будет опубликована когда-нибудь. Я знала Ласкова как человека, который пишет на исторические темы. Впоследствии, уже в качестве редактора «Молодёжки», мне пришлось публиковать кое-какие его проблемные исследования. Было трудно: приходилось лавировать между властью и публикой, сознание которой было расколото. То, что Ласков хотел сказать, он сказал через нашу газету. Нас не в чем упрекнуть».
    И в самом деле, его последние нашумевшие публикации об П. Ойунском, М. Аммосове и иных деятелях выполнены настолько безупречно, что даже непримиримые оппоненты не смогли противопоставить никаких внятных вменяемых аргументов в целях канонизации ложных исторических кумиров, идолов и божков, на коих молились «придворные историки». Против правды и бескомпромиссного объективного анализа не попрёшь. Требует особого прочтения и анализа его поэма «Хромец». Иные литературные визири полагают, что данная поэма посвящена зловещей личности Тамерлана. Другие, более проницательные, видят в «Хромце» протест поэта против тоталитаризма и лживой официозной историографии. Прав был Иван Ласков:
                                    «О, нет, Правитель, что ни говори,
                                      Хотя и непонятливы, а рьяны
                                      Придворные историки твои,
                                      Иль, как ты их зовёшь? Болваны?
                                      В их фолиантах жизнь твоя чиста.
                                      Не зря чернила перьями мутили:
                                      Изъяты щекотливые места
                                      Уточнены суровости мотивы».
    Странно, но факт: стоит подставить на место упомянутого в заглавной строке «Правителя» любую фамилию наших местных революционных деятелей (того же идейно-непримиримого Аммосова или Ойуунского) - и всё становится на свои места. Следовательно, почему бы не предположить, что Иван Ласков в поэме «Хромец» размышлял не только об абстрактном тоталитаризме, фашизме, сталинизме, но также и о наших доморощенных деятелях - птенцах гнезда «папаши Минея Губельмана» (большевика Емельяна Ярославского)? И действительно, парадная историография всегда с завидным постоянством сглаживает «чёрные пятна» истории. Если же сего не делать, то получится уж совсем наоборот. И наш зомбированный местной пропагандой, доверчивый и прекраснодушный обыватель, если перефразировать бессмертные стихи Ласкова, вправе изумлённо возопить, протестуя против непредвзятого анализа: «Кто сдержит подлых? Чей суровый меч? Кто опрокинет в глотки им чернила? Кто не замедлит руки им отсечь, чтоб славы коммуняк мы не чернили?». Беда-то, как нам представляется, в том, что, в отличие от Ласкова, местная лукавая историография только тем и занималась, что обеляла, славословила, рукоплескала. А чуть что не по ней - панически плакалась о «чести и достоинстве», жалуясь (за отсутствием реальных исторических фактов и аргументов) в высокий Меджлис Суверенной Богдыхании. Вся эта традиционная систематизированная система официального вранья и балаганных разглагольствований почему-то называется у нас «духовностью», на кою покушаются некоторые одиночки. Будто у Великого Богдыхана иных важных дел нет, нежели вчитываться в кошмарные «сны наших шаманов», изучать изобличительные и забавные диссертации говорливых Ойуунов, кои в хитромудрых своих сочинениях, датированных 1935 годом, азартно приговаривали, скажем, некоего г-на А. Е. Кулаковского, изобличая оного на все лады в страшных по тем временам «-измах». Кстати, этот научный вклад революционного товарища следовало бы опубликовать, - с тем, чтобы широкая публика внимательней присмотрелась к своим кумирам-идолам.
    Уверен, что Иван Ласков, хотя и публиковал критические рецензии, он знал многократно больше, чем мог сказать. В частности (оставим всё-таки суперделикатную тему), и поговорим о том, что представляет некоторую безусловную ценность для истинных эстетов. Например, статья «Веру свою свято храня» [ПЗ, 1980, № 2], где поэт Ласков, сохраняя абсолютную объективность, мастерски анализирует сборник стихов известного беллетриста, певца Советской власти - Платона Ойуунского (Л., 1978). Слово щедрой похвалы и искреннего одобрения - ценно. Когда готовился к изданию посильный, хотя и спорный, перевод Владимира Державина с авторских текстов упомянутого П. Ойуунского – «Нюргун Боотур Стремительный», - именно Иван Ласков предпринял все усилия, чтобы максимально усовершенствовать, облагородить сырую и недоделанную рукопись. На наш дилетантский взгляд, как этнолог Платон Ойуунский, наверняка, был абсолютным нулём, в сравнении, скажем, с академическим и маститым Г. В. Ксенофонтовым. В том нет никакой вины - руководящему товарищу некогда было учиться, ибо он «делал революцию». Наверное, не вина в том, а беда. Или мы не правы? К сожалению, писательская организация действовала по методу «тяп-ляп». В результате (несмотря на огромные финансовые издержки) юбилейная шикарная книга «Нюргун Боотур Стремительный» (очень дорогостоящее издание) вышла с существенными досадными недостатками. Впрочем, данная тема - предмет вероятных дискуссий. В случае же опубликования текста диссертации многоуважаемого и дорого Ойуунского многих, наверняка, ждут потрясающие открытия - на уровне откровения, прозрения и катарсиса! Ознакомление с текстом - не для слабонервных. Спрашивается, ну, зачем же нам всё это нужно! Давайте, все-таки, пощадим нервы читателя…
    Очень хороша и объективна рецензия И. Ласкова на повесть сунтарского прозаика Валерия Мекумянова «Степан Таврин - сын казацкий» [ПЗ, 1990, № 2]. И уже вслед за Ласковым, В. Мекумянова похвалил видный русский писатель Виктор Астафьев. То есть мы хотим сказать, что и Ласков, и Астафьев умели открывать таланты, искренне радовались пополнению в писательском цеху, а не только «злобствовали».
    Но были и иные представители в писательской братии. Будучи прирождёнными сутягами, действуя всегда стаей, анонимно и скопом, они охотно и с энтузиазмом присоединялись к травле поэта, цепляясь за старые историографические догмы, кои он посильно пытался подвергнуть деконструкции – «не клеветы ради, а истины для!». На одном из своих помпезных сборищ сия свора анонимных кастратов духа и моральных недоумков (уподобившись вселенским силам зла - абассы и нарушив вековые великие запреты предков) осерчала до того, что заявила: мол, Иван Ласков – «писатель средней руки». Любое инакомыслие, свобода выражения мнения воспринималась ими как клевета, асоциальный подрыв устоев. Сия «группа товарищей» хором ополчилась на поэта только потому, что он отказался в своих - поначалу, «сенсационных», но документально аргументированных - публикациях, поверить прекраснодушным байкам о дутом и фальшивом величии иных большевистских руководителей. Верно сказано: «Не сотвори себе кумира». Вот Иван и произнёс в своей пронзительной и сверхсовременной повести о Тамерлане: «Извините, многоуважаемые оппоненты, но мне искусство убийц воспевать не дано!». Идейные братья нашенских «петрушек верховенских», - о коих читатель изрядно осведомлён из романа Ф. М. Достоевского «Бесы», - никак не могли простить Ивану Ласкову сокрушительную и неопровержимую критику обожаемых кумиров. Вот ведь беда-то! Опять самые серые и самые посредственные правили свой бесовской бал. Неужто, война, идёт гражданская война? Кто же, братцы, помирит «красную» и «белую» правду? Вот ведь о чём на самом-то деле размышлял Иван Ласков. Уверен: он был до конца честен - перед своей совестью и Богом.
    Говорят, тело поэта обнаружили в лесном массиве - близ Якутска. Лицо - в кровавых царапинах. На висках - синяки. Разбитые очки - в нескольких метрах от тела. «О, да: разумеется, инсульт!» - сокрушенно вздохнули все. Никаких особых расследований по поводу трагической кончины не проводилось. Хоронили тихо, но спешно, без лишнего шума. Когда, наконец-то, взошла таинственная золотая Луна над куполом синих небес, на могилу, озираясь, прокрался один, похожий на гнома, субъект, литератор-плагиатор. Будучи абсолютной бестолочью, интеллектуальным импотентом, тяжко и сутяжно лелея свою склочную и странную судьбину – «без божества, без вдохновенья», - он, тем не менее, радостно и победно поплясал, шаркнув копытцем. И было б весьма худо, если б не снизошли вдруг два ангела и не закрыли своими ослепительно белыми крылами могилу поэта. Впрочем, сам поэт был человеком лунного света и ничего не боялся. Наверняка, благословенный судьбой Иван Антонович Ласков, будучи бесспорным классиком, ещё скажет своё веское слово. Воистину, так:
                                     «Ну что ж! Мы все уйдём - и я, и ты.
                                      Но человек бессмертен - верю в это.
                                      Он будет сеять хлеб и пить вино,
                                      Любить детей и радоваться свету».
    [Источник: Поэт [памяти Ивана Ласкова] // «МК в Якутии», № 25 (202), 18-25. 06. 03 г., № 25 (202), с.12-13].
                                                         2.7. ГЕНИЙ АГИТПРОПА
    Вероятно, прав литератор - Суоорун Омоллон, советовавший Оргкомитету по проведению «Года Ойуунского» ни в коем случае не публиковать и не вводить в оборот всё литературно-публицистическое наследие пламенного пиита, а выпустить лишь избранное, отлакированное, общеизвестное. «Но почему?» - спросит обескураженный обыватель, заинтересованный в том, чтобы неподцензурно, без цензурных изъятий насладиться всем наследием «гения» младосоветской литературы, включая дневники, письма, черновики, ранее неизвестные архивные документы, а не довольствоваться отфильтрованными выдержками, выжимками, купюрами. Ответ банален. Того, что сегодняшний взыскательный читатель назвал бы высоким творчеством (а не агитпропом), наверное, у Ойуунского и нет? А ежели и есть, то от нас сии шедевры усиленно скрывают? Например, в 1993 г., когда отмечалось 100-летие поэта, ответработники предприняли титанические усилия, чтобы во что бы то ни стало (не) отыскать в архивах и (не) отобрать из вышедших в своё время многотомников его произведений (вирши, речи, доклады и т.д.) что-то более менее стоящее, придирчиво отсеивая наиболее одиозный идеологический хлам, который ныне мог бы вызвать лишь усмешку и навредить канонизированному имиджу юбиляра. Но и тогда полная цензура не получилась. Наверное, ныне требуется дополнительная цензура цензуры?
    Собственно, на книжке избранных (т.е. лучших?) произведений классика и следует для начала остановиться. Называется она «Стихотворения и поэмы» (М., 1993), в переводах О. Шестинского, А. Кафанова, А. Сендыка, В. Корчагина и В. Державина. Будем исходить из факта, что естественные языковые системы взаимопереводимы и не являются закрытыми, ибо, как верно отмечал философ-логик Казимеж Айдукевич, «два языка взаимно переводимы тогда и только тогда, когда каждому выражению одного языка соответствует одно или несколько выражений другого, которые являются его переводами с одного языка на другой». Художественный текст и поэтика нас пока не интересуют. Основное внимание обратим на содержательную, доктринально-политическую часть текстов: кто же такой наш красный «ойуун» как идеолог? Разумеется, ответ заведомо известен. Хвастать идейностью своих стихов поэт имел полное право, т.к. поэзия его отличалась «бесконечной преданностью делу революции», как правильно отмечено в аннотации интересующей нас книги, взятой для анализа. Итак, объективно и непредвзято пройдемся по тексту «гениального» поэта.
    Уже в стишке «Сын Таатты» (1917) начинающий «революционный поэт» дерзко решил перешаманить самого А. Е. Кулаковского. Известность последнего, вероятно, вызывала ревность у некоторых самоутверждающихся пиитов, питающих надежду, что их – «певцов нового века» - услышат. А старшие перевоспитаются, распропагандируются, пойдут в ногу вместе с молодой революционной порослью. Бросая вызов таттинцу Кулаковскому, он пишет: «Если спросите вы, кто своим рассказом хвастает, то отвечу: это - я, Кулаковского сосед!» Подсоседившись таким образом Ойуунский не шибко-то и лестно характеризует конкурента: «Кулаковский перо в чернильницу макает, новые галоши надевает, рубчатый на поле след; вонь в хлеву, войдёшь - невзвидишь свет».
