Google+ Followers

воскресенье, 4 января 2015 г.

О. И. Пашкевич. Литература народов Якутии и проблема национального менталитета. Ч. 2. Койданава. "Кальвина". 2015.


                                                                         ГЛАВА 2.
                                        ПРОБЛЕМЫ НАЦИОНАЛЬНОГО ПСИХОЛОГОСА
                                                    В ЛИТЕРАТУРЕ НАРОДОВ ЯКУТИИ
    Как было уже отмечено, изучение проблемы менталитета, согласно Г. Гачеву, предполагает рассмотрение Психеи (национального характера) и Логоса (склада мышления). Такого же мнения придерживается А. Иннокентьев. «Менталитетом принято считать так называемый психический уклад, свойственный тому или иному народу (этносу). Это традиционное отношение к жизни, которое закрепилось в самой психике народа, обусловливая тот или иной поступок» /53, 11/.
    Следовательно, целесообразно проследить отражение в художественной литературе следующих основополагающих вопросов:
    - Религиозность (например, страх перед божеством или любовь к Богу; исключение гипотезы существования божества);
    - Оценка и преодоление болезненности;
    - Представление о смерти и поведение человека при умирании;
    - Точка зрения на юность и старость;
    - Представление о соотношении радости, страдания и счастья;
    - Отношение к любви, выражение чувств;
    - Значение труда и отдыха;
    - Структура и оценка власти;
    - Отношение к войне и миру;
    - Формы этикета;
    - Формы коммуникации (например, письменная и устная речь; язык жестов);
    - Этнопедагогика.
    В работах многих ученых отмечаются ментальные черты, присущие тому или иному народу. Как говорилось в первой главе, на формирование «национального образа мира» накладывает огромный отпечаток природа. Доктор психологических наук А. П. Оконешникова, на пример, считает, что «люди, живущие в экстремальных условиях Севера, независимо от их национальных различий, обычно смелые, выдержанные, гостеприимные и терпеливые» /114, 7./
    Терпимость к чужим мнениям, верованиям, поведению определяется сейчас понятием толерантность. Толерантность проявляется в отказе от реактивных внешних актов и поступков. Именно толерантность характерна для коренных народов Севера. Это проявление воли, выдержки, сопротивление ненависти и враждебности между людьми разной национальности.
    Так, В. Санги в романе «Женитьба Кевонгов» пишет, что эвенки удивлялись тому, что «нивхи никак не проявляли недовольства тем, что пришлые охотятся в их угодьях. Напротив, все сделали, чтобы незваных гостей не обошла удача» /141, 73/.
    Толерантность северных народов проявилась, в частности, и в национальных вариантах выражения религиозного чувства.
    Между тем, национальная религия сыграла в истории некоторых стран заметную роль и была одним из основных путей духовного возрождения. Вспомним хотя бы какое значение имело для Руси принятие христианства.
    Христианство, как известно, мировая религия. На территории Якутии оно стало распространяться с начала XVIII века, а к середине XIX века почти все якуты были крещены. Поэтому официально числятся православными христианами.
    Об этом свидетельствуют и строки из стихотворения В. Федорова «Абакаяда», посвященные жене Семена Дежнева якутке Абакаяде Сючю.
        Бабий век - он без того короткий,
        Сердце не осилит тяжесть ран...
        И слезу уронит в чарку водки,
        Возвратясь с погоста атаман.
        И о верности подруги милой
        Будет всем рассказывать окрест
        Над простой якутскою могилой
        Русский
                       православный
                                               светлый крест /165, 12/.
    Рассмотрение вопроса о национальном психологосе мы начинаем с религии, так как религию необходимо «рассматривать как базис, на котором или вокруг которого складываются морально-этические, правовые, этнопсихологические, экологические нормы, теории, представления. Эта «надстройка» придает каждой национальной культуре черты национального, индивидуально-особенного» /50, 6/.
    Как отмечалось в первой главе, религией, сформировавшей менталитет народа саха, была религия белых айыы. Ее определяло поклонение Солнцу и Небу, олицетворяющему в сознании народа Верхний мир светлых творцов, поклонение Срединному миру, как месту жизни человечества, поклонение природе, принятие того факта, что человек является только частью окружающего мира. Наиболее родственной и потому близкой к религиозной системе «Айыы» народа саха является религия тенгрианства, породившая духовные традиции общеизвестных мировых религий: буддизма, ислама и христианства. На огромной территории степной полосы тюркоязычные народы с незапамятных времен поклонялись небесным светилам, в особенности, верховному божеству олицетворяющему Солнце. «У древних тюрков, также как у индоиранцев и хунну, особо почиталось рождающееся солнце. Двери каганского шатра были открыты на восток - в сторону восхода солнца. Двери якутского балагана - юрты и берестяного летнего шатра - урасы также выходили на восток» /32, 33/. Культ Неба, небесных сил был единым для всех обитателей степи. Всевышний Дух - Разум, ассоциирующийся с пониманием Неба, обозначался единым словом «тэнгри», что соответствовало понятию «бог». Религию «Айыы» с религией Великой Степи сближает и космологическая система миропонимания. Характерной чертой иерархической структуры восточной культуры является деление небесной сферы на составные уровни.
    Отзвуки тенгрианства мы находим в романе Далана «Глухой Вилюй». Старуха Хаттыана просила защиты у Таҥары. Она упрекает мужа за неверие в божество и полагает, что по этой причине он не помогаем им. Хаттыана называет верховного создателя Айыы Тойон Таҥара. По мнению К. Д. Уткина, живые традиции великого тенгрианства не ушли насовсем, они остались в генетической памяти наследника древнетюркской культуры - народа саха. «Якутская религия «Айыы» (или «Айыы таҥара») законно считается северной ветвью традиционной религии великой Степи - тенгрианства» /163, 101/.
    Христианские догматы среди народа саха не получили ни признания, ни широкого распространения. В то же время христианство не могло не оказать определенного влияния на верования саха.
    Наиболее подробно вопрос об отношении к церкви раскрыт в таких произведениях якутских писателей, как «Молодость Марыкчана» Эрилика Эристина, «Весенняя пора» Н. Мординова, «Пробуждение» Болота Боотура.
    В романе «Молодость Марыкчана» Эрилика Эристина, события которого происходят в годы гражданской войны, писатель показал, что среди жителей были искренне верующие в бога. Так, слепая мать Сени Оноева «часто выходила во двор и, повернувшись лицом к церкви, громко молилась богу, призывая проклятия на голову Едлина и всех власть имущих» /178, 55/.
    В романе «Весенняя пора» Н. Мординова отношение к богу дано через восприятие старика Василия Болорутты. Хотя у него в избе и видели два медных креста, но крестился он в их сторону неохотно. Боллорутта не просто равнодушен к религии, а даже сомневается в существовании рая и ада, высказывая свое мнение следующими словами: «Вот если бы кто вернулся оттуда и рассказал людям о тамошних делах...» /98, 145/.
    Писатель передает и изменение отношения учащихся к попу: сначала дети «уже не так тщательно готовились к его урокам, потом перестали в морозные дни снимать перед ним шапку и неохотно посещали церковь». Надо заметить, что такое отношение к вере описано не случайно. Безусловно, сказалась проводимая в те годы государственная политика, что подтверждается и другими моментами. Например, высказывания о том, что «не боятся теперь ни греха перед богом, ни стыда перед людьми». О том, что вера в бога все-таки была сильна, свидетельствует и такой эпизод: когда доверенные распределяли заготовленное на церковной земле сено между больными и престарелыми, то некоторые из нуждающихся, «боясь божьего проклятья», отказывались от сена. Доверенным пришлось выдавать таким людям расписку, что весь «грех» они возьмут на себя.
    А. Г. Новиков считает, что «большинство саха совершенно не понимали различия между язычеством и христианством» /107, 41/.
    Это же отмечает и герой романа Болота Боотура «Пробуждение» Алексей: «Якутов принято считать язычниками, а они самые настоящие христиане». Молитва хозяина Алексея начиналась с обращения к Айыы и Тачете. Он объяснял это таким образом: «Айыы... это наш якутский бог, Тачета - ваш русский бог, а кемелес - значит, пусть оба бога мало-мало помогают нам...» /10, 79/.
    Аналогичное мировосприятие, желание объединить «национального» бога с христианским мы наблюдаем и в произведении Ю. Рытхэу «Время таяния снегов». Богач Армагиргин чувствует себя виноватым перед чукотским богом Тынантомгыном за то, что покрестился, хотя сделал это из лучших побуждений, полагая, что если он будет почитать и русского бога, и чукотского, то у бедного народа удвоятся силы, увеличатся оленьи стада, а злых «келе» станет меньше.
    Сходные мысли обнаруживаем и у героев другого произведения Ю. Рытхэу «Сон в начале тумана». Чукчи ставили иконы рядом со своими богами, рассуждая так: «если бог, которого привезли белые шаманы, вправду всемилостив и всемудр, он не станет выгонять хозяев из того жилища, куда его приняли» /139, 174-175/. Причиной крещения многих стало еще и то, что из медного крестика можно было смастерить рыболовный крючок, а взрослые, принявшие крещение, получали целую связку табака.
    Но если Армагиргин и Орво пытаются соединить языческую и христианскую веры, то глава юкагирского рода Куриль (роман С. Курилова «Ханидо и Халерха») решил заменить язычество целиком и полностью верой в Христа. Именно в этом он видит путь своего народа к счастью и, главное, возможность покончить с шаманами и злыми духами, которые обитают везде: и в тундре, и в стойбище, и внутри людей.
    Для исследования проблемы менталитета также важно проследить представление о смерти и поведение человека при умирании. Этот вопрос тесно связан с определенным верованием. Самые северные тюрки - скотоводы-якуты сохранили в своей традиционной мировоззренческой системе субстрактный пласт разнородных представлений, которые сформировали в конечном итоге сложную религиозно-философскую традицию. В ее основе, безусловно, лежали представления, характеризующие главную триаду жизненного цикла человека: рождение - брак - смерть и представление о судьбе, о смысле жизни. «Знание и передача этой традиции из поколения в поколение ориентировали якутов не только на выполнение определенных ритуальных действий, но и обязывали их постоянно и строго корректировать свое религиозно-этническое поведение» /130, 64-65/. Например, саха считали, что у человека есть три «кут» (на русский язык это понятие можно перевести как «душа»). Все три «кут» объединены жизненной силой - «сюр».
    Внешний облик человека определяла «Буор кут» (земляная душа), которая после смерти возвращалась назад в землю. Определяла наследственность и передавалась от предков к потомкам через детей и родственников и оставалась в Срединном мире «Ийэ кут» (материнская душа). Определяла духовный мир человека, его мысли и обеспечивала связь с окружающей средой и после смерти уходила в пространство, в Верхний мир «Салгын кут» (воздушная душа). Пропадание жизненной силы «сюр» означает смерть человека как индивидуума и гибель «Буор-кут». Однако, считалось, что у человека, который умер насильственной смертью, «Салгын кут» остается в Срединном мире и мучается, и мерзнет без «Буор кут». «При рождении ребенка эти души и сюр соединяла богиня Айысыт. По тем же представлениям ийэ кут обитает около сердца (имеет белый цвет), буор кут находится в ушах человека (имеет коричневый цвет). А салгын кут - бесцветный» /31, 65/.