    В стихе «Песнь труженика» (1917) Ойуунский, обчитавшись нелегальными прокламациями, публикациями социал-демократов, воодушевлённо «поднимает народ на священную брань», обещает: «Мы зовём под знамёна рабочих, крестьян, чтобы сгинули беды, насилье, обман», «мы разрушим казну золотого тельца, мы разрушим хоромы царя-подлеца». Так оно и было. «Царя-подлеца», как изволил выразиться наш поэт-«гуманист», т.е. экс-императора Николая II, а также его семейство расстреляли в Екатеринбурге в подвале купца Ипатьева в 1918 г. Ныне там возведён Храм Спаса на крови. А на казну сподвижники Ойуунского по губревкому алчно «положили глаз» («национализировали»). Уже в мае 1920 г. конфисковали склады знаменитого купца Г. В. Никифорова. На складах хранились также товары предпринимателей И. С. Горохова и М. Н. Неустроева. Никифоровского добра реквизировано на сумму 400 тыс. рублей. Грабанули купцов-наследников легендарной г-жи Громовой на 180 тыс. руб., товары частных торговцев Егорова, Ефремова, Кершенгольца, Рабиновича, Яковлева; наложили лапу на частный транспорт - 6 пароходов, почта, телефонные станции, телеграф, радиостанция. Так свершилось обещание тов. Ойуунского: «Мы разрушим казну золотого тельца».
    В стихе «Не всё ль равно?» (1919) поэт опять-таки ожесточенно «ниспровергает старый строй», поднимает «справедливый меч» и, ошалев от собственной дерзости, задиристо вопрошает: «А где бороться нам с врагами и где прольётся наша кровь?» И отвечает: «За светлый мир социализма», «чтоб с белыми в боях сразиться» «нам, коммунистам Партии Великой, отважных сыновей-орлов» не суть столь важно, где умереть, т.е. без всякого уныния мечтает он «с родимой землёй навек расстаться».
    В «Песне свободы» (1922), торжественно констатирует: «Мы смело идём в наступленье, с пути богатеев сметём и сбросим ярмо угнетенья». Спрашивается, что необходимо сделать для «смелого наступленья»? Ну, разумеется, «расправить могучие плечи и выйти в едином строю», ибо «каждый обязан быть героем» и «врага одолеть в борьбе, с прошлым покончив навеки». Странно, но убийство Нестора Каландаришвили, попавшего в засаду (1922 г.), не находит отклика в творчестве поэта. Он равнодушен к судьбам людей, попавших в Тектюрскую трагедию.
    Отрадно, что даже в лирико-поэтических грёзах о нежной мимозе, отдыхая на черноморском побережье в августе 1923 г., Ойуунский ревниво помнит о «народе горемычном, к скорби привычном», ибо народ, «сбросив оковы суровой неволи», просто обязан сладко вздохнуть и «просветлённо-просвещённо» взглянуть на желанную мимозу (стих «Мимоза», 1923). А что происходило в Якутии, когда 20-го августа 1923 г. председатель СНК П. А. Ойуунский счастливо отдыхал в Ялте и воспевал мимозу? Происходило следующее. Уставший Иван Строд, с синяками под глазами от вечного недосыпа, угрюмо гонялся в Вилюйске за разрозненными отрядами П. Т. Павлова. Но уже 22 августа 1923 г., т.е. спустя 2 дня после написания романтической «Мимозы», 300 белобандитов, измученных тяготами и лишениями, сложили оружие. Генерал А. Н. Пепеляев (1891-1938 гг.) был уже арестован (ещё 18 июня) и ждал приговора ревтрибунала. По этому поводу Ойуунский, загорелый и весёлый, вернувшись с курорта, по свежим следам знаменательного события сочинил торжествующий стих («Господин генерал», 1923). Там были также незабываемые строки: «И обрушилась вдруг на стервятников кара, это Строд-командир налетел, словно шквал», «славный дедушка наш, легендарный Байкалов иступил не один конармейский клинок», «и повержен во прах господин генерал». Действительно, генерала репрессировали, а потом и вовсе расстреляли.
    «На смерть вождя» (23 января 1924 г.) Ойуунский, написал, находясь в Москве на XI Всероссийском съезде Советов «В великой столице ума и идей» участвует в траурных мероприятиях, славословит «высокое имя вождя» В. И. Ленина - того, кто «защищал горемык», «счастье построить сумел», «нищим и сирым помог», «каждому подал совет». После этого Ойуунского зачисляют в стан «зачинателей ленинианы в литературе». Уже 28 января 1924 г. «зачинатель» пишет маленькую заметку «В дни смерти Ленина», авторитетно сообщает дезинформацию о том, что «Ленина предали земле... Прощай, прощай, Ильич!!! Но горе минет...». О, да: минет. Конечно, минет.
    В лирическом «Благословлении отца» (1924) он «судьбой своей доволен, радости предела нет». Отцовские чувства можно понять, но даже перед собственным чадом он неисправим и вместо того, чтоб петь колыбельную, призывает новорожденное дитятко, пытаясь обратить оное в передовое вероученье: «Должен знамя боевое ты без устали нести. Встань в ряды борцов за счастье...». Вот ведь неугомонный миссионер Совдепии!
    Находясь в Батуми, Ойуунский в стихотворении «Любовь моря» (1924) восторгается «величавым Кавказом», «морем, вздыхающим, как молодая женщина», снисходительно рекомендует глупому морю «зря не плескать» и «не тратить силы», ибо «светит пятиконечная звезда», которую на горе «зажгла партия большевиков, что в бой с угнетателями вступила за светлую долю бедняков. Вершины покорила». Как видим, «нет таких неприступных вершин и крепостей, которых бы не могли покорить большевики». Таким образом, и синее грозное море, и «черные тучи в шапке вечных снегов», и «яркое солнце, горящее, словно алмаз», и «синева неба» - да что там! - вся природа под контролем несокрушимой воли большевиков.
    В жизнеутверждающем стихотворении «Ликование Солнца» (23 октября 1926 г.) опять идёт пропаганда «против кабалы и кровавой мглы», а «крестьянам-беднякам и батракам» предлагается «сплотиться и соединиться», после чего можно запросто «в рост пройти простор звёзд», т.е. намёк на грядущую гегемонию в космосе. Главное, чтобы всё делать сообща: «по тропе все пойдём, по тропе запоём». Что касается беспечного жаворонка, то и ему, ранее вольной птахе, отныне вменяется «запеть и прославить жизнь над землёй».
    В стихах о тракторе («Железный конь», 1926) поэт славит наступающую индустриализацию, отождествляя чудо техпрогресса с поступью необратимого социального устройства: «Он не устал, летит вперёд, на коммунизм он в путь идёт», «Там, где олень бы пал сто раз, пройдёт железный конь». Техницизм смеётся над природой, прогресс подчиняет себе всё живое. Оленей и коней заменит трактор.
    «Песня о прекрасном будущем» (2 марта 1927) полностью калькирует песню «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», а та, в свою очередь, - плагиат гимна немецких лётчиков Люфтваффе: «Новые дни сказке сродни. Как на ковре-самолёте, взмыв на крылатых машинах, вы облетите равнины».
    В «Думе-завещании» (23 февраля 1929) поэт побил все рекорды агитпропа. Самый правильный человек - это «воин-коммунист, боец-орёл». Всё общество милитаризовано. Простые люди - это «моряки», подчиняющиеся иерархии, сидящие на корабле. Правит кормчий, т.е. «Ленин - вождь, учитель, капитан». Как грянула буря революции, так сразу «кабала и золотой телец обрели могилу наконец». Каждый «смелый воин-коммунист» авансом наделён «орлиной отвагой», зоркостью и классовым чутьём, обязан «видеть верный щит в ЦК». Горе тем, кто пренебрегает директивами ЦК, сразу следует вердикт: «Партия тому не дорога». Такой отщепенец себя «ставит вне рядов славной партии большевиков». Поэтому необходима бдительность, ибо «если ты отступишь хоть на шаг, то с тобой сомкнётся сразу враг» (ты попадёшь в стан «врагов народа»). Логично предупреждение: «Не сверни, боец, не отступи!» Не следует простым людям бояться начальства. Известно, что «комиссар - защитник бедняков, вождь рабочих». Вот почему, «не молчи перед комиссаром, хамначчит, не волнуйся, не робей, бедняк, не сбивай в пути широкий шаг!» Отношение к народу уважительное: «Нет почётней доли на земле, чем народ, измученный во мгле, вывести на праздничный большак, в мир коммунистических идей».
    В стихе «Клятва» (1927) поэт, «с Лениным по-воински прощаясь», клянётся «суровой вечной клятвой свято верить в правду ленинскую свято» и «построить Союз Советских Солнечных Республик». Для поэта Кремль - это «символ нашей стойкости и веры».
    В «Завещании орла» (7 ноября 1929 г.), реагируя на события в Амге, поэт, тоскуя по битве, представляет, как бут-то бы он сам участвовал в военных действиях. Уподобляется умирающему бойцу. «Очи смежив», поясняет: «Мой труп - это крепость, друзья, а не прах», просит бойцов «водрузить над собой пламенный стяг», завещает: «Товарищи! Братья! Ни шагу назад!»
    Ойуунский претендовал на роль коммунистического балетмейстера. Часть его стихотворений посвящена танцам, но с высоким идейно-партийным уклоном: «Танцы старые - песни новые». В стихотворении «Начальный танец ысыаха» поэт приглашает выйти в поле и кружиться «с коммунистами и комсомольцами в ряду», т.е. предлагается невозможное: «петь на виду у народа песни в честь коммунистов и комсомольцев». Молодость как бы оттесняет старость. Вековые традиции и ценности заменяются новыми.
    В стихе «Осуохай» подзадоривает «славных дружков» пуститься в весёлый пляс, т.к. всех богачей, кулаков и перекупщиков-спекулянтов «уже сбили с ног» могучей деснице народа: «И узнает наш тумак перекупщик и кулак».
    Та же мысль («Кулун куллурусуу») оборачивается призывом расправы над тойонами: «Мы отнимем на века все угодья кулака».
    Поэт призывает комсомольцев-«дружков», «девушек в строю» и «вставших в строй большевиков» делать «ловкие прыжки». Почему надо «весело танцевать» танец «Дьиэрэнкэй»? Он в одноименном стихотворении отвечает: поскольку «мы хозяева земли» и «лучших мы не знали дней. Так танцуй же веселей».
    В стихе «Кружатся» у танцующих один мотив: не просто плясать, «собравшись в кружок». Сам танец - своего рода ритуальное попрание нужды, поэтому и необходимо «звонким колесом пройтись». Поэт призывает: «Так кружись, кружись, кружись». Только так можно «хлева вековую грязь, чтоб не липла к каблукам, втоптать в землю». Таким образом, обеспечивается сплочение коллектива и воспитывается высокая идейность.
    В стихе «Бьют ногой об ногу» ритмика пляски подчиняется задачам кадровой политики. Злокозненные бюрократы, волокитчики, вредители действуют «в пользу плута с мошной», подло искажают «прямой и ясный наш закон». Поэт советует «выгнать всех до одного - не оставить никого». Альтернатива есть: «сядет вместо них батрак, сядет вместо них бедняк». После административо-кадровой реформы не грех вновь потанцевать: «Веселее в пляс, дружки. Выше ловкие прыжки!» А когда же работать-то?
    В стихе «Чохчоохой» - «танец быстрый и лихой» - поэт с завидным упорством гнёт прежнюю линию против «расхитителей-хапуг», т.к. «им бы лишь урвать хитро, дотянуться до казны». Рецепт: «гнать огненной метлой», «сгинет кровосос-паук». А танцуют ошалевшие от счастья трудящиеся от переполняющей их иллюзии, ибо им внушили, что де «их сил и богатств не обозреть».
    В жизнеутверждающем стихе «Артели, славьте!» (24 февраля 1931 г.) поэт с эротическим восторгом воспевает простую трудящуюся девушку Аннушку-свет, коя «чудо как хороша, мила и свежа», «губ цветущий бутон, жарок, словно огонь», а «свет в девичьих очах - что звезда в небесах». Поэт не скрывает, что «очарован и согрет» Аннушкиной ядрёной красотой и делает ей любовное признание : только она из всех других «добрей и нежней в артели своей». Почти как у Р.Бернса: «Gin a body kiss a body. Need a body frown?» Но, к сожалению, возвышенный эротический аспект не главный. Ведь девушка умеет не только целоваться «у межи и во ржи». Она - передовик производства, у неё «споро дело в руках». Она - трактористка! Поэт подводит идеологическое резюме: «Видишь: наша взяла! Нет колхозам числа». Далее идёт образ врага. Главным недругом выступает «кулак». Именно к нему гневные слова: «Если ты, кровосос, зло затеял всерьёз у колхозных ворот, то раздавит народ тебя, как червяка, червяка-кулака!» Поэт предостерегает от общения с кулаками: «Ну, а коль кулака ты пригреешь, бедняк, попадёшь лишь впросак». Ведь как коммунисты поступают с врагом? Конечно же, подвергают репрессиям. В частности, «тех, кто злобой горит, топором нам грозит, с лона нив, с лона вод - или прямо в расход». Впрочем, расстреливать необязательно. Имеются и более гуманные способы: «Выгнать пинком, пусть летят кувырком».