    В романе Далана «Тыгын Дархан» есть эпизод, когда один из героев Хатас после замужества своей возлюбленной Эгей Туллук решил покончить жизнь самоубийством, но стоило ему представить, «как бог смерти Кельтечей Хаймык с хищной улыбкой стоит рядом, занеся над ним руку», он осознал, что решился на поступок, недостойный человека. Якуты полагали, что «земляную душу» самоубийцы земля не может принять, и несчастный, наложивший на себя руку, превращается в ера...» /39, 302/. Ер можно определить как блуждающую душу. Чаще всего «ер» терзает своих близких, он не дает им спокойно жить, постоянно напоминает о себе. Причиной превращения умершего в «ер» могли стать отношения к нему при жизни окружающих, а также неточное исполнение кого-нибудь обряда и, как говорилось выше, насильственная смерть. В древнеиндийской мифологии «преты» - души умерших, в течение некоторого времени после смерти человека оставались жить на земле и необходимо было совершить определенный ритуал, чтобы духи умерших не стали враждебны людям. Великие же грешники оставались «претами» навсегда. В буддизме можно найти причину появления таких духов. Так, «претами» становились те, кто в прошлой жизни не обладали положительными качествами человека. «Не трудно заметить, что круг представлений якутов, связанный с «уор» совпадает с представлениями «преты» как в индийской, так и в буддийской мифологии» /130, 71/.
    Самоубийство представлено как грех во многих произведениях. Например, в романе Ивана Гоголева «Черный стерх». Две героини кончают жизнь самоубийством красавица Кыталык Куо и бедняжка Хараанай: «Поэтому похоронили ее не по-человечески...» - объясняет Тэллярис.
    Аналогичное отношение к суициду и в научных трудах и творчестве эвенкийской писательницы Г. Кэптукэ. В статье «Душа - судьба МАИН» она пишет, что у эвенков существовало и существует сейчас преставление о душе-судьбе, как о нитях, соединяющих людей с высшим божеством или небом. Судьба человека связана и зависит еще и от родовой нити, которая «как бы соединяет всех близких в одну связку». Самоубийство у эвенков также считается великим грехом, который является наказанием за несправедливую жизнь предков, с одной стороны, и, с другой стороны, «этот грех тянул за собой и других», что близко к понятию кармы.
    В повести «Имеющая свое имя, Джелтула-река» накладывает на себя руки Мая-Гивчэн. Размышляя о ее смерти, мать героини говорит, что женщина совершила тяжкий грех, потому что он ляжет на всех.
    Представления о душе у эвенков и народа саха, что нашло отражение в художественных произведениях, имеют не только сходства, но и различие. Если якуты считали, как было сказано выше, что у человека три души: материнская, воздушная и земляная, то эвенки тоже верили в существование трех душ, но первая душа называлась «оми», это детская душа. Когда ребенок вырастает, его душа-оми становится взрослой душой - «хэян», и на солнце человек может увидеть ее в виде собственной тени. В случае смерти душа-«хэян» покидает человека, превращаясь в душу - «мугды», которая уходит в царство мертвых (у нивхов есть представление о селении усопших - «Млы-во»). Но у тех, кто лишил себя жизни сам, душа - «хэян» не может стать душой «мугды», а следовательно, не может попасть в мир мертвых. Она превращается в призрак, пугающий и мучающий людей (что схоже с представлением о блуждающей душе «ер» у народа саха). «Позор и грех непутевой смерти в том, что человек, уйдя из жизни, не подумал о других. Не хотел думать о том, что его неуспокоенная душа будет мешать жить другим» - заключает свой рассказ мать героини повести /72,798/.
    Об участившемся суициде среди эвенков размышляет и Анатолий (повесть «Рэкет по-тунгусски»). Он задается вопросами, почему у многих так тонка стала «Нить жизни» и почему люди сами разрывают ее. Он перебирает в памяти «грустные новости» из поселка: о девочке, пытавшейся добровольно уйти из жизни, о бабушке Колесовой, наложившей на себя руки. И не смог припомнить случая, чтобы подобное совершили старые люди, жившие в тайге. «Даже если они были одиноки, они всегда умирали своей смертью, пусть даже от голода, если их руки и ноги, глаза и уши уже не могли помочь им добыть еду...» /73, 35/.
    Возможно, именно такие представления о своей душе, забота не только о себе, но и о тех, кто остается жить, о тех, кто придет в этот мир, помогали людям выживать в трудные дни, не сводя счеты с жизнью.
    Как уже говорилось выше, чтобы душа покойного не превратилась в «ер», необходимо было точно соблюсти похоронный обряд. Особенно строго это делалось при захоронении шаманов, что показано, к примеру, в произведении Ивана Гоголева «Черный стерх», в романе Далана «Глухой Вилюй» (похороны шамана Люксюрээни) и др.
    Так, в романе И. Гоголева «Черный стерх» собравшиеся родственники с трепетом слушают завещание Орджонумана, который просит зарыть его возле священной старой лиственницы, поставить могильный сруб, железные подвески кафтана для камлания зарыть вместе с ним. А если что-то будет сделано не по его нраву, то он покинет сей мир «со многими жертвами в пристяжку, со всеми вихрями по земле». Родичи сделали все, как велел шаман.
    Вообще было принято исполнять волю умирающего. Старик Кытыя, герой другого романа писателя «Последнее камлание», исполнил просьбу жены, похоронив ее «на вершине священного холма, под могучим шаманским деревом с семью развилинами...». Михаил Егоров (роман Н. Мординова «Весенняя пора») украшает лицо умершего брата Григория подснежниками, потому что такова была его просьба перед кончиной. Даже не вызывающий симпатии герой этого же произведения Лука Веселов, по прозвищу Губастый, повинуясь воле умирающего отца, распустил штаб и объявил «мирную политику».
    В исследовании «Якуты» В. Л. Серошевский упоминает об обычае, который называется «кэрэска». Он состоял в том, что умирающий одаривал присутствующих принадлежащими ему вещами, чтобы они поминали его добром. В произведениях описания данного обычая не встрстились, но подобное явление дано башкирским писателем Мустаем Каримом в повести «Долгое-долгое детство». Старшая Мать раздает перед смертью «не для веселья, а для памяти» подарки: «Щедрые руки Старшей Матери доставали из сундука вещи - одна другой замечательней. Одной глиняная куколка досталась, другому - свисток, третьей - катушка, четвертому - оловянный солдатик, пятой - наперсток...» /55, 224/.
    Якуты, если смерть не является насильственной, встречают ее спокойно. Это подтверждает и содержание произведений. Мудрая старушка Окдоччуя (роман И. Гоголева «Месть шамана») абсолютно спокойно готовится к своему концу, считая, что смерть для нее является неизбежной платой за жизнь. Другая старуха Мотуо даже сама заказала себе могилу, которую велела вырыть побольше. «Бери от жизни все, чтобы на старости было о чем вспоминать», - советует она Хабырыысу /33, 323/.
    Одним из условий похоронного обряда обычно является просьба быть похороненным в родной земле, недалеко от местности, где родился и жил. Невозможность исполнения этого желания ведет к душевным мукам умирающего, о чем свидетельствуют герои Николая Лугинова. Айгылла (рассказ «Айгылла»), мужественный человек, прошедший дорогами войны, плачет, осознав, что будет похоронен в чужой земле. Бабушка из повести «Роща Нуоралджима» переживает, что не ведает о том, под каким небом, в какой земле лежат ее сыновья.
    В старину якуты хоронили на ветвях деревьев или на деревянных платформах, опирающихся на два высоких столба; такой способ назывался арангкас. Сравнивая способы захоронения у разных народов, Г. Гачев делает вывод: «Если земледельцы хоронят человека в землю, роют могилу, то у кочевых, «срединных» народов виды «погребения» разнообразны: неглубокое плоское захоронение (ибо почва тверда, отталкивает от себя); подвешивание гроба (так хоронили в Бурятии); наконец, и наиболее распространенное, сжигание - отослание в воздух, вверх» /27, 78/.
    Серошевский В. Л. предполагал, что способ захоронения на деревьях был перенят якутами от тунгусов и юкагиров. Однако, если учесть, что погребальный обряд является отражением представлений о мире, а якуты считали, что под землей находится Нижний мир и поэтому ее нельзя раскапывать, то такой способ захоронения был следствием определенного мировосприятия.
    Аналогичный обряд был характерен и для эвенов. Они считали, что после смерти душа человека «һаньын» улетает в сторону небожителей, т.е. в верхнюю сферу, а не в нижнюю. «Возможно, мифологическим воззрением объясняется то обстоятельство, что у эвенов строго соблюдалась ориентация тела покойного во время захоронения: покойного клали головой в сторону восхода, чтобы он быстрее попал в «отверстие» Утренней звезды, т.е. верхний мир» /54, 134/.
    Эвены хоронили детей и взрослых на помостах, сооруженных на сваях или на деревьях. В творчестве эвенкийской писательницы Г. Кэптукэ тоже упоминается подобный обряд: «Помню только, что через день или два отец берет люльку, в которой спит сестренка, и мы едем с ним куда-то. Отъехав далеко, отец подвешивает колыбель на большое дерево. Мы оставляем ее там, на дереве» /72, 63/.
    Раньше якуты оставляли на могилах пишу, упряжь, сбрую, оружие, посуду, а также поломанные предметы быта. Стрелы, наконечники, стремена - все ломалось, дырявилось, чтобы мертвые не могли нанести вреда живым.
    Также существовал обычай хоронить вместе с покойным лошадей. В своем романе Далан писал: «На этих лошадях умерший Муннян Дархан должен был на том свете ехать в далекую Страну предков» /39, 117/.
    Для сравнения, у казахов, как описывает Мухтар Ауэзов, любимых коней покойного помечали на другой день после похорон. С этой целью им срезали челки и хвосты и отпускали в табуны на отгул. Через год отдыха, когда кони разжиреют, их забьют на поминках хозяина. Один из коней назначался траурным:
    «Байдалы посмотрел вслед коням.
    - У темно-серого - грива и хвост черные. Пусть он и будет траурным конем. Во время кочевок будет ходить под седлом хозяина покрытым черным, - решил он». /5, 162/. Вообще в обрядах жертвоприношении или посвящений масть имела ритуальный характер. Например, у алтайцев в каждом роду существует обычай принесения в жертву коней определенной масти. Саяно-алтайские народы посвящали небу и божествам небесного ранга коней светлой масти, а горам - более темной «Зафиксированы сведения о масти посвященных коней и в монгольском средневековом эпосе и у волжских калмыков» /151, 27/.
    У эвенов, как и у народа саха, было принято обеспечивать умершего всем необходимым во время пути в мир мертвых, который называется «буни». Считалось, что в «мире мертвых» - Буни - по сравнению со Средним миром, все должно быть наоборот. Забивание верхового оленя покойного означало, что он следует в иной мир пешком. Возле могилы на специальном возвышении оставлялись предварительно приведенные в негодность вещи умершего, посуда, оленье седло. Они должны были послужить ему, когда душа полетит в потусторонний мир.
    Во время похорон бабушки Экичи (роман П. Ламутского «Запретный зверь») к ее изголовью «положили кожаный мешочек со швейными принадлежностями, приготовили ее собственную посуду, чтобы положить еды. Забили учаха и запасного оленя покойной, чтобы было ей на чем разъезжать на том свете» /75, N4, 51/.
    Принятие христианства в конце XVIII века оказало влияние на погребальные обряды, но архаичные черты сохранились и в наши дни. Исследователь традиционного мировоззрения эвенов Северо-Западного Верхоянья А. Л. Алексеев, описывая похоронные обряды эвенов отмечает, что христианские кресты на могилах эвены делали ссмиконечными и наверху основной стойки кресла вырезались фигуры двух птиц - символ отлетевшей души умершего. Он полагает, что «это также означало соприкосновение двух идеологий: христианства и шаманства» /1, 23/.
    Шаманов и шаманок обычно хоронили в глухом, заброшенном уголке. У эвенов посещать могилу шамана первые годы было запрещено. Проходя мимо могилы надо было принести дар духам. Также эвены никогда не проходили мимо, ничего не оставив могилам предков.
    У эвенков, как пишет Г. Кэптукэ в повести «Имеющая свое имя, Джелтула-река», было «не принято навещать умерших, их могилы объезжают стороной». Но героиня «Серебряного паучка» Варвара навещает могилу отца. При посещении она «привязала к кресту полоски ткани, прикурила сигарету и положила ее на могилу. Сигарета дымилась, не тухла, будто отец, соскучившись по куреву, невидимо для нее с удовольствием затягивался» /74, 30/.
    В данном случае обнаруживается сходство с обрядом эвенов и, возможно, изменение отношения к могилам предков.
    Прежде якуты очень боялись покойников. Покуда мертвец находился дома, родные ночевали у соседей или во дворе. Особенно было страшно, если смерть была насильственной, потому что считалось, что душа такого человека может превратиться в «ер». Николай Мординов в романе «Весенняя пора» отмечает перемены, происшедшие в психологии людей по отношению к покойнику, описывая похороны Дмитрия Эрдэлира - младшего сына Дарьи. Дмитрий был веселым, умным человеком, обладал и артистическими способностями. Он всегда шутил, приходил на помощь в трудную минуту. Дмитрий погиб в борьбе за власть Советов. День, когда хоронили Эрдэлира, был очень холодным, но народу собралось много, хотя прежде люди не только не посещали могилы, но «даже из юрты не выходили в день чьих-либо похорон - так боялись блуждающей души покойника» /98, 354/.
    В этом же романе автор рассказывает еще об одном обряде, связанном со смертью. Человек, явившийся из дома, где лежит покойник, должен был сильно колотить в дверь. Из юрты ему навстречу выходил человек по возрасту старше умершего для того, чтобы не посетил юрту покойник, превратившийся в привидение. И прежде чем впустить такого человека, надо посыпать порог горячей золой или окропить святой водой.
    Особенностью похоронного обряда у эвенов является то, что они поминают усопших во время танца «сээдьэ», во второй его части, своего рода плачевная тризна, когда запевала старается подбадривать людей, стараясь утешить подавленных горем.
    В произведениях литератур народов Якутии передано и поведение, характерное для того или иного народа во время траура. Например, герой романа «Запретный зверь» П. Ламутского Этейле запричитал, когда старуха впала в беспамятство.
    Во время похорон Мунняна Дархана, пишет Далан, неслыханный доселе плач огласил округу. «Тех, кто не выказывал скорби, воины Тыгына принуждали плакать, хлеща по щекам нарочно изготовленными для этого дощечками» /39, 116/.
    У чукчей же отношение к смерти совершенно спокойное. Когда Тымнэро (роман Ю. Рытхэу «Конец вечной мерзлоты») умирает сын, он говорит пришедшему к нему Каширину: «Ты не плачь, Кассира... Не жалей моего сына. Ему там хорошо. Он несется сквозь облака...» Спокойно, почти равнодушно сообщает Тымнэро о смерти своего сына Теневилю. Чуванец Куркутский, пришедший выразить соболезнование, ничего не говорит о случившемся, так было заведено, пишет Ю. Рытхэ среди чуванцев, эскимосов и других жителей чукотской земли. Но Куркутский заметил, что погода стала лучше, а из-за туч начинает выглядывать солнце. «Это было намеком на то, что дорога уходящего сквозь облака ничем не омрачена и путь его проходит согласно предначертанию Высших сил» /135, 110/.
    Тымнэро похоронил сына на горе, соорудив для тела маленькое убежище. Рядом с телом ребенка он оставляет разрезанную одежду, фарфоровое блюдечко, кожаную пращу, кусочек сахару.
    Богач Армагиргин завещал похоронить его по старинному обычаю, по которому хоронили лишь самых уважаемых и достойных людей. Он попросил, чтобы его тело сожгли.
    Легкость, с которой относятся к великому таинству смерти эскимосы, тоже поражает русского ученого Ушакова (роман Ю. Рытхэу «Остров надежды»).
    У юкагиров дети покойного должны были не плакать, а улыбаться, чтобы их улыбка стала улыбкой умершего, на могилах умерших, как сказано в произведении С. Курилова «Ханидо и Халерха», люди будут пировать, прыгать, шутить, бороться, петь песни умерших и как можно громче смеяться. Ведь их сородичи уехали в лучший мир, а они не должны скорбеть - жизнь и без того скорбная» /70, 622/.
    Если у русских считается, что о покойном можно говорить или только хорошее, или не говорить ничего, то у юкагиров принято ругать умерших, чтобы смягчить скорбь.
    Как отмечалось в первой главе работы, земля считалась у юкагиров одушевленной стихией, которую нельзя ругать, рубить и копать. Поэтому в старину у них были воздушные или надземные захоронения, которые в настоящее время под влиянием христианства заменены грунтовыми погребениями.
    Из вышесказанного можно сделать вывод о том, что в представлении о смерти и об отношении к ней у народов Севера есть общее: вера в то, что душа человека (или одна из душ) отлетает в мир мертвых, в Верхний мир. Строгое соблюдение обычаев, чтобы душа не превратилась в «ер» или призрак, обязательное исполнение завещания покойного, умертвление во время похорон животных (коней, оленей, коров и т.д.). Восприятие земли, как одушевленной стихии, отсюда воздушный и надземный способ захоронения, а также сжигание. Отрицательное отношение к суициду.
    Различия в отношении к факту смерти: печаль, скорбь у якутов, эвенов, эвенков; более спокойное у чукчей и эскимосов, песни во время поминок у юкагиров. В произведениях отмечаются изменения в психологии и поведении людей (например, посещение кладбищ, отсутствие страха перед покойником, грунтовое погребение), которые возникли под влиянием христианства и перемен в социальной жизни.
    Главной социальной ценностью для северянина являются его взаимоотношения с природой и другими людьми в процессе деятельности. «Вступать или не вступать в такие взаимоотношения не является делом индивидуального выбора, потому что они носят постоянный, ежедневный характер и составляют самую основу менталитета людей, живущих на территории Арктики» /114, с.7/.
    Мы уже отмечали, что одной из черт менталитета народов Севера является толерантность, что выразилось, в частности, в терпимости к другим религиям. Психологические свойства личности, как известно, проявляются в таком многоплановом процессе развития контактов между людьми, порождаемым потребностями совместной деятельности, общение.
    Содержание художественных произведении якутской литературы также подтверждает стремление людей к мирному сосуществованию, жизни без вражды, стремление разрешить конфликты путем переговоров.
    О переменах, происходящих в общественной жизни и в поведении людей, герой романа «Весенняя пора» Н. Мординова Григорий замечает: «Жили до сих пор мирно... Жили - и в долг давали и делились по нашему, по якутскому обычаю» /98, 71/. Его мысли перекликаются с мнением шамана Люксюрээни: «Мирная жизнь лучше битв и сражений. Когда звенят окровавленные пальмы, вырождается потомство, кончается жизнь...» /37, 217/. Высшей нравственной ценностью выступает в этом человеческая жизнь.
    В. Л. Серошевский, повествуя о родовой мести, приводит пример насилия и убийства в старину. И в то же время пишет: «Убийство было тоже вещь неслыханная; весь драматизм выше цитированной былины «Богатырь Шумный и богатырь Бешеный» вращается главным образом кругом этого необычного события» /145, 441/.
    Неприемлемость разрешения конфликта с помощью убийства мы наблюдаем во многих произведениях. Особенно ярко отразилась эта мысль в тех книгах, где рассказывается о событиях гражданской войны и установлении Советской власти.
    Обратимся к роману С. П. Данилова «Красавица Амга». Чисто национальными чертами характера наделил писатель хамначчита Аргыловых - Суонду. Автор рассказывает о жизни сироты Суонда, который безропотно трудится у хозяев с десятилетнего возраста. Суонда, угрюмый и неуклюжий на вид, на самом деле был добрым и отзывчивым. Хотя в его душе кипели страсти, все переживал в себе, не делясь ни с кем. Ему было трудно понять происходящее в мире и в нем самом. Суонду потрясает садистское убийство старика Чаанара его тойоном Аргыловым, ведь сам Суонда категорически отрицал насилие одного человека над другим: «За что ему людей убивать, если он, якут, до старости дожив, ни разу ни зверя, ни птицу не подстрелил, ни разу из ружья не выстрелил?» /41, 75/.
    Как великий грех воспринимает убийство человека и эвен Сергечан Никулин, герой произведения Болота Боотура «Весенние заморозки». Честный, трудолюбивый Ссргечан вначале беспрекословно исполняет все, что поручают ему бывший князец Уянди Урэкин и торговец Ремисов. Не понимая смысла революционной борьбы, боясь угроз Ремисова, содержит и прячет опасного врага Советской власти, глава банды Олохова.
    Хотя в развитии сюжета повествования Болот Боотур и показывает духовную эволюцию героя, которая происходит под влиянием исторических событий, но в конце романа Сергечан не способен убить человека. Когда Турантаев говорит ему, что если Олохов не сдастся добром, его можно и убить, Никулин обещает что-нибудь придумать, чтобы избежать кровопролития. Спящего бандита, которого увидел Сергечан, можно было очень просто пристрелить, но «такая мысль даже не пришла Сергечану в голову».
    Становится свидетелем страшного преступления - расстрела рабочих - и чукча Тымнэро (роман Ю. Рытхэу «Конец вечной мерзлоты»). Автор очень тонко передает в нескольких эпизодах психологическое состояние героя, который переживает случившееся. Вначале, когда он видит ужасную картину расстрела, то чувствует, как «под малахаем шевелятся волосы», «ноги словно одеревенели». После, когда Тымнэро тащит нарты, ему кажется, что он превратился в собаку, запряженную в нарту смерти. И позже его мысли не раз возвращаются к увиденному. Несмотря на то, что у чукчей был обычай «помогать уйти сквозь облака» немощному человеку по его воле, расстрел рабочих переживается героем очень эмоционально. В случае умерщвления по просьбе, размышляет Тымнэро, все было просто и понятно. «Но те парни... Они совсем здоровые, молодые... они хотели жить...» /135, 289/. По мнению исследователя творчества Ю. Рытхэу К. Б. Николаева, в образе Тымнэро отразилась традиционная психология примиренчества. Тымнэро не принимает участие в революционных событиях, хотя и многократно общался с ревкомовцами, а в трудные минуты получал от них помощь. «Века труднейшей борьбы чукотского оленевода, охотника с северной природой воспитали в нем представления о «настоящем человеке», живущем пусть в нищете, но зато, не трогая никого» /106, 148/. Этому способствовало и то, что вражда между людьми часто приводила к истреблению целых племен или родов, а ведь они были и без того так малы на Севере.
    Мыслью о том, что кровопролитие и убийства, разбой и кровная месть не принесли ни одному народу счастья, проникнуты романы Далана «Глухой Вилюй» и «Тыгын Дархан». В данных произведениях автор показывает историю взаимоотношений народов, населявших Якутию в эпоху «кыргыса» - в век битв и резни.