    В сочинении «Прощай» (1925) поэт признаётся, что свою творческую миссию видит в пропаганде советского строя: «Ковать и строить жизнь коммуны я звал всех наших земляков».
    В стихотворении «Харачаас» (6 сент. 1936) красноармеец признаётся в любви к Ленину: «Я иду, большевик, презирая душевную робость, ночь зловеще черна, непроглядна черна, как бездонная пропасть».
    Стих «Огненный бокал» (30 дек. 1936). В новогоднюю ночь поэт пьет за младшую дочь, но всё равно вспоминает, что «сокрушён капитал, враг неистовый пал» - без идеологии, ну, никак нельзя.
    В стихе «На могиле материи Евдокии» Ойуунский признаётся: «Мать, твой сын - большевик, уничтоживший зло, ему выпала доля борца и певца, в сердце вспыхнуло пламя и слово зажгло, и запел большевик».
    Стих «Я метко стреляю» (13 января 1937 г.) посвящен бдительному пионеру, предупредившему отряд красноармейцев Абаги о том, что к посёлку коварно подходит отряд белых бойцов. Их нужно уничтожить.
    Стих «Здравствуй, славная девушка Ариша» (15 февраля 1937 г.) посвящен девушке-сироте Арише. Эта мерзавка стала большевичкой. Преисполнившись идеями классовой борьбы, подожгла двор бая-тойона, ранее дававшего ей хлеб и кров. За сие «геройство» сам Сталин наградил отважную девушку орденом. Поэт констатирует: «Под ударами громады большевистской был разгромлен мир тойонов, мир бандитский. И разбил народ кровавые оковы - сирота счастливой стала в жизни новой». Важно отметить, что Ойуунский демонстрирует свое восхищение Сталиным.
    «Власть-Советам» - самый одиозный и воинственный стих: гневная толпа гремит в барабаны, «ударяет в набат», «в шею гонит господ», палит их жилища «всеочищающим грозным огнём». Девять раз поэт повторяет: «Славьте! Славьте! Вся власть – Советам».
    Итак, мы рассмотрели 30 стихов Ойуунского (всего их в сборнике 37). Из них только лишь 7 - лирические, свободные от агитпроповской идейности, а именно стихотворения: «Крым», «Море». «Песнь синицы», «Ожидание», «Над Тааттой-рекой» и «Жаворонок воспел». В стихе к «Любимой Феклуше» - «ласковой пташке» с «высокой трепещущей слегка и пульсирующей грудью», «чистой и нежной»; славя Феклушу, он страдает, сетуя на необратимость времени: ах, «судьбы приговор исключает повтор» блаженных минут. В стихе «Над Тааттой-рекой» вспоминает некую Катю: «Как я Катю целовал, обнимал и миловал», но, увы, «чувств пылающую страсть заметёт белым снегом старость». Любовные вирши, пожалуй, исключения, хотя они подтверждают правило: воспевая очаровательных Катю, Феклушу, Аришу (и лишь единожды в стихах сказав любимой: «Я тебя люблю!»), поэт никогда не забывал о прославлении тоталитарного режима и их вождей. Нет, он не Байрон. Мы с прискорбием вынуждены констатировать: даже в, казалось бы, избранном сборнике (в лучших стихах!) почти 80% откровенной пропаганды, исступлённо воспевающей классовую ненависть, партию и её вождей. Получается своего рода парадокс: любовь к ненависти и нелюбовь к истинной любви. Такой аскетизм вызывает уважение. Думается, что ценителей и знатоков агитпроповского наследия, почему-то считающих революционнаристские стишки Ойуунского «высокой поэзией», наш итоговый вывод вряд ли остановит. И они, фанаты, будут по-прежнему зомбировано повторять: «Ойуунский – гений». Что ж, пожалуй, мы уважаем инакомыслящих и готовы согласиться, внеся уточнение: «О, да! Он - гений агитпропа!» Наверное, можно продолжать отдавать почести и певцам красного террора. Иные, напротив, считают, что пора остановиться. Советская власть уже давно гикнулась, Россия строит новую жизнь, и ложные кумиры из числа сеявших классовую ненависть, уничтожавшие своих же граждан, ей не очень-то и симпатичны. [Гений агитпропа // «МК в Якутии», №27 (204), 02. - 09. 07. 03 г., с. 12-13.].
                               2.8. «БЕЛЫЙ» МОЦАРТ И «КРАСНЫЙ» САЛЬЕРИ
    Поэтическая известность А. Е. Кулаковского - и успех его нашумевшего псевдо-футурологического произведения «Сон шамана» - крайне беспокоили П. А. Ойуунского, являлась причиной постоянной честолюбивой тревоги. Необходимо было утверждать ценности пролетарско-колхозной культуры, а тут какой-то «недобитый контрик», проповедующий шаманизм. У полубуржуазного, полуфеодального, полупатриархального шамана А. Е. Кулаковского совершенно иная специфика, его в полной мере можно назвать «белым шаманом» (впоследствии, впрочем, после революции, он тоже вынужденно «порозовел» и даже обрёл «пролетарскую» риторику). Для Ойуунского было досадно то, что Кулаковский уже снискал репутацию интеллектуального лидера у какой-то (пусть и немногочисленной) части местной интеллигенции, о чём свидетельствовала и его, хотя и путаное в смысле аргументации, но вполне тенденциозное «Письмо к интеллигенции» (1912 г.), вызвавшее противоречивый отклик общественности и справедливые протесты. Позднее сие злополучное «Письмо» припомнят и попьют из уже покойного Ексекюлляха кровушки сполна. Но то будет позднее - с легкой руки опять-таки высокоидейного и бдительного интернационалиста тов. Ойуунского, который в своей бескомпромиссной наукообразной работе «Якутский язык и пути его развития» открытым текстом бросит в адрес А. Е. Кулаковского недоброжелательные, несправедливые и страшные слова, гармонически дополняющие риторику доносов в НКВД, ведущих компанию по вылавливанию «врагов народа». Пожалуй, лишь в этом жанре с наибольшей полнотой сказались литературные способности нашего красного «ойууна».
    Цитируем из диссертации Ойуунского: «Что могло сближать А. Е. Кулаковского, ярого националиста, призывающего всех якутов к восстанию против всего русского, против большевиков, - с великодержавными шовинистами (см. «Сон шамана»)?».
    Поставив сей убийственный вопрос, сам Ойуунский авторитетно (гениально?) и с полной убеждённостью в своей правоте разъясняет: «Кулаковский, не понимая природы диктатуры пролетариата и Советской власти, не понимая существо ленинской национальной политики ВКП(б), все события рассматривает с точки зрения узкого националиста и буржуазного учёного». Далее Ойуунский сигнализирует, можно сказать, открытым текстом, заостряя, акцентируя и всемерно выпячивая свой приговор литературному собрату: «Поэт Кулаковский является по своей идеологии ярым националистом и типичным проводником борьбы против русских; Кулаковский разжигает дух воинствующего национализма» [М.: Учпедгиз, 1935, с.257; см. также: Русско-якутский терминологический словарь, М., 1935. - с. 688].
    Не ограничившись научными изысканиями (диссертацией), Ойунский неустанно травит беднягу Кулаковского в прессе: «Кулаковский, будучи ярым националистом, разжигает дух воинствующего национализма, призывает к борьбе с насильниками до последнего якута, до последней капли крови» [«СЯ», 1936, № 1, с. 2].

                                                                         СПРАВКА
    {Слепцов-Ойуунский Былатыан, пролетарско-колхозный поэт, автор атеистического произведения «Красный шаман».}
    {Кулаковский-Ексекюллях Алексей, «буржуазный националист», автор классического произведения «Сон шамана», а мы бы назвали это произведение «Белый Шаман».}

    Ох уж эта кондово-очернительская риторика 30-х годов! Но, увы, из песни слов не выкинешь. Тем более, когда имеются неоспоримые факты и источники, которые можно цитировать и комментировать до бесконечности. А если поднять и уникальные архивные документы? Тогда, наверняка, получим - пусть и суровую, - но зато объективную историографическую и источниковедческую картину той мрачной доносительской атмосферы 30-х гг. Наверное, последние дни жизни бедняги Ексекюлляха были омрачены ощущением краха всех надежд, предчувствием неумолимого ареста, от которого его спасла только кончина: отправляясь в Баку на конференцию, проездом через Москву, он заболел и умер (1926). Безусловно, смерть ускорилась предчувствием подобных обвинений. По капельке, по капельке, чем поют доктора, впрыскивали они свой смертоносно-язвительный яд и доконали-таки «якутского Моцарта». Ведь не только один взыскательный тов. Ойунский выступал в роли Сальери, но и самый ближний круг соратников. Азартно, как бы соревнуясь меж собой, клеймили «буржуазно-демократического» беллетриста. Люто - с позиций партийно-классовой методологии - шельмовали Ексекюлляха. Конечно, критика имела некоторые основания. На 1-й Всеякутской конференции писателей (7 декабрь 1934 г.) один из ближайших друзей Ойуунского, к примеру, смачно добивал жертву: «Кулаковский - выразитель интересов и чаяний господствующих классов дореволюционной Якутии, главным образом, якутских феодалов. Поэзия Кулаковского насквозь пропитана идеалистическим духом и реакционным содержанием. В поэме «Сон шамана» поэт призывал якутский народ к контрреволюционному вооруженному восстанию против советской власти» [Урастыров К. «О контрреволюционных произведениях буржуазного националиста Кулаковского // Кыым, 1938].
    Или такие незабываемые строки одного из «классиков» советской литературы Якутии Н. Е. Мординова. Цитируем: «Сон шамана» - запоздалое предупреждение якутской нации от «красной заразы». Кулаковский писал «воинственные контрреволюционные гимны националистов» [«Новая Сибирь», 1935, № 1, с. 77]. Наверное, цитированная фраза имела ввиду плодотворную деятельность Кулаковского в контрреволюционном ВЯОНУ, признанное владивостокским правителем-воеводой Земской Рати генерал-лейтенантом Михаилом Константиновичем Дитерихсом (1874-1937)?
    Весь этот одиозный вой играл на руку Ойуунскому. Он как человек наполовину творческий - наполовину номенклатурный во что бы то ни стало хотел превзойти «Сон шамана» - произведение, написанное А. Кулаковским ещё до революции, в 1912 г. Тактика понятна и проста: «красного шамана» - противопоставить «шаману белому». Кстати, именно идеологический прессинг заставил А. Е. Кулаковского после революции спешно дорабатывать «в коммунистическом духе» своей устаревший «Сон шамана». В 20-х годах, видимо, опасаясь репрессий, он внёс прокоммунистические правки и дополнения в своё футуристическое произведение, дабы во что бы то ни стало продемонстрировать свою искреннюю лояльность правящему режиму. Наша версия о литературном соперничестве и ревности Ойуунского к таланту Кулаковского подтверждается, когда Ойунский берётся за «Красного шамана». Мотив соперничества вполне понятен.
    В оправдание следует отметить, что, конечно же, Кулаковский был небезгрешен: работал и «на ваших», и «на наших», лавировал, юлил, пытался как-то приспособиться и выжить. У него был обострённый инстинкт самосохранения и конъюнктуры. Обвинения в «пособничестве и сотрудничестве» ему могли бы предъявить не только «красные», но и «белые». Такова уж природа интеллигенции: некоторая её наиболее аполитичная часть всегда охотно идёт на сотрудничество с правящим режимом - какой бы он ни был. Как представляется, Кулаковский, попал, как кур, в ощип: всемерно оказывал посильные ценные услуги абсолютно всем власть предержащим правителям: и в период Российской империи, и в период доколчаковской директории, и в период Якутского областничества. Та же удивительная гибкость была присуща ему и в период Советской власти. Особенно в дни его пребывания (август-ноябрь 1922 г.) в порту Аян, куда он отправился (с т.н. «открепительным листом № 2092», подписанным, будто бы, начальником Политуправления губревкома Степаном Максимовичем Аржаковым) в надежде получить благосклонность и пропитание у хлебосольного генерала Анатолия Николаевича Пепеляева.