    Хранителем старинных обычаев и обрядов, человеком, понимающим, что вражда не приведет ни к чему хорошему, в романе выступает белый шаман Люксюрээни. «Плохой мир лучше хорошей войны. Зачем до битв доводить, если можно дело миром решить?» - считает он. Люксюрээни добровольно отправляется к туматам как посланец мира и трагически гибнет.
    Среди представителей враждующих племен были и противники грабежей и убийств. В романе к ним относятся тумат Даганча, тонг биисы Ерегечей и Малыда, якуты Люксюрээни и Мохсохо. Как пишет Д. Е. Васильева, эти люди «понимают: без взаимной поддержки и помощи им не выжить на свете. Однако в век битв и резни их силы были незначительны» /17, 92/.
    В другом романе Далана «Тыгын Дархан», отразившем наиболее сложный период истории народа саха, конец XVI - начало XVII вв., в качестве символа мирной жизни изображен народный праздник Ысыах. В хороводном танце осуохай люди в едином, эмоционально порыве воспевают родную землю, родную природу.
    Вопрос о войне и мире волнует и главного героя - властелина Туймаады - Тыгына Дархана.
    Тыгын с молодого возраста мечтает соединить якутские роды в один могучий Улуу Ил (в переводе на русский язык - мир, согласие). К тому же и отец Тыгына Муннян завещал сыну установить мир, чтобы земля не пропала без хозяина. Однако выполнить последнюю волю отца оказалось не так просто. Вначале Тыгын пытается действовать мирным путем, но убеждается, что такой путь не подходит. Действия Тыгына приводят к конфликту с собственными детьми. Так, сын Тыгына Керемес считает методы отца безнравственными: «Человек должен жить свободно, как вольная птица. Если хочешь знать, я рад, что уранхайские Уусы не позволили тебе накинуть аркан на них и разбежались в разные стороны» /39, 375/. С ним согласна и дочь Тыгына шаманка Тесани.
    Талантливый и мудрый кузнец Дорхон «всем сердцем ненавидит оружейное дело», считает, что «изготовление оружия - дело чрезвычайно опасное и греховное». В конце концов он принимает решение покинуть Туймааду. Уходит из Туймаады и вторая жена Мунняна Дархана Нюрбачан. В детстве она узнала всю жестокость вражды, цену жизни, чудом осталась жива. С той поры Нюрбачан всей душой ненавидит войну. Она бежит вместе с сыновьями, не желая отдавать одного из них в ботуры Тыгыну. Автор говорит следующее: «Спор... между Матерью и Войной завершился. Победителя не было: насилие продолжалось, но и мать тоже не сдалась» /39, 397/. А. Н. Мыреева о произведении Далана пишет: «В сложной полифонии романа утверждается главное - народный идеал мирной созидательной жизни» /101, 140/.
    Объединить всех северян хочет и глава юкагиров Куриль (роман С. Курилова «Ханидо и Халерха»), понимая, что в родовой обособленности заинтересованы только шаманы, которые своими поступками сеют вражду между людьми. Куриль возрождает «с божьей помощью» большой костер дружбы. Чукчи, юкагиры, ламуты кружатся в хороводе, в танце дружбы.
    Огрицательное отношение к войне, желание жить в мире высказывают герои и других произведений. Например, Никулай Иситчит спрашивает: «Понять не могу, из-за чего люди воюют, или места мало на земле?...» /10, 290/.
    О жизни без войны мечтает и Николай Тогойкин, главный герой повести Н. Мординова «Беда», события которой происходят в годы ВОВ. Он представляет, что «во всем мире нет войн». Стальные мечи, проливавшие кровь, перекованы на плуги» /99, 381/. В повести автор размышляет и о таком, к сожалению, частом явлении в нашей жизни, как ссора. Н. Мординов рассказывает историю о двух Ивановых, Большом и Малом, которые скандалили друг с другом, а потом, когда чуть не утонули, Большой умер, а Малый горько плакал по соседу. Писатель говорит о том, какие ничтожные причины порождают конфликты, как они переходят в непримиримую вражду, а если бы люди попытались мирно объясниться, то дело бы не доходило до вражды...».
    Такие качества, как умение дать толковый совет, помирить поссорившихся высоко ценились в таежной глуши, что нашло отражение и в якутских пословицах: «Где не возьмет топор, там возьмет совет», Совет даже воды останавливает».
    Особенностью менталитета северных народов являются гостеприимство и взаимопомощь. Эти черты местных жителей отмечали в своих воспоминаниях и письмах многие известные люди, посетившие Якутию и XIX веке. Поэт-декабрист А. Бестужев-Марлинский писал: «Тунгус беден, но честен и гостеприимен. Живучи день до вечера одною ловлею, он нередко постится дня по три, ничего не убив, но готов разделить последний кусок с путником своим...» /95, 39/. Аналогичные впечатления произвели якутские бедняки и на Н. Г. Чернышевского, отбывавшего ссылку в Вилюйске. В одном из писем он говорит: «И вообще простые люди здесь добры, честны, некоторые при всей своей темноте положительно благородные люди...» /95, 77/.
    Писатели показывают гостеприимство как черту национального менталитета в разных аспектах. Это поведение при встрече и прощании хозяев и гостей, отношение к обычаю бедных и богатых, мнение о нем приезжих, например, русских, также подчеркивают незыблемость данной традиции в наши дни.
    Суровая природа, огромные расстояния, отделявшие человеческое жилье, определили взаимоотношения. «Да, приветлив и разговорчив встретившийся в тайге якут, он сделает все, чтобы узнать, не нуждаешься ли ты, его незнакомый будущий друг, в какой-нибудь помощи с его стороны» /98, 450/.
    Необходимо отмстить, что в данном случае Н. Мординов говорит именно не только о знакомых, но и о незнакомых людях.
    Находились и те, кто не хотел соблюдать старинный обычай: «О неводы близлежащих стойбищ откочевали подальше от набегов родичей и знакомых, которых... надо было... приветливо встречать, угощать...» /135, 45/.
    Однако, чаще всего такое поведение характерно только для некоторых героев, каковым является, например, жадный богач Федор Веселов (роман Н. Мординова «Весенняя пора»). С целью, чтобы не принимать всех прохожих и проезжающих, попросил разрешения у Лягляров на строительство избушки рядом с их юртой, которая находилась далеко от дорог.
    В произведении А. Сыромятниковой «Подруги» речь идет о шестидесятых годах. Один из приехавших на комсомольскую стройку «русоголовый» парень, делясь своими впечатлениями о Якутии, говорит что больше всего его поразило гостеприимство. «Постараюсь обязательно овладеть щедрым умением якутов принимать гостей» /154, 104/.
    О том, насколько естественным считал народ саха обычай гостеприимства, свидетельствует эпизод из произведения Н. Якутского «Алмаз и любовь». Руководитель строительства Антонов, сам местный житель, хорошо знал законы тайги и то, что лучшим пожеланием считалось: «Пусть у вас бывают часто гости». Но так сложились обстоятельства, что мимо зимовья Трофима часто проезжали машины, и водители заходили к старику обогреться и попить чая. Антонов долго обдумывал разговор с Трофимом перед тем как предложить ему получать зарплату за выполнение обязанностей сторожа зимовья. Старик вначале не мог понять, почему за соблюдение доброго обычая он будет зарабатывать деньги, и согласился только после убедительной беседы с Антоновым.
    В условиях чрезвычайной территориальной разбросанности и изолированности большое значение имело взаимопосещение соседей. В гости ходили с подарками - гостинцами, которые обязательно делили между собой. Этот обычай учил быть щедрым, осуждал жадность, корысть.
    Так, Анича, героиня романа Болота Боотура «Весенние заморозки», когда приезжает в поселок, сидя в гостях, откусывает лишь немножко от своей доли сахара, а остальное завязывает в кончик платка, чтобы отвезти сестре и брату. Отец Аничи тоже отдал ей свой кусок.
    Собираясь в гости, родители брали с собой ребенка с целью незаметно, исподволь научить его неписаным правилам приема гостей, общения с другими, расширяли его кругозор, учили сравнивать жизнь различных семей, поведение людей, быть наблюдательными. Говоря о встрече гостей, А. Кривошапкин пишет: «Кто бы ни приехал,- первым делом надо напоить чаем» /65, N5-6, 14/.
    П. Ламутский в романе «Запретный зверь» рассказывает, что по приезду соблюдается определенный этикет не только со стороны хозяев, но и со стороны гостей. Останавливаться надо было поодаль от ближнего чума, проходить мимо чума, не заходя в него, не полагалось, нужно было обязательно зайти в первое встречное жилье. Хозяевам же, если все благополучно, не следовало выходить навстречу путнику.
    (Интересно, что по чукотскому обычаю первым пришельца должен приветствовать хозяин или тот, кто сидит в яранге).
    Платон Ламутский также перечисляет требования, которые предъявляются к гостю внутри жилища. Ему необходимо «вести себя соответствующим образом» - не суетиться, говорить степенно, иначе тебя не сочтут за достойного человека» /75, N3, 25/.
    Как свидетельствует содержание художественных произведений, не был чужд обряд гостеприимства и юкагирам, эскимосам, нивхам. В романе В. Санги «Женитьба Кевонгов» есть момент, когда нивхи слушают говорливого якута Чочуну. Его слова о том, что «все люди - братья» они воспринимают со смешанным чувством. «Нивх, - пишет автор, - всегда впустит к себе другого человека - будь то нивх, орок, эвенк или русский. Накормит, согреет теплом своего очага. «Неграмотные люди удивляются бессмысленности речей их новоявленного друга, зачем говорить о том, что и так понятно каждому. Исследователь творчества В. Санги Л. Вуколов дает этому эпизоду следующую оценку: «Одновременно с этим мы узнаем и об отношении нивхов к понятию добра и братства, которые для них так же естественны, как сама их жизнь» /23, 126/.
    Характерной чертой менталитета северных народов являются взаимопомощь, взаимовыручка. «Потому еще и живы эвены в этом суровом краю, что поддерживают друг друга», - считает Сергечан Никулин /8, 266/. Поддержка проявлялась в самых разных формах и находила выражение в определенных обрядах, обычаях, формах совместного труда.
    Так, например, одним из основных промыслов народа саха было рыболовство. Якуты предпочитают единоличные способы рыбной ловли, но осенью и весной они ловят карасей по льду «миром». Праздник неводьбы «мунха» описан Даланом в романе «Тыгын Дархан». Писатель говорит, что «мунха» ожидали с таким же нетерпением как ысыах. Болот Боотур тоже рассказывает в «Пробуждении» об этой традиции. Показывая слаженную работу рыбаков и то, как был поделен улов, писатель обращает внимание на то, что решение о размере причитающейся каждому доли было принято после «совещания мужиков», которые проявили особое участие в судьбе бедняков: «Если что останется, добавить тем, кто нуждается больше других» /9, 148/.
    Помочь нуждающимся считалось обязательным у эскимосов. В произведении Ю. Рытхэу «Остров надежды» речь идет о переселении группы эскимосов на остров Врангеля. Остров обживался с практической целью и для научного исследования. Когда руководитель экспедиции Ушаков объяснил жителям, что они ничего не должны за продукты и другие товары, так как долг полностью покрывается платой за строительство дома и переноску грузов, то люди растерялись. Они считали, что делали все бесплатно, в помощь. И не сразу принимают как должное оплату за работу: «Может быть, по вашим обычаям, действительно так полагается, - после некоторого раздумья произнес Иерок, - но все же это не очень ладно. Мы ведь старались не за плату» /137, 102/.
    Много примеров взаимной выручки и в романе Н. Мординова «Весенняя пора». Это и эпизод, когда Федосья, придя от дальних знакомых, принесла в кончике платка «огрызки сахару, катушку ниток», а из пучка сена достала кусок вареного мяса - «гостинец, присланный ее доброй подругой». Сестра Федосьи Ульяна тайком от жадного мужа отдает свое платье и прячет в условленном месте в лесу для Никитки с матерью туесок свежего масла. Друзья Егордана приходят к нему на помощь во время сенокоса, чтобы за день убрать весь Дулгалах, несмотря на то, что из-за него у Лягляриных была вражда с богачом Веселовым.
    Герои художественных произведений часто говорят о таком важном качестве, как доброта. Благодаря своему сострадательному характеру славилась старушка Огдоччуя (роман И. Гоголева «Черный стерх»), оказавшая помощь любящим друг друга Хабырыысу и Хобороос. При этом Огдоччуя проявила еще и силу характера, не побоявшись «зловещей молвы, пренебрегла людским осуждением, злословием...»
    Рискуя жизнью и здоровьем, поспешил на помощь Н. Тогойкин, герой повести Н. Мординова «Беда». О взаимовыручке, как неотъемлемой черте менталитета народа саха свидетельствуют слова русского Коловоротова, сказанные с большим волнением: «Якуты не бросают друзей в беде, товарищ...». Аналогичное мнение высказывает писатель в «Друзьях-товарищах» в речи Вани: «Якут жизни своей не пожалеет, чтобы спасти человека» /99, 151/.
    И это действительно так. Благодаря помощи местного населения выживали политссыльные, репрессированные. Добрый Дархан (роман С. П. Данилова «Сказание о Джэнкире») помогает сбежавшему из лагеря заключенному. Интуитивно, а также полагаясь на собачий нюх Хопто, Дархан чувствует, что перед ним человек, неспособный совершить зло. И хотя беглец не понимает по-якутски, а Дархан плохо говорит по-русски, они поняли друг друга. Кстати, человеческие качества незнакомца были определены по его отношению к природе: «Дархан сочувственно вздохнул. Он знал: нехороший человек так увлеченно к цветам не потянется» /42, 6/.
    Сбежавший заключенный знает, что, помогая ему, Дархан рискует собственной жизнью и потому, оценив его поступок, падает перед ним на колени.
    То, что традиция поделиться с нуждающимся сохранилась и в наши дни, подтверждают произведения о современной жизни. Например, героиня повести Г. Кэптукэ «Серебряный паучок» Варвара, прилетев в Благовещенск, осталась без денег. Выручает ее Согдекон, давший деньги на билет до Бомнака. Земляки Варвары, сами живущие не без проблем, подыскивают ей работу, помогают устроиться на новом месте. В другой повести «Рэкет по-тунгусски» писательница говорит, что у нерюнгринцев не принято было прятать друг от друга: «Было мясо, делилось между всеми, было что-то еще привезенное из тайги, - тоже раздаривалось. Никогда за это никто ничего не просил, потому что знал - в следующий раз перепадет и тебе» /73, 36/. В этом сказалось проявление нелегкого опыта эвенков, которые в прошлом таким образом, поддерживая друг друга, ухитрялись прожить голодные месяцы.
    Отмечая данную особенность менталитета народа саха, Серошевский В. Л. в книге «Якуты» пишет, что грабежи и воровство внутри рода были немыслимы из-за ненужности кражи, так как имущество было общим и ни спрятать, ни продать награбленное было невозможно. В прошлом за кражу обыкновенно наказывали состоятельных штрафом, превышающим ценность украденной вещи вдвое или втрое. Воровство осуждалось не только материально, но и морально. Прослыть вором было очень неприятно. В романе Болота Боотура «Пробуждение» Никулай Иситчит стал свидетелем кражи, но, боясь, что в результате мести со стороны преступников дети могут остаться сиротами, не захотел связываться с Борукаем. Однако мысль о том, что его обозвали вором, не давала покоя и у него даже возникло решение покончить жизнь самоубийством: «Было у него сейчас только одно желание - уйти куда-нибудь в лес и удавиться на дереве. Такой позор на седую голову... вором назвали» /9, 45/.
    Но если проблема Никулая была благополучно разрешена, то в романе С. Курилова «Ханидо и Халерха» подозрение в воровстве трагически обрывает жизнь родителей Ханидо. У юкагиров так же, как и у якутов было принято голодать вместе и вместе делить добычу. Воровство у юкагиров воспринималось самым постыдным поступком. «Вор - не человек. Вор - не юкагир. Вор - это вор», - объясняет писатель. Человека, защищающего вора, могут убить. В краже подозревают Ханидо, потому что когда семья голодала, юноша убил трех оленей из стада богача Тинальгина. Он полагает, что поступил правильно, так как Тинальгин не отблагодарил его за услугу. Ханидо думал отомстить таким образом жадному богачу, но закон юкагиров суров: его считают вором. «Куриль всс простил. И Пурама. А Ниникай даже сказал, что я правильно сделал» - говорит Ханидо Халерхе. Но родители юноши не смогли оправдать его поведение и покончили жизнь самоубийством. «Они отравились ядом. Из-за меня» - Ханидо винит себя в случившейся трагедии.
    Воровство считалось страшным позором и у чукчей. В романе «Сон в начале тумана» Орво рассказывает Джону Макленнану историю о том, как в соседнем селении глава семьи умертвил всю семью и заколол себя, когда, пробудившись от пьяного сна, понял, что накануне, будучи нетрезвым, украл у соседа бутылку водки. Он не захотел «всю жизнь прожить с именем человека, польстившегося на чужое». По мнению Орво, он поступил правильно и так сделал бы каждый, считающий себя настоящим человеком.
    В повести «Имеющая свое имя, Джелтула-река» Г. Кэптукэ пишет об эвенках, почитающих закон: «что положено не тобой, не тебе и принадлежит». Эту традицию передают родители детям, стараясь сформировать у них представление о честности и порядочности. За нарушение запрета брать чужое отец побил Тембе, предложившую залезть огород китайца Саласая за маком, хотя у эвенков не принято наказывать детей. «Самое плохое - вором быть. И ниточки нельзя брать, если она не твоя...» - наставляет он дочь.
    Но и обвинять в краже человека, не имея на то достаточных оснований, тоже грех. Из-за подозрений невиновного в воровстве начале конфликт десятиклассников с Надеждой Алгысовной Пестряковой (роман С. П. Данилова «Бьется сердце»). Учительница математики приняла участие в обыске ребят, а когда злополучные деньги были найдены, не извинилась перед пострадавшим юношей, и тот ушел из школы.
    В произведении «Весенняя пора» Н. Мординова есть одна очень любопытная деталь: «К двери юрты Лягляриных был прислонен колышек, - это значило, что хозяев нет и дом оставлен на попечение соседей» /98, 249/. Ни замков, ни запоров нет на бедной юрте. И не от того, что брать в ней нечего, а именно по причине доверия, что ничего не возьмут без спроса. На щепочку закрывали раньше дома и в сибирских деревнях. Поэтому пропажа топора из бани Гуськовых (повесть «Живи и помни» В. Распутина) воспринимается как чрезвычайное происшествие, а Настена догадывается, что никто кроме мужа не мог вершить подобное.
    Открытость, доверчивость, во многих случаях даже наивность были характерны для психологии человека Севера. Наивность, идущая от душевной чистоты, высокой нравственности, порой из-за незнания чего-то (например, цены на товар). К сожалению, именно этими качествами часто злоупотребляли нечистые на руку люди.
    В безусловной вере в добрые начала, заложенные в природу каждого человека, независимо от его национальности выразился принцип гуманизма. В романе Н. Мординова «Весенняя пора» бабушка Дарья, к чьим мудрым советам привыкли прислушиваться, вступает в разговор, когда Федосья не решается продать русскому фельдшеру Боброву бутылку спирта. Она говорит, что необходимо отдать спирт, иначе «фельдшер подумает: якуты мне не доверяют, значит и сами они обманщики». Привыкшие доверять другим, литературные герои делают все возможное, чтобы оправдать доброе расположение со стороны товарищей, оказавшихся в беде. Так, был «истинно благодарен людям за их доверие к нему» Н. Тогойкин (повесть «Беда» Н. Мординова). Герой повести Н. Якутского «Искатели алмазов» Александр старается не подвести людей, поручивших ему нелегкое задание. Когда было необходимо переправиться через приток Мархи, он не стал переходить ее вброд, боясь снова простудиться. Несмотря на то, что на изготовление плота требовалось время, «от такого простого решения проблемы его удерживало чувство ответственности за жизнь товарищей, оставшихся у горы Сарын».
    Веками из поколения в поколение передавались у народов Севера такие черты национального менталитета, как скромность, доверие к любому, впервые повстречавшемуся на огромном безлюдном пространстве человеку. Отсюда осуждение хитрости и лукавства: «...Схитрить нетрудно, но в тундре лучше говорить, что думаешь. Если ты человек настоящий, тебе своих мыслей и слов стесняться не надо» /84, 207/.
    Доверчивыми в силу неопытности, неосведомленности и неиспорченности представители северных народов воспринимаются не друг другом, а с точки зрения приезжих людей. Политссыльные, большевики с сочувствием относятся к местным жителям.
    Примеры из некоторых произведений перекликаются друг с другом, выраженными в них мыслями.
    Так, Семенов опасается «чрезмерной доверчивости ламутов - бедняков...» и считает «своим долгом помочь этим большим детям природы разобраться в сложном сплетении жизни, распознавать, кто твой друг, а кто враг...» /65, N5-6, 42/.
    «В силу нивхской доверчивости» и в надежде найти защиту рассказывает о беде иноземцу Ньолгун, герой романа «Женитьба Кевонгов» В. Санги.
    «Народ доверчивый, как ребенок, каждый готов помочь разделить последний кусок...» - говорит Куркутский о чукчах /135, 284/.
    Убежденность в лучших качествах личности, таких как честность, порядочность, сохранилась у северян и в наши дни. Но, к сожалению она оборачивается иногда бедой. В произведении «Прямо в глаза» Юрий Рытхэу повествует об истории, приключившейся с оленеводом Инки. Будучи председателем колхоза, он отдал на хранение полученные в банке деньги первому встречному, «солидному, доброму на вид человеку», к тому же в форме. Но Кожура, «пожарный начальник», приехавший как видно на Север «за длинным рублем», оказался подлецом. Он не только не вернул денег, а еще и оскорбил Инки, обозвав «чучмеком несчастным». По-видимому, прав Александр Власенко, не согласивший с оценкой данного образа Владимиром Санги, который упрекнул Ю. Рытхэу в излишней снисходительности к слабостям героя в статье «Без умилению) /Лит.газ. - 1987. - N14/. С точки зрения Александра Власенко автор повести не оправдывает поступок Инки, а только объясняет его причину /20/.
    Часто использовали доверие и безысходное положение местного населения заезжие купцы.
    Например, старику Буокаю (повесть А. Сыромятниковой «Кыыс-Хотун») и в голову не приходило, что за пушнину можно получить чистое золото: «Приезжие в тундру торгаши неизменно твердили, что шкурки ничего не стоят, что в Якутске молодежь из богатых семей наворачивает их на ноги вместо портянок» /153, 252/.
    За бесценок покупает купец Кокорев прекрасный алмаз у бедного рыбака Бекэ (Н. Якутский «Искатели алмазов»).