                                                                        СПРАВКА
    {Пепеляев Анатолий Николаевич (03. 07. 1891-07. 12. 37), ген.-лейтенант. Уроженец Томска. Окончил Омский кадетский корпус, Павловское военное училище (1910). Отличился под Праснышем, Сольдау. 1918 - лидер подпольной офицерской организации (Томск); сформировал Средне-Сибирский корп., соединился с атаманом Семёновым. 24.12.18 - освободил Пермь. Громил красных под Сретенском; ушёл в Китай. В Харбине работал чёртежником, ломовым извозчиком. По просьбе якутской делегации (С. П. Попов, П. А. Куликовский) возглавил Сибирскую Добровольч. Дружину и десантировался в Аяне, «подняв знамя священной борьбы за свободу и счастье народа». Попал в плен. Приговорен трибуналом V-й армии: расстрел заменен на 10 лет заключения (Ярославской политизолятор) плюс дополнительная отсидка в 1933, 1934, 1935 гг. Вышел на свободу в 1936 г. Работал пом. нач. конного депо ВоронежТорга, заочно учился в пединституте, но в 21. 08. 37 арестован по обвинению в «к/р кадетско-монархической деятельности»; 07. 12. 37 приговорён к расстрелу тройкой УНКВД по Новосиб. обл. Казнён 14. 01. 38. Награждён орденами: Св. Анны 2-й, 3-й, 4-й степени («За храбрость»), Св. Станислава 3-й и 2-й степени, Св. Георгия 4-й ст. и Георгиевским оружием.}

    Генерал по достоинству оценил г-на Кулаковского и назначил оного чрезвычайным уполномоченным ВЯОНУ, т.е. в мятежное антибольшевистское правительство. Что касается открепительного листа, то, вероятно, речь должна идти об очередной фальсификации документов: мол, был и у нас «адъютант его превосходительства».
    Неслучайно, именно в эти тревожные дни Аммосов пишет открытое письмо «К бегству интеллигенции», где клеймит позором и презрением перебежчиков в стан врага, но в то же время делает интеллигентам туманные посулы [«Автономная Якутия». Якутск, 12. 08. 22 г.].
    1 октября 1921 г. в политуправлении Якутии (ГПУ, бывшее ЧК Якутии) его начальник С. М. Аржаков (личность странная, противоречивая) подписал А. Е. Кулаковскому «Открытый лист № 2092» (до 21 ноября 1921 г.) для разъездов по Якутской губернии. Впоследствии «Лист» был сфальсифицирован: там будто бы рукой того же Аржакова (криминалистическая экспертиза, впрочем, не проводилась) стояла приписка: «По 1 окт. 1922 г. Верить».
    В октябре 1921 г. в Охотске высадился из Приморья десант войскового старшины, есаула В. Бочкарёва, снаряженного главой владивостокского правительства С. Меркуловым, собравшим остатки колчаковской армии. Есаул захватил Охотск и послал экспедиции в арктические районы Якутии. Цель - захватить Север: Якутию, Чукотку и Камчатку. Лозунг: «Освобождение братьев якутов от ига пришельцев».
    В октябре 1921 г силы В. А. Коробейникова двинулись из Нелькана в центр Якутии.
    В марте 1922 г., 2-12 числа в Чурапче прошёл исторический съезд. Создано «Временное Якутское Областное Народное Управление» (ВЯОНУ). Георгий Семёнович Ефимов (перебежчик, друг П. Ойуунского) был избран председателем правительства. Протоколы «Областного учредительного съезда». Впоследствии, выслуживаясь перед советской властью, этот документ притащил 2 марта 1922 г. К. Байкалову г-н А. Кулаковский (поэт-осведомитель?).
    В начале августа Алексей Кулаковский с «Открытым листом № 2092» (до 21 ноября 1921 г.) отправился в Аян. Ныне муссируется сомнительная версия, будто бы Кулаковскому Политотдел-ГубЧК поручил вызнать численность и вооружение отряда А. Н. Пепеляева. Но версия явно слабая, неубедительная, т.к. А. Н. Пепеляев прибыл в Аян лишь 6-7 сентября 1922 г., а просроченный «Лист-пропуск» Кулаковского был будто бы продлён в начале августа (до прибытия отряда Пепеляева). Если бы Алексея Кулаковского действительно ГубЧК использовало как шпиона, то, во-первых, выдало бы ему «аусвайс» как положено. Вернее, не выдало бы ему в целях конспирации никаких документов вообще: зачем подставлять агента, подвергать его драгоценную жизнь опасности? Разве Штирлицу советская разведка выдавала документы: «Сим удостоверяем: выдан открытый лист. Предъявитель сего командирован разведкой СССР в распоряжение Третьего Рейха. Действительно до 9 мая 1945 г. – верить». Да и не нужно было Кулаковскому никакого документа, чтобы бежать в Аян, куда он прибыл 19 августа (за полмесяца до прибытия Пепеляева). Под маркой сбора фольклора. Скорее всего, никакой шпионской миссии у Кулаковского не было. Он попросту испугался, смалодушничал и удрал в Аян, надеясь там попытать счастья. Думал, что власть Советов скоро рухнет. И лишь потом задним числом, с помощью своего друга-чекиста С. Аржакова, сфальсифицировал оправдательный «пропуск» и на нём появилась фальшивая, оформленная задним числом надпись: «По 1 октября 1922. Верить».
    Нет, верить абсолютно невозможно. Уже 7 сентября 1922 г. г-на А. Е. Кулаковского на совещании представителей общественности единодушно избрали в состав Совета народной обороны - консультативный орган контрреволюции. Безусловно, А. Е. Кулаковский с огромной радостью и энтузиазмом согласился сотрудничать в пепеляевском совете. Он был польщён и обрадован. Ему поручают важнейшую миссию - инвентаризацию склада в Аяне. Контрреволюция нуждалась в надежном тыле и преданных агентах.
    Уже 15 сентября 1922 г. А. Е. Кулаковский и Г. С. Ефимовым в качестве двух чрезвычайных уполномоченных ВОЯНУ и в компании генерал-майора Ракитина - отправился на канонерской лодке «Батарея» в Охотск и далее в Оймякон, где тогда концентрировались силы белых отрядов.
    Однако вскоре, видимо, почувствовав слабость пепеляевцев, А. Е. Кулаковский понял свою роковую ошибку. Он спешно прячется в Сеймчане в надежде отсидеться и выждать. И при первой возможности вновь переметнулся к «красным», военное превосходство которых уже не вызывало сомнений. Теперь-то он готов взахлёб манифестировать свою добровольно-принудительную готовность сотрудничать с «красными». Напомним, оправдательные слова одного историка: «Можно было обвинить Алексея Елисеевича в том, что он сразу не отказался и от назначения чрезвычайным уполномоченным ВЯОНУ по Северу, и от членства в «Совете общественных деятелей» Якутии. Историк правильно подчёркивает: «Но он не мог отказаться. Напротив, Алексей Елисеевич, можно полагать, был доволен, что пользуется доверием со стороны пепеляевцев». Мол, на должности чрезвычайного уполномоченного ВЯОНУ Кулаковский «ничего не сделал для пепеляевцев». Тут уместно поставить жирный знак вопроса, или стыдливо закрыть глаза на проблему. Многие исследователи, вероятно, так и поступили, чтобы пощадить имидж «классика». Действительно, спасительный тезис о том, что Кулаковский «ничего не сделал», повисает в воздухе, т.к. трудно подтвердить или опровергнуть. Если он и оказывал А. Н. Пепеляеву какие-то посильные услуги, то, конечно, только интеллектуальные, информационные, разведывательные. Никто ведь его не заставлял брать в руки оружие шпиона. Наверняка, пепеляевскую контрразведку интересовала любая информация из Якутска, характеристики отдельных высокопоставленных функционеров типа Аммосова, Ойуунского, Лебедева и прочих врагов. Ситуация номенклатурной драчки между группировками красных, нападение на штаб Н. Каландаришвили вызывали большой интерес у генерала А. Н. Пепеляева. При умелом подходе можно было вербовать много сторонников белого движения. Безусловно, что этой ценной информацией Кулаковский охотно делится со своими белыми коллегами. Желая быть полезным, Алексей Елисеевич был не только доволен, но и растроган до глубины души: он востребован пепеляевцами, ценим, обласкан, пользуется доверием.
    Единственный источник - электрографическая копия с разъяснениями Афанасия Семёновича Ефимова [не путать с Георгием Семёновичем Ефимовым - губревкомовцем-перебежчиком, лидером ВЯОНУ. - прим. В. С.], который задним числом свидетельствовал (или лжесвидетельствовал?). 2 марта 1976 г. о том, «что по отношению к белогвардейскому движению Кулаковский проявлял «постоянную пассивность», на их совещаниях «обычно отсутствовал», не искал встречи с Пепеляевым, «избегал общения и бесед с Ракитиным» [Ефимов А. С. Письмо от 02. 03. 76, с. 2, 4. - Цитата «ПЗ», 1984, № 4, с. 135]. Стоит ли доверять подобным запоздалым «воспоминаниям»? Ведь, конечно же, Кулаковский с Ракитиным, который ехал для формирования белогвардейского отряда, встречался постоянно, беседовал, советовался, обсуждал перспективы совместной борьбы.
    С другой стороны, если предположить, что Кулаковский действительно имел «шпионскую миссию», то весьма и весьма странно не воспользоваться уникальной возможностью и не снять информацию непосредственно у самого Пепеляева и иных высокопоставленных офицеров, т.е. из первых рук! Многие разведчики лишь мечтали бы о такой потрясающей возможности. А если «избегал общения», «проявлял пассивность», «отсутствовал», то какой же ты, пардон, разведчик? Грош тебе цена. Навряд ли, Кулаковский был таким уж безнадёжным трусом. Не верится. На роль персонажа из фильма «Адъютант его превосходительства» он явно не претендовал. Вот почему разумнее предположить, что мы имеем дело с тремя поздними фальсификациями историографии Якутии: 1) продлённый задним числом «Пропуск»; 2) письмо с сомнительными воспоминаниями А. С. Ефимова; 3) версия историков о «шпионской миссии», канонизация коего уже ставилась в то время в умах обкомовских пиарщиков. Вероятно, фальсификация потребовалась советским историкам для того, чтобы оградить имидж «классика»: нужно было сделать для народа «кумира». А если «кумир» сей «контрик», то - как быть? Обязательно требовалась фальсификация! Ведь иногда, бывает очень полезно врать «во благо».
    Ноябрь-апрель 1923 г. Кулаковский опасливо отсиживался в Сеймчане. Мол, «спасся от белобандитов уходом в Сеймчан». На каких простофиль рассчитан сей тезис местных историков?
    Имеет смысл обратить внимание на письмо белоповстанца Петра Слепцова, который пишет супруге Кулаковского - Евдокии Ивановне - поразительное по искренности послание от 2 августа 1923 г.: «Я как и все мои друзья решили сдаться красным…. Красные победили наших везде и нет ни одного уголка в Якутской области, где бы держались белые. Думали освободить наш народ от ига большевиков. Думали отомстить им за безвинно погибших братьев», но «победить большевиков нам не удалось, отомстить тоже. Народ наш отошел от нас и ничего не осталось у нас». «Не говорите, Евдокия Ивановна, что мы сдаёмся по свой слабости, не попрекайте нас в непоследовательности и неустойчивости - сила силу ломит. Нам без ваших упреков тяжело и страшно больно сдаваться врагам своим, с которыми мы не дружить хотим, а бить и истязать»; «и сдаемся мы ещё с большим желанием мстить и когда-нибудь рассчитаемся с ними по-своему». В конце письма просит передать огромный привет своему единомышленнику А. Е. Кулаковскому. Тут, как говорится, комментарии излишни: врагами для Кулаковского были не белые, а красные [ЦГАДВ, ф. Р-24-22, оп. 2, д. 65, л. 185].
    Нелишне отметить, что впоследствии сей источник каким-то невероятным образом пропал из архива. Неужели в архивах возможно хищение документов? Наверное, если нельзя, но хочется воровать, то можно. Хотя «джин всё равно вырвался из бутылки»: письмо ранее было введено в научный оборот и официально цитировалось, в частности, в книге П. У. Петрова «Разгром пепеляевской авантюры" (Якутск. 1955 г.), а также исследованиях Ф. Г. Сафронова.
    Историк Прокопий Устинович Петров недоумевал, размышляя о двойном стандарте решения суда ревтрибунала по участникам пепеляевского повстанческого движения. Всего было арестовано 500 белых бойцов. Из них 200 освобождены, 162 подвергнуты административной ссылке. Особенно же повезло около 50-ти видным якутам-белоповстанцам, ибо по официальной просьбе правительства ЯАССР они переданы в заботливое распоряжение республики и немедленно амнистированы. Что касается г-на Кулаковского, то его даже не арестовали. Хотя могли бы и расстрелять. Помогло сеймчанское сидение. Сидел тихо, не высовывался, поэтому и уцелел. Резонанс пошёл лишь потом. Прокопий Петров, когда обстоятельно изучил вопрос, удивлённо отмечал: «Скрытые враги народа аммосовы, бараховы и ойунские, занимающие тогда руководящие посты в Якутской республике, амнистировали поголовно всех участников пепеляевской банды. Не были наказаны даже главари буржуазно-националистических бандформирований М. К. Артемьев, П. Сысолятин и другие. На их совести лежало немало тяжких преступлений против народа и Советской Власти» (с. 91)».