    Особенно яркие картины в связи с этим созданы С. Куриловым в романе «Ханидо и Халерха». За десять черно-бурых лисиц Чайгуургин выменивает американское ружье и при этом очень счастлив. Не зная истинной цены иголки, женщины, чтобы получить ее даром, доходят до того, что теряют человеческий вид. Дерутся друг с другом, хватают за волосы, оскорбляют. Американский купец Томпсон не просто пользуется их наивностью и обирает начисто, но еще и не упускает случая поиздеваться над ними.
    Часто с целью заполучения пушнины торгаши спаивали население которое «на радостях» отдавало им последние запасы за бутылку водки.
    Многие ученые высказывают тревогу из-за распространения пагубного влияния алкогольных напитков: «Это страшная беда для народа, способная уничтожить его. Надо всем миром взяться за свое спасение, поддерживать всяческую инициативу в борьбе с этим злом» /19, 55/.
    Сцену повального пьянства и его последствий изображает Г. Кэптукэ в повести «Рэкет по-тунгусски». В праздник оленевода съехавшиеся в Уркиму охотники пьют несколько дней подряд и в результате отдается все: «и соболя, припасенные трезвой головой женам и дочерям на шапки, и требующие мастерства и долготерпения эвенкийские кумаланы - малахоны, и мясо, и прочес, прочее...». Во многом способствовали этому приехавшие из всех ближних мест бамовцы, предлагавшие за пушнину спиртное.
    Леханов Б. И. видит причины потребления алкоголя в социальном вкладе: «отрыв с 6-7 летнего возраста от кочевого образа жизни, связанный с оленеводством и охотопромыслом, отрыв от родителей. Технология ведения домашнего оленеводства и охотничьего промысла остались без видимого изменения, а поколения - другие» /79, 97/. К такому же выводу приходят и герои Г. Кэптукэ.
    С изменением социальных, политических условий изменяется и характер народа, чему можно привести немало примеров. Меняется само восприятие мира. Но многие черты национального менталитета, как свидетельствует содержание художественных произведений, остаются постоянными. И каждый народ, как не изменилась его жизнь, остается самим собой. И сегодня мы отмечаем у северян такие качественные характеристики, как гостеприимство, взаимовыручка, доверчивость. Но необходимость приспосабливаться к новой социальной обстановке вносит поправки в национальный психологос, а следовательно, в психологию личности.
    Если рассматривать понятие личности в западной и восточной культурах, то традиционные установки в них различны. Западная психология предусматривает активность личности, тогда как в восточной культуре - человек познает мир через созерцание, недеяние, особенно в отношении природы.
    Изменение в психологии людей отмечают в своих произведениях многие писатели. Так, Николай Мординов пишет о переменах, происшедших в поведении людей во время установления Советской власти: «С них будто рукой сняло вековое, дремучее «не мое это дело» /98,432/. В другом месте читаем: «Если прежнего крестьянина-якута не особенно трогало происходившее за пределами его наслега, и доходившие оттуда вести воспринимались только как занимательная сказка, то сейчас он уже духовно сроднился со всей Советской Родиной...» /98, 478/.
    В романе «Пробуждение» Болота Боотура Николай Иситчит говорит: «Мы, якуты, несмелые... У них целые деревни бунтуют. А у нас Манчары все в одиночку пугал баев и тойонов» /10,49/. Несмелость здесь надо понимать в смысле неактивность, покорность судьбе, что характерно для восточного менталитета, потому что в содержании якутского фольклора и литературы есть немало примеров, свидетельствующих о смелости народа саха.
    С. П. Данилов тоже отмечает изменения в психологии хамначчитов и батраков: если раньше они были полностью подвластны хозяину как послушное стадо, то «теперь что ни оборванец, то оратор, да такой, что другому и рта раскрыть не даст» /41, 38/.
    В самосознании человека западной культуры доминирует понятие «я», для восточного человека более значимо понятие «мы», и если первого поведение мотивируется внутренними побуждениями, то для второго поведение достаточно регламентировано нормами, этикетом.
    Современные исследователи сходятся на том, что национальные особенности нравственных систем заключаются в их форме. Одной из форм проявления национальной особенности является моральная психология народа. По традиции северные народы представляются более уравновешенными, а южные - более вспыльчивыми. Соответственно у северян меньше разработаны способы улаживания внезапно вспыхивающих конфликтов. А восточные нравы полны церемоний, словно для того, чтобы «притормозить» в них страсти участников.
    Данные наблюдения подтверждает литература. Возьмем, к примеру, роман С. Курилова «Ханидо и Халерха». Трое героев Куриль, Ниникай и Пурама отправляются на поиски семьи Нявала. Каждый из них обеспокоен судьбой Ханидо и хочет поскорее узнать правду, их волнует вопрос о том, почему Косчэ-Ханидо стал шаманить и насколько серьезны происшедшие в нем перемены. Однако, по приезду они не подают вида о намерениях, а спрашивают о парне только после разговора об охоте и о том, как живут хозяева. Гости проявляют огромную выдержку: «И началось состязание - шмыганье железки о камень и шаманская песня под бубен.
    Но что может сделать даже богатырь, если против него самые близкие люди, если не на его стороне правда! Сильный удар колотушки оборвал песню и воцарил тишину» /70, 406/. В ходе последовавшего спокойного рассудительного разговора Ханидо изменяет свою точку зрения на случившееся с ним, и Куриль, подводя итог, радуется: «Я говорил, что растет новый голова юкагиров!..».
    Для сравнения вспомним эпизод из романа М. Шолохова «Тихий Дон», когда Григорий Мелехов, придя в отпуск, узнает об измене Аксиньи. Григорий и вида не подает, что ему что-то стало известно. Подавляя сухое рыдание, он рвет платок, который вез Аксинье в подарок. А на другой день, по-прежнему не говоря ни слова о своей боли, избивает сотника и Аксинью:
    «Аксинья на гром откинутой двери оглянулась.
    - Гадина!.. Сука!..
    Взвизгнув, кнут плотно обвил ее лицо» /175, 350/.
    По мнению И. Л. Зеленковой и Е. В. Беляевой «малотемпераментный народ часто полагается в борьбе с врагом не столько на воинскую доблесть, сколько на хитрость и терпение» /52, с. 208/.
    Мы находим тому подтверждение в романе Далана «Глухой Вилюй», действие которого относится к XVI веку, когда якуты, разделенные на племена, переживали трудные времена кровавых междоусобиц. В главе «Кюлэт» писатель повествует о хитрости, предложенной Дагдагаром. Он посоветовал для защиты от врагов построить вокруг юрт «высокую бревенчатую, глубоко вкопанную в землю стену - кюлэ». Кроме того, был изготовлен деревянный идол. «Не такой это идол, каких ты мастеришь, это - военная хитрость!» - объявил Дагдагар шаману Миикээну. В результате проведенных приготовлений «трусливые и хитрые, как лисы, Саха Уранхаи-якуты» напугали туматов, и те больше не пытались сражаться с ними лицом к лицу.
    В романс «Молодость Марыкчана» Эрилика Эристина старый проводник придумал прорубить лед и вызвать искусственную наледь, которая закрыла бандитам путь, а майдарханцы в результате спокойно прошли по речке Большой Баал и вышли в Аару.
    В «Весенней поре» Н. Мординова благодаря находчивости и хорошему знанию течения реки Талбы красноармейцы арестовали отряд Луки Губастого, который «не учел того, что совсем необязательно гнаться за ним, а достаточно перевалить через узкий хребет и спокойно поджидать, сидя на берегу, пока река сама не доставит его прямо в руки преследующих» /98, 429/.
    Кстати, герои бытовых якутских сказок часто достигают победы при помощи ловкости, хитрости и плутовства. Противники же оказываются несообразительными и легко попадаются в расставленные ловушки.
    На характер народа оказывает влияние его возраст. «Старые», давно сложившиеся нации, успевают выработать нравственные формы, которые не «лучше», но сложнее архаических. «Молодые» народы в сравнении с другими представляют качества «нравственности»: доверчивость, внушаемость и в то же время обидчивую гордость. О доверчивости было сказано выше. Что касается такой черты, как гордость, то писатели, представители литератур народов Севера, пишут о ней, как о присущей не только отдельному герою, но и народу в целом.
    «Гордость их губит, - мрачно произнес Волтер. - Ведь я его встречал, спрашивал, может чем помочь...» - пишет об особенностях психологии чукчей Ю. Рытхэу /135, с. 104/.
    «Ничьей власти они над собой не знали и знать не хотят. Красивый, гордый народ...» - сказал Чехов, когда тарантас тронулся» /141, 541/. Читаем о нивхах у В. Санги.
    Своеобразные черты национального менталитета носит и этноэтикет, закрепление моральных представлений на уровне ритуала, способы выражения симпатии, приветствия и прощания имеют специфическое выражение. Так, у чукчей пришелец давал знать о своем приходе хозяевам легким топотом. Гостеприимство разного рода по-своему создает гостю максимальные удобства и почет. Бесчисленные формулы благодарности (например, вручение подарков: «Джон преподнес подарки своему тундровому другу. Ильмоч их принял со сдержанным достоинством...» /139,176/) и добрых пожеланий (у народа саха в форме алгыса).
    Нравственный облик народа складывается под влиянием его исторической судьбы. Большому народу легче занять почетное место среди других. Он не столько борется с чужими образцами, сколько ассимилирует их. Малочисленному же народу это дается труднее, хотя и он способен достигнуть таких высот духа, что они становятся эталоном других, а гордости за эти достижения хватает на столетия. Один из героев Ю. Рытхэу говорит о чукчах: «Вместо памятников на земле остаются их кости, но люди не отступают и упорно цепляются за эти холодные оконечности земли» /139, 199/.
    Оседлый или кочевой образ жизни делает весь строй морального мышления весьма специфичным. Если оседлые народы связывают свою идентичность с землей, то на этой идее покоятся их патриотизм, трудолюбие и коллективизм. Для кочевых народов те же нравственные принципы отражаются, в первую очередь, на кровное единство рода. В романе «Ханидо и Халерха» С. Курилова как раз запечатлен момент распадения родового общества, подтверждением чему служит выделение личности, становление индивидуального характера юкагирского головы. И хотя Куриль со своей семьей кочует уже отдельно, остальные сородичи живут в основном вместе, вместе делят радости и беды. Очень точно сказал об этом Георгий Гачев: «Поставленные лицом к лицу с природой, люди здесь поставлены и лицом друг с другом» /27, 76/.
    Об одной из страшных потерь - прекращении рода Кевонгов - идет речь в романе В. Санги «Женитьба Кевонгов». В начале романа на первый план как будто выступают проблемы быта: глава рода Касказик намеревается женить сыновей. Но после выясняется, что за этим стоит большее: судьба рода, судьба нивхов. «Земля будет жить. И травы будут жить. И звезды, и зверье будут жить. А рода Кевонгов не будет!».
    Женитьба одного из Кевонгов на Ланьгук из рода Авонгов не состоялась в виду следующих причин. Старейшина Касказик перед тем как отправиться с богатым выкупом в род тестей решил искупить свою вину - убийство одного из членов рода Нгаксво, посягнувших на его невесту. Понятия Касказика о чести неизменны. Узнав, что из рода его кровных врагов остался только один юноша, он не отменил свое решение. Когда старший сын Касказика понимает, что богатые подарки, которые они приготовили Нгаксвонгам, могут остаться на выкуп невесты для него, Касказик резко его обрывает: «Ублюдок! Один человек - тебе не человек? Пока жив хоть один человек, род его живет!» Только после заглаживания греха он приезжает в стойбище Аво с младшим сыном, и здесь происходит обряд нивхского обручения. Но Авонги требуют испытания для жениха - охоты на медведя. Ыкилак успешно справляется с ним, и теперь свадьба должна совпасть с медвежьим праздником. Но появляется новый претендент на руку Ланьгук, друг торгаша Чочуны Ньолунг, который может с его помощью перекупить девушку.