    Самым же полноценным и достоверным источником является справка «Политическая биография А. Е. Кулаковского», подготовленная Ф. Г. Сафроновым по заданию ЯОК КПСС в марте 1976 г. Федот Григорьевич Сафронов (1914-1995 гг.) - один из видных историков Якутии советского периода - в этом документе неопровержимо доказывает, что Кулаковский являлся активным сподвижником белоповстанческого движения. Получал от А. Н. Пепеляева щедрое жалованье, правда, не дензнаками, а «белой рухлядью» - пушниной, реквизированной у местного населения. В награду за верную службу он получил несколько десятков шкурок горностая. Слов нет - заслужил! Вот почему, когда читатель знакомится со скучным и бессодержательным «Дневником сеймчанского сидельца» А. Е. Кулаковского, то может прочесть о том, как «бедствовал» поэт, кормясь исключительно от щедрот сердобольных аборигенов-тунгусов. Скорее всего, А. Е. Кулаковский готовил себе алиби для красных: мол, «убежал», «отсиживался», «ждал победы красных». Так ли? А куда, голубчик, пушнинку-то пепеляевскую спрятал? Об том - ни звука. Поэт, как многие знают, имел «коммерческую жилку», хоть и слыл неудачливым предпринимателем. Последний его бизнес, впрочем, оказался не столь уж скверным: получил вознаграждение и от белых, и от красных. Как говорится, ласковый телёнок двух маток сосёт. С красными добром не поделился. Не очень-то он их жаловал [Сафронов Ф. Г. Белые пятна в биографии А. Е. Кулаковского // «МК в Якутии», № 35(212), 27.08-03.09.03г., с.12-13].
    Да и не один Кулаковский был такой. Например, Матвей Матвеевич Сивцев - кстати, родной дядя якутского сочинителя Суоруна Омоллона (известного беллетриста, автора нашумевшего рассказа «Пионер Чечёски», о якутском Павлике Морозове). Дядя сей являлся одним из руководителей контрреволюционного ВЯОНУ, люто ненавидел советскую власть. Находясь при Пепеляеве, он курировал товарно-материальные ценности, работал, как и Кулаковский, на тыл белоповстанческого движения. Кончил он, впрочем, трагически, как настоящий герой: не захотел делиться реквизированной пушниной со складов ВЯОНУ и был убит на боевом посту в Новом Устье (близ Охотска) кем-то из «своих» при отступлении белых бойцов, защищая добро белоповстанцев от мародёров. Говорят, что дядя сей был самым первым учителем П. А. Ойуунского в Татте. К сожалению, ученик не превзошёл своего учителя. Хотя, впрочем, с какой стороны смотреть.
    Наверняка, рассмотрение судеб и творчества двух поэтов - Ойуунского и Кулаковского - может привести к интересным открытиям. Безусловно, агитпроповец Ойуунский по степени таланта безоговорочно уступал поэтическим дарованиям Кулаковского. Дистанция - как между Сальери и Моцартом. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить «Сон белого шамана» первого с «Красным шаманом» последнего. Пожалуй, анализом сих произведений следует и заняться в дальнейшем. В любом случае приведенные в настоящей статье факты и источники подтверждают догадку: у сознательного Платона Ойуунского были все основания ненавидеть несознательного Алексея Кулаковского. Ирония истории распорядилась иначе: по какой-то странной прихоти судьбы нашего красного «ойууна» расхвалили на все лады и «продавливали» по линии ЮНЕСКО, а про белого «ойууна», хотя памятник ему все-таки поставили, скромно умолчали. Оказалась возможной такая несправедливость только по одной причине: красную и белую правду рассказать до конца - в рамках старых схем мифологизации и фальсификации истории Якутии - невозможно. [Источник: Белый и красный. Почти как Моцарт и Сальери // «МК в Якутии», №29 (206), 16-23. 07. 03 г., с. 11.].
                                                      2.9. ВРАГ ШАМАНИЗМА
    Ранее мы уже неоднократно отмечали в предыдущих публикациях доподлинный тезис - истину о том, что революционный поэт тов. П. А. Ойуунский люто и мучительно ревновал к литературной славе известного пиита А. Е. Кулаковского. Последний, выступая в роли кудесника-прорицателя, в своей несколько наивной языческой мистерии «Сновидение шамана» (1910 г.) новаторски вынес социальный идеал в будущее и глубокомысленно предрекал, что, во-первых, «через 30 лет чаяния нам улыбнётся жизнь» [т.е. 1910+30= 1940 год]; во-вторых, «спустя ещё 20 лет славно поправится наша жизнь» [1940+20=1960 год]; в-третьих, «позже, через полвека, придёт полная счастья жизнь» [т.е. 1960+50=2010 год]. Таким образом, если верить оптимистическим предсказаниям кудесника, якутянам ждать осталось совсем уж немного: через 7 лет все граждане многонациональной Якутии обретут наконец-то долгожданное и вожделенное счастье, ибо, благодаря пророческому гению поэта, неукоснительно предначертаны точные сроки окончательной победы наступающей эры всеобщего блаженства. Впрочем, Кулаковский устами своего белого шамана-сновидца ставил обязательнейшее условие: заветное повсеместное счастье может наступить лишь и только в том, случае, ежели народ саха или великий уранхай-сахалар будут «просвещаться, вооружаться знаниями, дорастут до уровня пришельцев в культурном отношении. И это волшебное средство представляется единственным и универсальным. Теперь будущее родного народа рисуется оптимистически» [«Отчет о НИР». Якутск, ИЯЛИ ЯФ СО АН СССР, «ДСП», 1987, т. 2, с. 34-35)].
    Не отставал от него и Ойуунский. Претендуя на роль главного идеолога, он выдвинул собственный, хотя и менее убедительный вариант «шаманического прорицательства», так сказать, с позиций высокой марксистско-ленинской идейности. Заглянем же и мы прекраснодушно в высокоидейное, но мало читабельное произведение тов. П. А. Ойуунского «Красный шаман». Сей «шедевр» - около 30 страничек текста - утомлённый поэт вымучивал из себя долгих и тяжких восемь лет (1917-1925 г.) - по три-четыре страницы в год. Темпы, надо отметить, черепашьи. Но, на наш взгляд, получилось - пусть и при всех стараниях - весьма скверно и неубедительно: высокий талант уступил место низкой политической конъюнктуре - такова участь творческого грехопадения. Когда поэт верстается на чиновничью службу, у его Пегаса отпадают крылья. Вероятно, такова неизбежная закономерность.
    Читая самые первые строки, легко убедиться в самоочевидном. Главный персонаж – «красный» шаман - стал шаманом после того, как в него вселился некий змий, посмотревший пристально в глаза герою. Тут Ойуунский использовал библейскую метафору Змия-искусителя. Одновременно сцена-миниатюра имеет подозрительное сходство с бессмертным пушкинским стихотворением «Пророк»: пророк стал пророком, когда шестикрылый Серафим явился ему на перепутье. К примеру, у Пушкина читаем: «И он мне грудь рассёк мечом, и сердце трепетное вынул». У Ойуунского же идёт почти дословная калька: «И сердце - ужаса полно, рассечено в куски оно". У Пушкина: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли». У Ойуунского: «Восстав от сна, я покорился чуду. Очнувшись, понял, что шаманом (читай – «пророком») буду». Возникает ощущение, что тов. Ойуунский, мучаясь стихотворчеством, сознательно (или бессознательно?) заимствовал у А. С. Пушкина сюжет и сцену первого действия своего опуса. Оно, конечно, от великого Пушкина не убудет - не жалко. Но вся эта псевдомифология, претензия на художественную выразительность, понадобилась начинающему стихотворцу-подражателю не для изысканного эзопова языка, дабы сокрыть кондовую пропагандистскую апологетику, а напротив: «малограмотный»-де, «забитый»-де, «вымирающий»-де народ просто не понимал, не осознавал, не воспринимал сложных западнических марксистских постулатов, посему для массовой промывки мозгов обывателя требовались-де бесхитростные сказочные сюжеты, в кои необходимо было вдохнуть, впихнуть, внушить новомодные социалистические, революционаристские и атеистические догматы. Установка, коей руководствовался пламенный тов. Ойуунский вполне очевидна: шаманизм должен уступить место марксизму-ленинизму. Одну сказку (олонхо) следует заменить сказкой другой (атеизм), оставив лишь эпическую гиперболизированную форму, характерную для фольклора. Сие впоследствии получило в его, сказочника, оправдательных наукообразных статьях наименование «складывающегося олонхо» - явная (пусть и наивная) претензия автора на то, чтобы впервые в мировой литературе (чем не Шекспир?) измыслить совершенно новый, небывалый в мировой литературе жанр! Но кишка оказалась тонка - залихватская претензия на поверку обернулась фарсом, бредом ниспровергателя народных устоев. Одним словом, литературный терроризм - под стать Герострату.
    Главный герой - Красный шаман, по характеристике одного из персонажей одноименного произведения, - это «молокосос», птенец самонадеянный», «упорный», «злобный», «язвительный», «дерзкий» враг вековечных традиций, революционер, отказавшийся от послушания, посягнувший на устои Среднего мира, нагло подрывающий и попирающий указы высших сил, во главе коих стоит великий Одун-Хан (на небесах) и могущественный отец-тойон Орос-Бай (на земле). Как верно охарактеризовал его мудрый шаман-Лиса, в главном герое - в Красном шамане – «хватает и тупости и твердости, и глупости и гордости». Глупость состояла в самом страшном смертном грехе - в хуле на богов: «Кланяться не буду я богам! Клятву над огнём другую дам». А именно впадает в гордыню мирского (светского) мудрования. Цитируем: «Над человеком Бога нет! Создался сам наш древний свет! Клянусь содеянным грехом!» Каков же, однако? Фактически, тов. Ойуунский и его главный герой утверждают скверную, поганистскую, кощунственную альтернативу: «Богом станет человек!»
    Далее Красный шаман встречает голодных трудящихся косарей. Один из них не ел пять дней. Нет, это не пост и не лечебное голодание на свежем воздухе. Косаря нещадно эксплуатирует главный менеджер Срединного мира Орос-Бай, по вине коего «горем мир гложется, горем в мире множится». Такова прискорбная тенденция. Встреча с трудящимися массами (сенокосчиками, т.е. крестьянством) переворачивает мировоззренческие установки шамана. Его тотчас начинают одолевать, с одной стороны, опасные богоборческие умонастроения, а, с другой, - социально-политические мечтания о переустройстве мира. В частности, и он, «сулящий битву прорицатель, судьбы народной предсказатель», внушает эксплуатируемым косарям своё новое непримиримое нигилистическое кредо, кое направлено на насильственное переустройство существующего миропорядка в пользу сенокосчиков (крестьянства) и «дровосеков» (рабочего класса).
    Столь нежданный бунтарский революционаризм нацелен на идеал: «Станет мир наш горький светел и сладок». Способ реализации грядущего социально-политического переустройства мира, согласно Красному шаману, состоит в апологии борьбы и преодоления. В сущности шаман становится идейным сторонником старых общесоциологических установок французских буржуазных историков Франсуа Пьера Гиойома Гизо, Франсуа Огюста Мари Минье и Огюстена Тьерри, провозгласивших впервые (задолго до Карла Маркса) учение о классовой борьбе.
    Возроптав, Красный шаман сознательно встает на путь террора. В частности, вынашивает подлый и коварный план похищения души удивительной красавицы - дочери тойона Орос-Бая. С какой же, спрашивается, целью? На вопрос дается циничный ответ: «Чтобы девичьей кровью напоить божество» - чучело орла. Впрочем, Красный шаман не становится серийным сексуальным маньяком. Он проводит единственную террористическую акцию: через дымоход хулигански подбрасывает впечатлительной девушке свой бубен, после чего красавица-кыыс падает в обморок. Далее сюжетная канва и вообще обрывается. У поэта не хватает литературного мастерства. Читатель недоумевает: чем же дальше-то дело завершится? Увы, продолжения нет. Здесь мы вынуждены фиксировать неожиданный прерыв сюжетной интриги, что не делает чести даже начинающему автору, ибо композиция на поверку осталась весьма примитивной, недоделанной, дилетантской.