    Обещания нарушены, чего прежде никогда не бывало. Шаман, к которому обратились с просьбой восстановить справедливость, был явно подкуплен. Уставший Ыкилак проиграл схватку. «Что же произошло, люди? Что случилось в этом мире?» - с болью спрашивает Касказик.
    Автор сделал доминирующей темой романа столкновение первозданной жизни нивхов с новыми, неизвестными им доселе веяниями, разрушающими традиционный уклад жизни. На смену вечных законов пришли обман и грабеж. И нивхам не уберечься от этого влияния и не устоять перед соблазнами цивилизации. Хотя Касказик оказался выше предрассудков и, сжалившись, предлагает жене, рожающей зимой в шалаше, перейти в теплое помещение - тораф, женить сына он хотел согласно обычаям. Однако, как точно охарактеризовал данное явление Алексей Михайлов, пока Касказик будет честно копить меха на выкуп невесты сыну, долгие месяцы пропадая в суровой тайге, «Чочуна, эксплуатируя чувство благодарности нивхов, где лестью, где спаиванием, где «добротой» соберет куда больший капитал» /91, 110/. Ругает сегодняшних людей за то, что они забыли старые обычаи, среди которых немало «нужных и прекрасных», старый Лучка, герой романа «Ложный гон» В. Санги.
    Что же произошло, только ли влияние цивилизации способствовало отказу от обычаев, и, следовательно, изменению некоторых черт менталитета? Если проследить историю возникновения обычаев и традиций, то можно сделать вывод, что это не совсем так.
    Первыми человеческими коллективами являлись кровнородственные общины. Так как условия жизни в них были тяжелыми, выживание зависело от сплоченности коллектива, вне которого никто не мог существовать. Для поддержания порядка была определенная система табу. Если человек даже случайно нарушал запрет, его ждало наказание, несмотря на отсутствие злого умысла. В расчет не принималось, добрым был поступок или нет. Главное, что он был неправильным. Нарушитель соглашался с мнением общины, потому что собственного мнения у него еще не было.
    Так, Маркани, герой романа «Запретный зверь» П. Ламутского, ощущает вину за содеянное, так как обычай предков предписывал не сообщать о месте нахождения мамонта. Но когда Тинькани советует ему отказаться и не показывать дорогу купцу Явловкому, он не соглашается, потому что теперь вступает в силу другой закон: быть твердым в данном слове. «Мне ли нарушать завет, отказываться от собственных обещаний?» - вопрошает Маркани, хотя обещание было дано в пьяном виде.
    На основе табу с течением времени сложились многовековые обычаи и традиции. Часть из них мы сейчас оценили бы как нравственные: уважение к старшим, почтение к предкам, взаимопомощь в труде и т.д.
    Обычай всегда подробно расписывает, когда и что делать. При соблюдении обычая у личности нет выбора, она должна «делать, как все». В общине сознательный выбор поступка невозможен, потому что выбирать не из чего - обычаи общины единственны. Индивидуальное сознание слито с коллективным. С разложением первобытнообщинного строя, формированием социально неоднородного общества совершатся постепенный переход к собственно нравственным отношениям. Повышение производительности труда ведет к имущественному расслоению, социальной ячейкой становится семья. А глава семьи - сам себе хозяин и имеет возможность самостоятельно решать, что хорошо, а что плохо. Индивид освобождается от опеки общины, и ему нужны новые средства ориентации в жизни, потому что конкретных решений проблем нет, нужны гибкие советы относительно поведения. Личности самой предоставляется отвечать за поступки. И если нарушитель табу раньше подвергался наказанию автоматически, то со временем стал приниматься во внимание его намерения.
    Поэтому разозленный Маркани уже не оправдывается за свой поступок, а кричит шаману, что тот несет несусветное, и что вина его, Маркани, только в том, что он все рассказал, но «оказывается, так и нужно было поступить!»
    Личностное отношение к обычаям проявляют и герои романа С. Курилова. Юкагир Пурама с целью спасения пропавшей девочки копает землю, что считалось грехом. Косчэ-Ханидо мстит богачу, убив несколько оленей последнего, и не считает это воровством. Но главным бунтарем выступает в романе чукча Ниникай. Его невеста переживай из-за того, что согласно традиции, муж может привести в дом вторую жену или уступить ее кому-либо, как это предписывал обычай. Кроме того, муж не должен был помогать жене во время родов. Но любовь Ниникая к Тиненеут, жалость к ней и ребенку побудили его нарушить данный запрет. Естественно, согласно традициям, отступника ждет суровое наказание. Родители Ниникая обзывают Тиненеут собакой и предлагают сыну бросить эту «гадкую женщину». «У чукчей, - поясняет автор, - нет более грубого и страшного оскорбления: если человека назвали собакой, а значит, и превратили в собаку, то лучше не появляться среди людей» /70, 300/. Но Ниникай «сам себе хозяин», человек, способный на поступок, не отказывается от намерения и переезжает с женой и ребенком к юкагирам, у которых подобных обычаев не было.
    Нарушает обычай и Кагот (Ю. Рытхэу. «Магические числа»). Он спасает тонущего Амтына, что запрещалось делать, так как попавший в воду или унесенный на дрейфующем льду считался добычей морских богов.
    Конечно, борьба с традициями родового строя, нравы которого представлялись некоторым образцом справедливости, «золотым веком», была нелегкой. Ведь жизнь первобытного общества отличалась примитивностью, его нравы порой были жестоки и негуманны, а главное, они абсолютно не учитывали интересов личности. Не ценились ни ее индивидуальность, ни даже жизнь.
    Например, в романе Далана «Тыгын Дархан» описывается обычай, согласно которому «человек, доставивший злую весть, подлежал казни». Но когда вестовой сбежал, люди не жалели о том, что ему удалось спастись. Старики тоже промолчали.
    Позже вестового, слугу по имени Олохчо, хотели похоронить вместе с Мунняном Дарханом. «Безжалостный обычай предков требовал, чтобы такой холоп сопровождал мертвеца и на том свете». Однако, когда слугу не нашли, мудрый шаман Одуну погасил начавшийся конфликт.
    Таким образом, в содержании произведений литератур народов Севера нашел отражение переход от обычаев, которыми регулировались отношения при родовом строе, к появлению морали - гигантскому скачку в области духа и человеческих отношений. «Глубокие, коренные изменения в общественной жизни чукчей, - писал об этом Юрий Рытхэу, - ломка устоявшихся веками и казавшихся незыблемыми традиций, обычаев, установлений, восприятие иных понятий и отношений между людьми - все это было далеко не просто и не являло собой легких прогулок по тщательно вымощенным дорогам истории» /138, 4/. Здесь необходимо пояснить, что тщательное соблюдение традиций и обычаев более характерно для восточной культуры. Если западная философия обращается к человеку чаще не через его психическое бытие или этикет, а предлагает ему общие принципы бытия и познания, то восточная философия исследует проблему человека с точки зрения практики, жизнедеятельности людей, их образа жизни. Поэтому в ней содержится много более частных проблем, связанных с самосознанием человека, его формами и состояниями, этикетом, практическими наставлениями правителям, старшим и младшим по возрасту людям, а также людям, занимающим разное социальное положение в обществе. У народа саха тоже выработана стройная система, предусматривающая и объясняющая все «случаи жизни» и необходимые средства для достижения целей. «Отрицательный итог - следствие незнания традиции или допущенных и вовремя не устраненных ошибок даже не столько в сакральном, сколько в повседневном поведении человека» /130, 65/.
    Приобретают особый моральный статус и личности, выразившие чаяния народных масс. К числу народных героев относятся, в первую очередь, борцы за свободу своей Родины. Кроме того, это правители (иногда полулегендарные), от которых как бы берут начало порядок и справедливость. У народа саха таковыми являются Эллэй, Нюргун Боотур, Василий Манчары и другие. Наряду с известными личностями государственного масштаба фольклор создает собирательный образ героя из народа. У узбеков Ходжа Насреддин, у ирландцев Черный Патрик, у казахов Алдас-Косе, у болгар Хитрый Петр. Героями якутских сказок нередко являются ловкачи, воры и разбойники. Например, Тутум Тюэкэй, Кутурук Уоруйах, Чээрэ Чээрэкээн и другие. Как пишет исследователь якутского фольклора Г. У. Эргис: «Конечно, герои этих сказок не являются выразителями народных идеалов в борьбе с социальной несправедливостью. Но ловкачи, воры обычно обманывают только богатых, тем самым как бы выступают против эксплуататоров народа» /177, 229/.
    Наконец, в памяти народной остаются поэты и музыканты, воспевшие родной край и его судьбу. У якутского народа пробуждение национального самосознания, заложение основ письменной литературы и профессионального искусства, защита прав обездоленных связано с именами А. Е. Кулаковского, В. В. Никифорова, А. И. Софронова, Н. Д. Неустроева, П. А. Ойунского, М. Н. Жиркова и других.
    Национальная форма моральной психологии народа усваивается человеком с рождения. Но какая бы она ни была, содержание морали у всех народов примерно одинаковое. И это не случайно. Мораль везде занимается одним и тем же: гуманизацией, возвышением личности, созданием идеальной перспективы развития.
    Народная мудрость особенно ярко отражена в пословицах и поговорках. По выражению А. Е. Кулаковского: «В пословицах отражается, как в зеркале, все мировоззрение данного народа, его быт, характер, наблюдательность и даже историческое прошлое» /69, 4/. Рассмотрим группы заповедей, посвященных трудолюбию. Русские: «Без труда не вытянешь рыбку из пруда», «Лентяй за дело - мозоль за тело», «Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня». Тюркские: «Без труда нет наслажденья», «Лодырю и порог кажется вершиной горы». Дагестанские: «Кушай вчерашнее, делай завтрашнее», «Работать кое-как, так и умереть кое-как». Якутские: «Рот бывает полон, когда руки работают», «Колос становится хлебом, когда его приготовят», «У лентяя много отговорок», «Усердный человек зря не сидит». Как видим, все эти высказывания, несмотря на то, что принадлежат разным народам, выражают любовь к труду, народ именно труд считает основой счастья.
    Сравнивая отношение к труду в восточном и западном менталитете, доктор философских наук А. Г. Новиков пишет:
    «Западный менталитет: трудись и разбогатеешь.
    Восточный менталитет: трудись, но добросовестно.
    Для россиян материальные стимулы имеют гораздо меньшее значение, чем для западных людей. Восточные люди всегда работали без всякого принуждения» /107, 6/. Как отмечают исследователи современного менеджмента, в каждой стране бизнес имеет свое «национальное лицо», свои отличительные особенности, которые во многом продиктованы психологией народа и его национальными традициями. В то же время модели национального менеджмента - североамериканского, западноевропейского, японского, латиноамериканского - в условиях интернационализации экономических связей «сближаются», постепенно теряют свою специфику, а теоретики и практики менеджмента разных стран взаимно обогащаются идеями, наиболее продуктивными методами руководства, формами и средствами управления» /87, 46/.