    Супротивник Красного шамана - тойон Орос-Бай (на земле) хочет выдать свою любимую дочку Айыы Куо за Орулос-Дохсуна (громоподобного правителя 9-го неба) и тем самым миротворчески «объединить судьбу земли и неба». Он оптимистически и жизнеутверждающе мечтает о гармоничном существовании, социальном согласии. Как настоящий мудрец, он призывает: «Пусть горе в мире уничтожится! Пусть счастье в мире крепнет, множится!» Всё добропорядочное окружение Орос Бая солидаризируется с ним. Но есть и супротивные отщепенцы типа Красного шамана, которым почему-то не нравится подобная счастливая перспектива. Красный шаман – «сулящий битву прорицатель» - внушает своим сторонникам нечто противоположное, страшное, непотребное. Его стратегическая «программа-максимум» такова: поскольку «стар и лжив земной закон-порядок, станет мир наш светел». Однако лишь тогда, и только тогда, когда «в борьбе суровой люди породят порядок новый». Распропагандированные косари-сенокосчики впадают в правовой нигилизм. Вооруженные новым учением, косари солидаризируются со своим бесноватым вождём, объявляют его «красным» и напутствуют своего новоявленного фюрера: «Будь же крепок, как булат, брат наш мудрый, старший брат!» Тут явно присутствуют две метафоры. Первая - тезис о «старшем брате» (хотя этническая принадлежность самого красного шамана, пожалуй, и не существенна, главное - он интернационалист-космополит, богоборец, ниспровергатель устоев. Вторая - метафора «большевистской твердости». Кстати, поэт Николай Тихонов, имея в виду коммунистов, произнёс: «Гвозди бы делать из этих людей. Не было б в мире крепче гвоздей», но у Платона Ойуунского лучше: булатная сталь прочнее железных гвоздей!
    Действия шамана запрограммированы и необратимы, т.к. «единственно верный путь» заведомо известен: «Нет, не погашу я злобу, не сниму свои проклятья, не устану враждовать я», «Вытопчу, выжгу счастье врага». Оппортунизм герою не грозит, т.к. он, высокоидейный злюка, неумолим и беспощаден, последовательно и неуклонно придерживается принципа партийности: «Хватало в нём и тупости и твёрдости, хватало в нем и тупости и гордости!» Кстати, напомним основной тезис из учебника научного коммунизма: партийность - это осознанная классовость. Имеется в виду классовость косарей (крестьян) и дровосеков (рабочих). Подкупают и экстремистские лозунги: «Восстань же против гнета разум!», «Восстаньте, страждущие разом!», «Озлобься, нищий, угнетенный!» и т.д. Воистину, недоучившийся учительский семинарист тов. Ойуунский неплохо знал политграмоту.
    Наметив основные стратегические ориентиры, Красный шаман разрабатывает тактику («программу-минимум»). Несмотря на то, что откровенная натуралистичность грядущего внезапного и вероломного нападения на противника кого-то и покоробит, но ведь «революцию не делают в белых перчатках». План «блицкрига» таков: «Дерзко ринусь на Орос-Бая, сверху, как гром, упаду я», «Сердце врага найду я, буду в чёрную печень, будто копьё, ворога раню навылет; брошу, свиреп и грозен, гада затылком оземь!», «Орос-Баю жизнь я сокращу: обхвачу его уздой тугой, опрокину навзничь, пну ногой». Некрасиво и неэстетично получается: бить лежачего - самое последнее дело.
    Далее планировались репрессии по отношению к сородичам Орос-Бая, к ЧСИР («членам семьи изменников родины»), как сказали бы товарищи из НКВД: «Алой кровью дочери его алчное насыщу божество» (если исключить низкий эротический аспект, то, очевидно, под «божеством» подразумевалась система ГУЛАГ?), «Если жив ещё небес закон, то и жениху житья не дам: отыщу, найду его, старик, омрачу его небесный лик!» (тут всё понятно: после вооруженного переворота, необходимо нейтрализовать вероятные контрреволюционное выступления) - такова суровая логика классовой борьбы.
    Мы бы охотно проследили сюжетные мытарства красного шамана. Но, увы, кроме встречи с сенокосчиками-косарями, миротворческой дискуссии с посланниками Орос-Бая (беседа с изобретательным Шаманом-Лисой) и хулиганской акции против очаровательной дочки Орос-Бая, никаких событий в опусе Ойуунского не происходит. Как жаль, сюжет абсолютно отсутствует! Характеры персонажей не прописаны, фрагментарны, невыразительны и неубедительны. Зато показан итог: шаман на поверку оказался расстригой-атеистом: он решительно отмежевался от своих даров и жертв небесам, отринул «ложную мудрость жгучего дурмана». Причем «отрёкся сам», добровольно. Как следствие читателю предлагают декларативные вопли-призывы: «Прочь колдовство! Сгинь! Рухни! Пусть пропадёт камланье! Молитв не ждите, духи, - молчат уста шаманьи».
    Впрочем, иные филологи пытаются убедить нас в том, что поэт всё-таки каким-то образом стремился будто бы к философской, - мы цитируем: «интерпретации вечных истин, вечных нравственных ценностей, духовного завещания прошлых эпох». Увы, по «Красному шаману» такого стремления совершенно не прослеживается. Даже напротив. Если уж говорить о «философичности», то надо вести речь об утилитарной «философии желудка», «философии нигилизма», ибо самые заключительные гедонистские строфы поэмы таковы: «Корма мне хватает! Жизнь не так плоха! Хо-хо-хо-хо! Ха-ха-ха-ха!»
    Так давайте и мы все вместе грустно посмеёмся: ХХ век (или «Ха-ха век» - как остроумно сказал однажды Виктор Шкловский) даровал нам незаурядного пламенного стихотворенца, ритуально расшаманившего и перешаманившего своего злобствующего шаманического героя, заставившего священного Духа Огня, почитаемого в народе, питаться скудными объедками атеистической бездуховности, которой был противопоставлен впоследствии культ самого Ойуунского - воинствующего безбожника. Странно, что современные ревнивые поклонники тов. Ойуунского пытаются, с одной стороны, реанимировать дух шаманизма; с другой - делать вид, что самый главный хулитель и гонитель шаманизма в Якутии (тов. Ойуунский) в антишаманических шельмованиях и репрессиях будто бы не замешан совершенно. Так ли? Ныне, как нам докладывают, интеллектуально дезориентированная и прекраснодушная публика проводит какие-то оголтелые заседания общественности в Центре Духовности («Арчы Дьиэтэ») в защиту поэта-нигилиста, гонителя исконной шаманической народной веры. Согласитесь, получается парадокс. Ведь сам поэт в своих словах и делах был более последовательным и принципиальным, нежели нынешние его ревностные фанаты.
    Чтобы не оставаться голословными, приведём общеизвестный факт: именно под высоким руководством тов. Ойуунского (с 1923 по 1925 гг. - председатель ЯЦИК) ещё 3 ноября 1924 г., вслед за вакханалиями и погромами адептов местного «Общества Воинствующих Безбожников» (т.е. за несколько месяцев до завершения малоубедительного агитпроповского опуса «Красный шаман»), подготовлено и оглашено - с подачи вездесущего богоборца тов. Ойуунского - знаменитое, но постыдное постановление «О мерах борьбы с шаманизмом». В упомянутом антинародном, античеловечном, репрессивном Постановлении ЯЦИК № 65 от 03. 11. 24 г. недвусмысленно сказано: «Шаманизм - это дурман первобытного суеверия и предрассудков». Вменялось: «борьбу с шаманизмом вести мерами культурно-просветительского характера, агитацией и пропагандой». Товарищ Ойуунский и его подручные подчёркивали, что «особые действия шаманов (вымогательство, совершение обманных действий с целью извлечения таким путём какой-либо выгоды и тому подобное) - необходимо выделить особо и вести с ними борьбу, привлекая виновных лиц к ответственности в уголовном порядке, для чего поручить Наркомюсту ЯАССР представить на утверждение Президиума ЯЦИК проект инструкции судебным учреждениям и местам о порядке привлечения к уголовной ответственности шаманов за совершение ими деяний, предусмотренных Уголовным кодексом РСФСР». Короче, товарищи-комиссары всемерно гнобили шаманизм - всерьёз и надолго, люто и бескомпромиссно.
    Кощунственно, глумливо, по-сатанински относился тов.Ойуунский не только к вере своих пращуров, но и к традициям Русской Православной Церкви, о чём вспоминает даже его коллеги. Так, например, Георгий Иванович Лебедев, коллега нашего поэта по губревкому, с некоторой брезгливостью вспоминает: «Использовались тойонатством и ошибки отдельных представителей советской власти, которые были, ибо неоткуда было взять более толковых. Если, например, т. Слепцов (Ойуунский. - прим. В. С.) бывший тогда председателем губревкома, предписал священникам, где-либо служившим, остричься, обриться и снять своё духовное платье, то можно себе представить, как многое странным образом преломлялось на местах» [Лебедев Г. Пять лет на якутском фронте. Cб. «Революция на Д.Востоке. М.-Петроград, 1923. - С. 35].
    Важно подчеркнуть: главным начальником и основным вдохновителем широкомасштабного мероприятия по травле священнослужителей и шаманов являлся именно Платон Ойуунский. Честолюбивый горе-реформатор, культуртрегер агитпроповского разлива, он, наверняка, мнил себя на месте Петра Великого, отрезающего бороды у московских бояр. Действительно, таковых было маловато, зато спеси многовато. Сперва священнослужителей уничтожали, а потом и шаманов взялись. Стали и их ссылать в концлагеря. По всей Якутии прошел великий стон, глухие протесты и робкие недовольства не были услышаны. У дезориентированного обывателя отнимали последних заступников и надежду. Хватали не только священнослужителей, но и шаманов, и отправляли в места не столь отдалённые.
    Кстати, протест Ойуунского против религии начался ещё раньше, в детские годы. Ещё тогда он совершил самый страшный: возвёл хулу на Бога. Такой грех считается смертельным, т.е. никогда не прощается. Известен из ряда вон выходящий случай: «Это было летом, перед поступлением Платона в школу. Когда люди со всем своим домашним скарбом переехали на летние стойбища, Платон подбил сверстников пройтись по оставленным юртам. Осматривали юрту за юртой. И нашли! В юрте сына Кюегю Никифора Манчурина им попалась икона. Начал Платон. Он кинул икону на землю - ну её пинать. Разделавшись таким образом с изображением одного Святого Лица, ребята продолжали свои поиски. И снова в юрте Данилы Манчурина, а затем в юрте старой Татьяны Саахарыма им попались в руки намалёванные угодники. Их постигла та же участь, что и икону, найденную в юрте сына Кюегю Никифора Манчурина. Понятно, пропажа икон осенью была обнаружена. Однако имён осквернителей Бога никто не узнал: Платона мы боялись - при крайней надобности он мог дать чувствительную оплеуху» [Слепцов К. А. Из детских лет писателя. - Статьи и воспоминания о П. А. Ойунском. - Якутск: Кн. изд-во, 1969. - с. 100].
    Впоследствии, маятник ненависти к шаманизму качнулся в другую сторону. Посмотрим, как реагировали современники на «шаманический» опус неукротимого поэта-атеиста? Известный литератор В. Леонтьев сокрушенно признавал, что произведение «не заслуживает никакой оценки», ибо бывают шаманы «белые» и «чёрные», а «красному» шаману не бывать, т.к. «шаман по природе своей должен противиться идеалам трудового народа». Тот же автор В. Леонтьев в критической статье «Красный шаман» Ойуунского [«Чолбон», 1927, № 3-4, с. 64] отмечал: «Красный шаман» - символ компартии. Шаман-Лиса - символ партий, противостоящих трудящимся. Реализм - продукт восходящего развития буржуазии. Ойуунский - реалист, но драма плоха». Вывод: плохую драму написал буржуазный автор, «попутчик» - пусть он даже и антишаманист-безбожник.
    Проницательный писатель Николай Мординов (Амма Аччыгыйа) также с некоторым раздражением иронизировал насчёт незадачливого Ойуунского: «Выражать новое пролетарское содержание посредством старых прадедовских завываний-мотивов - всё равно, что петь «Интернационал» на церковный мотив» [«Социалистическая Якутия», 09. 06. 33г.]. Развивая ту же мысль, но уже в другом месте, Н. Мординов подчёркивал: «Законсервированная форма сказок и народных песен прошлого узка для полного выражения социалистического содержания» [«Советская Якутия», 1934, № 4, с. 76-92].
    Псевдоархаическая форма, кою избрал лукаво-конъюнктурный, придворно-коммунистический поэт для настырно-нахрапистого насаждения агитпроповских антинародных (читай - антиякутских) догм, сыграла с ним самим дурную шутку. Всё оказалось скверным, неуклюжим, бездарным. Дискредитировался как сам коммуняшный агитпроп, так и мифопоэтическая традиция, идущая от высокой эстетики олонхо великого народа саха. Красный шаман Ойуунского так и не превзошёл белого шамана Кулаковского. В 20-е годы по данному поводу местные беллетристы провели любопытную полемику о возможности использования устного народного творчества. Многие литераторы и критики правомерно подвергли уничтожающей критике «Красного шамана» как супербездарное произведение и, соответственно, высказали своё глубокое неодобрение его незадачливому создателю. Например, весьма поучительна нашумевшая статья Алексея Андреевича Иванова (Кюндэ) «Фатализм, мистицизм и символизм в произведениях якутских писателей» [«Автономная Якутия», 17, 18 марта 1926 г.]. Как полагаем, статья заслуживает переопубликования. Архиважный источник для уяснения сути дела! Если мы обратимся к критическому наследию Кюндэ, многое прояснится.
    Весьма своевременно и поучительно прозвучали также взыскательные реплики инспектора наркомпроса ЯАССР, будущего «живого классика» тов. Суоруна Омоллоона (Д. К. Сивцева), который авторитетно призывал: «Нам нужно активное отражение действительности прошлого, беспощадно раскрывающее гниль общественного строя того времени!» [«Отчет о НИР», т. 2, с. 469].
    Увы, литературный начальник, ревностный и отъявленный гонитель шаманизма тов. Ойуунский высокомерно не согласился со своими взыскательными собратьями по перу, спешно, как бы чего то опасаясь, издал стихотворный малоубедительный памфлет «Похороны Ойунского», где внушительно и с острасткой прокричал, прорычал, прогремел: мол, замучитесь меня хоронить и вбивать осиновый кол в мою могилу. Уж если на то пошло, то я сам всех вас урою. Вероятно, он, опытный мастер кулуарной интриги, умело использовал административный ресурс и партийно-советский нажим, дабы во что бы то ни стало блокировать и распропагандировать своих проницательных оппонентов. И - не без успеха. Так, например, Р. С. Кулачиков (Элляй), ранее сильно подозревавший и упрекавший тов. Ойунского в «национал-оппортунизме» и всемерно третировавший (не менее, чем проницательный А. А. Кюндэ) бедного тов. Ойуунского («Кто не порвал с мифологией, тот скоро сам станет прошлым, ибо новая жизнь несовместима с религиозными предрассудками, шаманизмом!»), резко переменил свою точку зрения. Уже в 1929 г. он вынужденно «распропагандировался» и послушно повторял как заклинание, печально пряча глаза, «правильные» слова: «Шаман предвосхищает великих вождей угнетенного человечества - К. Маркса, Ф. Энгельса, В. Ленина! Из механического слияния седой старины с идеологией пролетариата получилась поэзия тов. Ойунского, подобная мифическому Минотавру». Что же, братцы, получается-то? Идём туда, куда подует ветер? Действуем по принципу флюгера? На что, спрашивается, намекал многомудрый Элляй под видом внешне лестного отзыва? Уж не имел ли он в виду, что сиятельный тов. Ойуунский, как упомянутое страшное и омерзительно-отвратное чудовище Минотавр, готов сожрать любого из них? Вероятно, именно так дело обстояло? Идея «интеллектуального каннибализма» витала в воздухе? В те зловещие и страшные 20-30-е годы местная пугливая пишущая окололитературная партийная шатия-братия чем-то напоминала барахтающихся пауков в стеклянной банке. Но, пожалуй, сие - сюжет, заслуживающий особого обстоятельного рассмотрения. Имеются убедительные неопровержимые архивные документы, эпистолярии и горестные воспоминания очевидцев. Нелишне бы их, источники эти, всенародно огласить, дабы до конца понять всю подноготную той сволочной и подлой эпохи. В отношении ложных кумиров-идолов требуются деканонизация и объективный анализ. [Враг шаманизма. Таланты и поклонники. // «МК в Якутии», № 31 (208), 30. 07. - 06. 08. 03 г., с. 12-13.].
                                                                2.10. «ВОССОЗДАТЕЛЬ»
    Утверждается, что Ойуунский – «выдающийся ученый». Согласно празднованию в 2003 г. т.н. «Года Ойуунского», в качестве одной из «ипостасей» революционного деятеля называется его «научный» вклад. Но о каком конкретно «вкладе» речь? Безусловно, любовь к науке - святое чувство. Возможно, что «самородок» Ойуунский, как и Сталин, был «большой учёный», восторженно обожал науку, хотя и являлся её, так сказать, незаконно рожденным её пасынком. К тому же, к сожалению, Платон не получил систематического образования. Все его «университеты» - неоконченный первый курс (1917-18 гг.) Томского учительского института, которым, впрочем, он пренебрёг, убежав (очевидно, от армейской мобилизации?) в деревню Казанку, «в народ», чтобы преподавать детишкам в начальных классах азбуку. Остается тайной вопрос: каким образом, практиканту начальной школы, не имеющему диплома об окончании вуза, удалось, - после неудачной попытки поступления в Институт красной профессуры - раздобыть-таки в 1931 г. разрешительный документ (по протекции проф. Ем. Ярославского?), дабы, - минуя все курсы студенчества - получить зачисление аж сразу в аспирантуру НИИ национальностей СССР и защитить в 1935 г. диссертацию на тему «Якутский язык и пути его развития» на соискание учёной степени кандидата лингвистических наук? Напомним, кстати, что диссертация содержала политические выпады и резкие обвинения, направленные против т.н. «буржуазного националиста», А. Е. Кулаковского, который не мог уже оправдаться от наскоков «отца младосоветской литературы», находясь в могиле. Скверно и то, что нападки сделал «первый остепенённый лингвист из народа саха» [Тобуроков Н. Кто он, П. Ойунский? // Якутия, 20. 08. 93, с. 2].
    Самый большой аванс в адрес Ойуунского выдал известный поэт Сергей Михалков, великодушно позволивший себе комплиментарное, но безосновательное высказывание: «Труд П. Ойуунского, воссоздавшего якутский героический эпос, может быть приравнен к подвигу…».
    Похвала С. Михалкова включает в себя три дискуссионных момента (вернее, три ошибки): 1) ничего Ойуунский не воссоздавал, ибо свой фольклор этнос саха никогда и не утрачивал (существовало много олонхосутов - носителей эпического наследия; их никто не преследовал, в отличие от шаманов); 2) олонхо не может квалифицироваться как «героический эпос», т.к. никаких реальных конкретно-исторических событий и хронологического геройского нарратива, сей эпос не отражает; у него иная содержательная подоплёка - не историческая, а мифо-космогоническая, сказочная, патриархально-архаическая; 3) если и «приравнивать к подвигу» упомянутый труд, то, пожалуй, как образчик научной недобросовестности и пренебрежения (может быть, и непреднамеренного?) к авторскому праву, т.к. «воссоздатель» по какой-то причине забыл сослаться на богатые источники и первоклассные полевые материалы своих предшественников, по плечам которых он карабкался к зениту своей славы.
    В самом деле, Ойуунский скромно (или по наивности?) умалчивает, на какие работы своих предшественников опирался при «воссоздании» широко известного - задолго до рождения Ойуунского - популярного у олонхосутов и народа сказания «Нюргун Боотур Стремительный». Не существовало понятия об авторском праве? Заимствовали друг у друга? Среди трансляторов традиции - олонхосутов - такой подход приветствовался: ведь живое слово - к делу не пришьёшь. Главное - потешить публику, ублажить. Иное дело - консервативная академическая среда, где непоколебимо витают требования научной этики.
    Исследователь фольклора саха И. В. Пухов (сотрудник Литинститута им. Горького) впоследствии предполагал, что, например, Ойуунский делал компиляции переводов С. В. Ястремского (на базе опять-таки трудов Э. К. Пекарского) - из олонхо «Шаманки Уолумар и Айгыр» [Труды комиссии по изучению ЯАССР. - Л.: 1929. Т. VII]. Однако можно предположить, что подлинным источником «реконструкций» и «воссозданий» являлись заготовки его родного дяди - Пантелеймона Слепцова, уважаемого олонхосута, у которого маленький Платоша учился уму-разуму.
    Существует, также признание (кажется, единственное?) самого Ойуунского, о том, что морализаторская притча-предание о самодуре-самоубийце «Кудангсе Великом» выполнена, как выясняется, тоже не им, а лишь литературно отредактирована по единоличным авторским записям другого его однофамильца (родственника?) - Петра Вонифатьевича Слепцова (1880-1932), коему он, хоть и весьма скупо, но всё-таки «выражает огромную благодарность» [«ПЗ», № 1, 1991, с. 3]. Теперь мы можем с гордостью сказать: наш Платон - не плагиатор!
    Таким образом, высказывания о том, что Ойуунскому-де принадлежит заслуга в «воссоздании» олонхо, следует отбросить как расхожий предрассудок. Скорее всего, он лишь эксплуатировал чужие тексты, имел к ним доступ. Ведь самому-то ему в силу своей огромной занятости вообще никогда не доводилось заниматься полевым сбором филологического и этнографического материала. Его эрудиция в фольклоре ограничивалась лишь детскими воспоминаниями. Кроме того, он бы и не мог заниматься полевым сбором, т.к. в период «воссоздания» находился в московской аспирантуре: пытался изучать немецкий и тюркские языки, чтобы сдать кандидатский минимум, бегал на лекции, ходил на посиделки земляков в постпредство, участвовал в акциях СП СССР, бегал в роддом к жене (его дочь родилась в Москве), носился по магазинам искать подгузники, соски и прочие причиндалы; собирал материалы для диссертации по разным библиотекам, а также помогал Г. С. Тарскому и С. П. Харитонову собирать материал для своего «Русско-якутского термино-орфографического словаря» (1935), готовился к защите. Времени у него, великого «чернорабочего-труженика», было в обрез. Ни о каком «воссоздании» олонхосутских текстов не могло быть и речи. Достаточно сопоставить хронологию, листаж и (главное) темпы бдений Ойуунского над двумя произведениями: «Красного шамана» - малюсенькое - в 30 страниц - предание он вымучивал из себя долгих восемь лет (1917-25 гг.), а огромное - в 407 страниц, 36 тыс. стихотворных строк - произведение «Нюргун Боотур» содеял за 2,5 года (1930-32 гг.). Несопоставимые темпы и листаж двух указанных произведений, неизбежно наводят на скептическую мысль, что их создавали два совершенно разных человека, а не один автор. Именно потому, что мы не сомневаемся в авторстве Ойуунского, посильно написавшего посредственное сочинение «Красный шаман», можно (и нужно) сильно сомневаться в единоличной его причастности к воссозданию «Боотура Стремительного». Единственное, на что он, этот Ойуунский, был способен, - рифмовать и компоновать, имея под рукой чужие тексты. И в этом смысле, он ничем не отличается от своего «соавтора», В. Золотухина, который с подстрочником перевёл на русский язык поэтические вариации Ойуунского «Нюргун Боотур Стремительный». Можно вспомнить также общеизвестный факт: 25 марта 1920 г. ЯкРайРевком национализировал библиотеки и личные архивы купцов и предпринимателей П. А. Кушнарева, Д. И. Меликова, А. А. Семёнова. Часть книг передали в т.н. Рабочий клуб (национализированный «Дом Приказчиков»), а рукописное наследство, в том числе и фольклорные записи, могли впоследствии осесть не только в архивах, но оказаться на руках у заинтересованных и корыстолюбивых лиц. Так, наверное, и было. Тов. Ойуунского, как человека любознательного, наверняка, интересовала судьба этого богатейшего чужого наследия.
    Кстати, существует версия, что за спиной Ойуунского стоял тюрколог (А. Г. Поляков), «заикавшийся» на нескольких десятках языков. Впрочем, не ясно, когда именно и где впервые познакомился с ним Ойуунский, что посулил этому полиглоту? Автору сих строк рассказывали (сразу оговоримся: «за, что купил, за то и продаю»), что в Институте языка, литературы и истории СО ЯФ АН СССР) был обнаружен фрагмент «Нюргуна Боотура Стремительного», выполненного Поляковым, на рукописи стояла виза «литературного начальника», т.е. Ойуунского: «Одобряю!». Но куда же пропал сам переводчик? При каких обстоятельствах судьба занесла его в Якутск? Кто он такой как ученый? Как сложилась его дальнейшая судьба? Нет ответа. Зато, Ойуунский - реальный «воссоздатель»!
    Вообще-то, хоть смутен и не ясен вопрос, однако принципиальный: даже если отбросить версию о научном шефстве «мифического» куратора-полиглота, тов. Ойуунский (большой любитель науки) всё равно не мог претендовать на авторство текстов олонхо. Хотя бы потому, что оно (т.е. олонхо) принципиально анонимно: автором всегда является народ, а не конкретная личность (полиглот А. Поляков и примкнувший к нему Ойуунский). В настоящее время, если верить публикациям, существует 150 полных записей различных Олонхо, размером от 6 до 20 тысяч строк каждая. Факт обнадёживающий. Впрочем, ныне они (записи) пылятся в архиве, где неторопливо, но неуклонно, создаётся подробнейший электронный каталог, - вероятно, под эгидой головного институтского Отдела Олонхо ИГИ АН РС(Я). То есть не нужно было «воссоздавать» различные варианты эпоса: они, однажды возникнув (на рубеже XVII-XVIII столетий), существовали всегда, и существуют, даже без посредничества тов. Ойуунского. В результате усилий ИЯЛИ-ИГИ АН РС(Я) уже опубликовано менее двух десятков текстов на якутском языке. Огромное достижение - за период 68-летнего существования института.
    Можно констатировать, во-первых, некритическое возвеличивание весьма скромных достижений нашего героя (их ему, вероятно, приписали задним числом его восторженные биографы); во-вторых, прослеживается явное игнорирование и умаление огромных заслуг его знаменитых предшественников. Достаточно сказать, что задолго до Ойуунского началось изучение якутского фольклора. А. Ф. Миддендорф в конце 1-й половины XIX в. записал фрагмент «Эриэдэл Бэргэн» - текст издан в 1851 г. на немецком языке с помощью О. Н. Бётлингка (создателя якутского алфавита) и В. Я. Уваровского. Олонхо занимался В. В. Радлов, И. А. Худяков. В 1906 г. потомок ссыльнопоселенца в Якутии, уроженец с. Амга, крупный этнолог, уроженец с. Амга, сын русского ссыльнопоселенца Виктор Васильев записал олонхо Тимофеева-Теплоухова «Куруубайхааннаах Кулун Кулуустуур» (опубликовано в Петрограде в 1916). Кстати, и театральные постановки Олонхо появились до революции: в 1906 г. поставлен первый спектакль - Олонхо «Бэрт киhи Бэриэт Бэргэн», т.е. когда Платоша (будущий «воссоздатель») был маленьким.
    Не соответствует действительности также и утверждение, что Ойуунский являлся родоначальником олонховедения как отрасли фольклористики. Работа, на которую обычно ссылаются как на классический образчик – «Якутская сказка (олонхо), её сюжет и содержание» [Сб. трудов «Саха кэскилэ», 1927, вып. I] - оставляет желать лучшего, носит эпигонский характер. В каком-то смысле, эта и другие его статьи («Происхождение якутов», «Возникновение религии») даже и вредны, ибо изложенные там представления - о посмертном воздаянии, эсхатология, космогония, гипотеза этногенеза якутов - не подкреплены никакими серьёзными источниками, имеют околонаучное значение. Вероятно, сказалась тенденциозность Ойуунского. Ему необходимо было подогнать хоть какие-то факты под свою т.н. «концепцию» о «трёх родинах» саха (Приаралье - Байкал - Якутия). Не исключено, что он сознательно привнёс в текст «воссозданного им» сказания «Нюргун Боотур Стремительный» слова (топонимы, гидронимы, фауна, флора), свидетельствующие о будто бы «приаральском» происхождении этноса. Отсюда - с одной стороны – «львы», «тигры», «верблюды», море «Араат» и «Байгаал»; с другой – «камчатские морские бобры», «русские жемчуга». Псевдоархаика парадоксально перемешана с позднейшими заимствованиями, свидетельствующими о явным влиянием русского фольклора, позволяющего думать, что Нюргун Боотур - всего-навсего переодетый Илья Муромец, борющийся с трехглавым огнедышащим змием, в коего превращается (ликантропирует) один из контрагентов Нюргуна - злонамеренный адьярай-абааhы Уот Усутаакы, коварный похититель очаровательной Туйаарымы Куо (читай - Василисы Прекрасной). Некоторые исследователи полагают, что олонхо - это искаженная импровизация русских сказочных сюжетов, некий синтез взаимодействия двух культур. Возраст олонхо следует датировать XVII-XVIII вв.
    Что касается олонхо, «воссозданного» Ойуунским, то оно двойственно и противоречиво: там присутствуют элементы архаики и, в то же время, - отъявленной модернизации. Подобные вольности (если, конечно, это не аллюзии неточного перевода В. Державина) были характерны для Ойуунского и раньше. Например, создавая своего агитпроповского «Красного Шамана», автор, будучи апологетом «классовой борьбы», ввёл в ткань своего повествования отрицательный персонаж «угнетателя народа» Орос Бая - явный намёк на зажиточный клан Оросиных, один из представителей которого (Константин Григорьевич Оросин), как мы уже отмечали, являлся известным олонхосутом, коллегой Э. К. Пекарского, переводчиком первой записи сказания о «Нюргун Боотуре». Чем же руководствовался «воссоздатель», когда вводил персонаж Орос Бая (Оросина)? Неужели, таким неуклюжим и зловещим образом он пытался закрепить за собой приоритет и заставить молчать родовитых Оросиных - представителей «байского клана» - в случае, если бы они подняли вопрос о приоритете, об авторском праве, высказали бы претензии нашему агитпроповцу? К тому же, многие Оросины сидели «тише воды, ниже травы», моля Бога о том, чтобы официальные власти поскорей забыли о недавнем «контрреволюционном заговоре» во главе с Романом Ивановичем Оросиным в 1920 г. Забыли о том, что в 1922г. другой их родственник Пётр Иванович Оросин (Вольский) был на стороне контрреволюционного ВЯОНУ и возглавлял белоповстанческий отряд. В августе 1927 г. сей интеллигент всё-таки был арестован. Известно также, что первой женой А. Е. Кулаковского являлась Е. И. Оросина, с которой тот бракосочетался в 1897 г. Неужели, пробираясь к славе «воссоздателя», Ойуунский расталкивал локтями своих предшественников? Да ещё намекал на родственные отношения А. Е. Кулаковского с опальным кланом и контактами поэта-белогвардейца с «белобандитом» П. И. Оросиным в период «Сеймчанского сидения»? Пожалуй, некрасивая получается история.
    Бесспорной заслугой Ойуунского является создание Якутского НИИ языка и культуры при СНК ЯАССР - учреждение, которое он организовал, так сказать, «под себя», т.е. являясь председателем СП ЯАССР, одновременно оседлал директорское кресло. Прежнее место работы его наверняка не устраивало. Кстати, об этом, «нисходящем» периоде его деятельности, нет никаких обстоятельных исследований и воспоминаний. Почему? Что мы знаем о его деятельности после ксенофонтовщины (1928 г.), когда его не переизбрали председателем ЯЦИК? Листая различные - как правило, хвалебные, но малосодержательные книжки, - мы с трудом пытались восстановить скупые даты, за точность которых, впрочем, не берёмся брать ответственности: 1928-29 гг. - нарком просвещения и здравоохранения; 1925-26 - председатель Совета общества «Саха кэскилэ», куратор секции искусства; 1929-31 гг. - ответредактор и председатель «Якутгосиздат» и директор типографии г. Якутска. Эти периоды деятельности абсолютно тёмны, не ясны, не получили никакого внятного освещения и изучения. Для рьяных мифологизаторов и славословов нашего героя сия биографическая траектория почему-то оказалась не интересной, выпала за пределы их внимания. Явный спад в карьерном росте, вероятно, объясняется тем, что закадычные друзья его (Аммосов, Барахов) убыли с повышением в Москву, почти забыв о своём горемычном сотоварище.
    В созданном НИИ, помимо администратора и хозяйственника Ойуунского, участвовали авторитетные исследователи (Г. А. Попов, Г. В. Ксенофонтов, Н. М. Заболоцкий, С. И. Боло и некоторые другие). Численность колебалась от 5 до 10 человек - масштаб лаборатории, а не исследовательского учреждения. Впрочем, сам директор всё более тяготился директорской ношей. Быть начальником политизированного заведения в столь смутное время - чрезвычайно опасно. Поэтому 11 августа 1937 г. он обращается в ЯОК ВКП(б) с докладной запиской на имя П. М. Певзняка и Н. Н. Окоёмова с просьбой «об освобождении его от руководящих должностей», «считаю более полезным работать в качестве рядового научного работника и писателя». Как истинный и бдительный коммунист, он «объективно» характеризует своих коллег, но сия объективка более похожа на донос сексота: 1) «Ксенофонтов Г. В., беспартийный, работает по вопросам этнографии, в прошлом юрист, один из лидеров нацинтеллигенции, выходец их тойонатской среды»; 2) Попов Г. А., беспартийный, знаток якутской истории до Октябрьской революции, выходец из чиновничьей среды, в 1917-18 гг. кадет» [Тобуроков Н. Завещание Ойуунского // «Республика Саха», 24. 08. 93].
    Автор записки, как бы оправдывается, что оказался в окружении «классово чуждых элементов»: один – «тойон», другой – «кадет». Опасное соседство. Кто же тянул тов. Ойуунского за язык? Впоследствии, на очных ставках в НКВД тов. Ойуунскому припомнят «кадета» и заставят показать, что историк Григорий Андреевич Попов, не просто бывший кадет, сын православного священнослужителя, «черносотенец», но и «член контрреволюционной националистической организации». Так что Ойуунскому пришлось отвечать за свой «за базар». Выясняется, что он проявлял своё «классовое чутьё» в поисках «врагов народа» не только в тюрьме, но и задолго до своего ареста. Этот момент небезынтересен, т.к. доказывает идейную бдительность тов. Ойуунского.
    Выдающаяся заслуга Ойуунского, пожалуй, заключается и в том, что его скороспелые этногенетические «прозрения» (которые не шли ни в какое сравнение с капитальными монографиями Григория Андреевича Попова, Гавриила Васильевича Ксенофонтова, Сесена Ивановича Боло, Георгия Георгиевича Эргиса, Алексея Павловича Окладникова) получили самое неожиданное продолжение - в завиральных статьях современных молодых авторов, специализирующихся на этно-политологической фантастике, которая иногда, независимо от их воли, плавно переходит в жанр сатиры и юмора. Например, один такой горе-этнолог и ойуунсковед удивил местное учёные сообщества, сообщив, что, оказывается, «народ саха вошёл в историю, как творец цивилизации человечества» [«ТС», № 31 (187), 08. 08. 03 г., с. 5]. Что уж там задрыпанный Древний Египет, замухрованная Месопотамия или паршивая Парфия? - Ерунда! Не там, как выясняется, вызревал очаг человеческой цивилизации.
    Другой автор, в книжке под названием «Евразийский союз» (Якутск, 1998), вслед за Ойуунским, «авторитетно» разъясняет ошарашенной от изумления публике, что «племена айыы (т.е. саха) и гунны - это одно и тоже», вождь гуннов Аттила - якут. И далее, обчитавшись Гумилёвым, доверительно намекает, что рунические письмена - их рук дело; Чингизхановский «Великий Джасак» (кодекс чести степных тюрков) написан именно саха, а не какими-то там «монголо-татарами»; матушка хана Батыя - не иначе как якутка «из лестных уранхаев»; религиозную ересь - тенгрианство - создали они же, воспитав заодно древних шумеров, счастливо одарив их, неучей, сокровенным учением и т.д, и т.п. Вот она - обратная изнанка тюркологии и якутологии.
    Но это ещё что! Безумие «новых тюркологов» получается уж совсем космическим по своим масштабам. Некоторые «открыватели» договорились до того, что якутский этнос ведёт своё происхождение от инопланетян - братьев по Разуму, стоящих намного ступеней выше, чем горемычный род человеческий. Дескать, не могли предки сегодняшних саха добровольно выбрать эти холодные земли для проживания. Корабль, на котором они, когда над лесотундрой пролетали, потерпел крушение. Но многие спаслись... Интересно, а эскимосов в Гренландию какой чёрт занёс?
    Пожалуй, можно согласиться с мнением некоторых критиков, которые сокрушенно отмечают: «Самым «мифогенным» разделом якутской этнографии остается проблема происхождения народа саха, и здесь также не обходятся без «научного» анализа Олонхо. К примеру, случайные созвучия между именами некоторых персонажей Олонхо и гималайскими топонимами легко могут стать основанием для легкомысленного вывода о том, что Олонхо зародилось в южных предгорьях Тибета».
    От высокого академизма корифеев тюркология шарахнулась в низины самого отъявленного дилетантства и самонадеянного нарциссизма. В каком-то смысле, тенденция спровоцирована (хотя и невольно) серьёзными заблуждениями Ойуунского, его «научной» продукцией, инструментально культивирующей современный этноцентристский миф. И рядовой читатель, не сведущий в проблемах всемирной истории, вынужден глотать весь этот бред. Воистину, тов. Ойуунский - бо-о-ольшой учёный.




Отправить комментарий