    Имеется несколько мощных факторов, способных оказывать заметное влияние на национальное мировосприятие, в том числе и на отношение к труду. Среди них особенно заметно влияние господствующей религии на характер, образ жизни и мышление людей у народов Северной Европы - англичан, немцев, голландцев, шотландцев и других, а также в большинстве исповедующих протестантизм. Эта религия неплохо сочетается с идеями рационализма, предпринимательства, обогащения. Вспомним некоторые высказывания Бенджамина Франклина: «Помни, что время - это деньги», «Деньги по природе своей плодоносны и способны порождать новые деньги», «Тому, кто точно платит, открыт кошелек других», «Честность увеличивает кредит». Высшее благо подобной этики в экономическом процветании нации.
    Народы Восточной Азии считают, что труд, знание и бережливость высшие ценности. У японцев: труд - призвание.
    Нельзя отрицать, что на изменение менталитета северных народов, в том числе в отношении к труду, оказали влияния другие народы, в частности, русский.
    Основным качеством русского национального характера признается неопределенность, непостижимость для европейцев «загадочной» русской души. Философ Н. Бердяев характеризует русскую душу такими эпитетами, как «безграничность, бесформенность, широта, устремленная в бесконечность». По И. Канту, русский характер еще не сформировался. Скорее нужно говорить не о несформированности русского характера, а о неевропейском типе его формирования.
    Русским, так же, как и народам Севера, присуще гостеприимство. Обильные трапезы, частые тосты, песни, танцы, юмор - черты гостевых приемов, причем полное их обеспечение возложено на хозяев. Даже если знакомый зашел в гости попутно, без предупреждения, его все равно пригласят к столу.
    Что касается представления о труде, то период сельскохозяйственных работ в России всегда был очень коротким, а урожаем нужно было обеспечить себя на целый год. Отсюда и пословица: «Летний день год кормит» Этот фактор выработал в русском человеке способность к крайнему напряжению сил, концентрации на сравнительно короткий период времени всей своей физической и духовной потенции к работе «на одном дыхании». Зато потом появлялось много свободного времени. Подобный режим жизни обусловил формирование национальной лености. Отсутствие взаимосвязи между качеством земледельческой работы и урожайностью не выработало у русских ярко выраженной привычки к тщательности и аккуратности в труде. Вспомним, что герою романа И. С. Тургенева «Отцы и дети» Николаю Петровичу Кирсанову при виде чистоты отведенной ему комнаты на постоялом дворе, свежести постельного белья, в голову приходит мысль: «Уж не немка ли здесь хозяйка?» Не случайно, Кирсанов делает предложение Арине Савишне поступить на службу к нему и после убеждается, что выбор был правильным. Другой тургеневский герой из рассказа «Хорь и Калиныч» приятно удивлен чистотой и порядком в доме Хоря, в котором «липовый стол недавно был выскоблен и вымыт; между бревнами и по косякам окон не скиталось резвых прусаков, не скрывалось задумчивых тараканов».
    Северяне, как говорилось выше, всегда готовы прийти на помощь не только ближнему, но и любому попавшему в беду. В стихотворении «Кто я» Леонид Попов полно раскрыл основные качества своего народа - гостеприимство и надежность:
        Я как никто, ценю тепло уюта
        И дружбу, что надежнее гранита.
        Как дверь моей гостеприимной юрты
        Душа моя для ближнего открыта.
    Для якутов было свойственно ведение семейного хозяйства. «Внутри каждой группы работников, - пишет Н. Мординов, - в большинстве случаев связывают родственные или соседские отношения» /98, 16/.
    Относительно чувства коллективизма В. Л. Серошевский отмечал, что у «якутов в ходу только летучие кооперативные союзы... Два рыбака, сойдясь на одном улове, сейчас же образуют компанию: ловят вместе и делят добычу поровну» /145, 413/.
    В произведениях якутской литературы чаще всего из коллективных работ описываются рыбалка, реже охота, заготовление корма для скота (например, в романе С. П. Данилова «Бьется сердце») или общие строительные работы, как сооружение плотины для орошения участка (Н. Мординов «Весенняя пора»).
    Основными работами у якутов являются следующие: посев хлеба, сжигание старой травы, уход за скотом, лесные работы, сенокос, кроме того, рыбалка и охота. Женщины постоянно трудятся по дому: готовят пищу, шьют, чинят одежду, посуду и т.д. Посильную помощь оказывают старики и дети.
    Таким образом, якутам, как и русским, больше приходится трудиться в весенние и летние месяцы.
    Влияние особенностей времени года на психологию человека затронуто многими писателями. Так, Болот Боотур пишет о поведении людей зимой следующее: «Все погружено в сон, глубокий зимний сон - и обдутые могильные курганы, и грузные вековые сосны... А люди?.. Людей тоже не слышно. Северный человек зимой впадает в сонную одурь» /9, 3/. В другом месте исправник Душкин предполагает: «Северная природа, видать, и человека, как медведя, заставляет погрузиться в зимнюю спячку» /10, 146/.
    Данное явление отмечается учеными-психологами, в частности, А. П. Оконешниковой. Она совершенно справедливо спрашивает: «Например, наша длительная зима, разве не создает нам - всем живущим на данной территории - длительную, сплошную неприятность? Холода, короткие световые дни и т.п. разве не имеют никакого влияния на психику человека?» /114, 6/.
    Отсюда, возможно, медлительность в поведении, все делается не спеша, каждое движение обдумано. «Жители деревянных домишек не торопились вставать - спешить здесь некуда...» - пишет Ю. Рытхэу о жизни в поселке /135, 22/. Кроме того, в голодные дни люди старались таким образом не растрачивать свою энергию. Но в психофизиологическом плане народ саха, как и представителей других северных народов, отличает большая физическая выносливость, смекалка, быстрота реакции, особенно в экстремальных ситуациях.
    Вот как описывает физические качества одного из героев повести «Искатели алмазов» Н. Якутский. Бывший фронтовик, двадцативосьмилетний колхозник Александр Васильев, хорошо знавший тайгу, становится проводником в экспедиции, ведущей поиски алмазоносного месторождения. Автор сравнивает состояние Васильева и других членов экспедиции: «Он оказался на редкость выносливым человеком. После целого дня пути по бездорожью, когда все валились с ног от усталости, он оставался свеж и бодр...» /181, 69/. Таким же физически крепким показан и Н. Тогойкин, герой повести Н. Мординова «Беда». Хорошим здоровьем отличаются не только молодые люди, но и старики. Так, Н. Мординов пишет о Сеюбялирове: «Старый охотник, лучшие годы свои проведший на лыжах, он сразу почувствовал себя бодрым, способным одолеть все преграды...» /98, 357/.
    Показателен в этом отношении и пример из романа Болота Боотура «Весенние заморозки». Бандит Олохов с удивлением наблюдает за старым эвеном Никушком, которому перевалило за восемьдесят. Во-первых, старик прошел большое расстояние, почти не присаживаясь на нарты. Во-вторых, делает он все медленно, а «получается как надо». И, в-третьих, дома он больше полеживал да посиживал, то «на воле, в опасности - отважнее молодца. И медведя не напугался, не дрогнул даже».
    Физическая выносливость необходима людям Севера. Она требуется, чтобы преодолеть большие расстояния, выдержать суровые погодные условия, выследить добычу во время охоты. Как пишет А. Кривошапкин, бог охоты Байанай поощряет усердного, а «ленивого наказываст жестоко, - угоняет с его пути все живое» /65, N3, 55/.
    Но умение правильно распределить свои силы, выносливость во многом приобретенные качества, которыми человек начинает обладать в силу опыта.
    Вспомним, как тяжело Анатолий (повесть Г. Кэптукэ «Рэкет по-тунгусски») привыкает к жизни в условиях тайги, хотя и жил так раньше. Он не смог после школы работать охотником. Как говорит писательница: «Если не научишь молодую собаку брать зверя вовремя, то время будет упущено навсегда...». Сравнивая Митэску и Чульчиму, Г. Кэптукэ пишет, что Митэскэ ходил на охоту каждый день и удачно, а Чульчима через каждые три-четыре дня брал выходной. А по утрам подбадривал себя дедовской приговорочкой: «ну-ка, поддай пинком свою лень, разбуди в себе старательность!». Следовательно, процесс охоты, подробно описанный автором, требует сноровки, аккуратности, выносливости и, конечно, терпения.
    В романе С. Курилова «Ханидо и Халерха» нет широкого изображения труда юкагиров. Картина охоты Ханидо на волка показывает исполнение юношей свадебного обычая. Но весомы слова писателя о привычке к труду в нелегких условиях: «Да, в тундре все зависит от подвижности и трудолюбия - ленивых она жестоко наказывает» /70, 81/.
    Согласно восточному менталитету, любой труд прекрасен и полезен. «Работа - она как хорошая песня: коль начнешь, так и останавливаться не хочется,» - говорит Иван, герой романа Н. Мординова /98, 135/.
    Мы встречаем в произведениях образы народных умельцев, больших мастеров своего дела. К примеру, Никулай Иситчит, который целыми днями колдует над посудой (Болот Боотур «Пробуждение»), кузнец Доргон (роман Далана «Тыгын Дархан») делает оружие. Никулай Иситчит хотя и с удовольствием занимается изготовлением посуды и даже сочиняет песню о березовой чаше, но в то же время задумывается о том, «велик ли толк в работе, если ничего своего нет?» Кузнец Доргон кажется занят любимым делом и окружен уважением: «Кузнецов почитают во всех десяти уранхайских Уусах, так что с голоду пропасть ему не придется». Но, изготавливая лук и стрелы, он мечтает о том, чтобы они понадобились только для охоты и «не пригодились для убийства двуногих братьев».
    Интересно о творческом начале в работе отзывается герой произведения Ю. Рытхэу «Полярный круг», артист народного танцевального ансамбля Нутетеин. Он, жалуясь на многочисленные гастроли, считает, что заниматься искусством по приказу, петь и танцевать, когда сердце молчит, «все равно что спать с женщиной по принуждению». Слова Нутетеина перекликаются с мыслями горьковского Сатина о том, что «когда труд - удовольствие, жизнь - хороша! Когда труд - обязанность, жизнь - рабство!»
    Желание заниматься любимой работой даже бесплатно одна из черт российского менталитета. Наверное, о людях, которые трудятся не ради денег, а для души, и была придумана пословица: «Дурака работа любит».
    «Тебе деньги, что ли, нужны? Не нужны, я знаю. А воля нужна!» - говорит сын отцу, старому человеку, который не хочет уходить из тундры и согласен работать и за бесплатно /84, 214/.   
    «Плата ваша меня не интересует, я больше об оленях думаю», - заявляет бывший пастух Семен Мэтину Петровичу, когда тот просит опытного мастера сделать седла /64, 11/.
    Трудовая деятельность должна иметь результат. Поэтому в содержании произведений размышления о труде всегда тесно переплетаются с такими вопросами: В чем состоит богатство? Каков его источник? Стоит ли наживать состояние нечестным путем? Нередко споры ведутся между «отцами» и «детьми».
    Так, разговор Тыгына с Маргой (Далан «Тыгын Дархан») обнаруживает их полную противоположность в представлении о смысле жизни и назначении человека. Тыгын убежден, что лучше отстаивать свое доброе имя в поединках с храбрецами. Точка зрения Марги: «Достойно живет тот, кто неустанно трудится, неусыпно блюдет добро». Марга не отказывается от своих слов и в споре с легкомысленным Сатаем. Если Сатай считает, что не надо копить богатство и всю жизнь гнуть спину, все равно у жизни один конец, то Марга думает, что благополучие прочно только то, которое заработано трудом, а «что занесено ветром, унесет вихрем».
    Предпочтение крестьянскому труду отдает Терентий (Болот Боотур «Пробуждение»), но понимает, что изменились времена, и теперь этот труд стал непочетным. Чтобы получить прибыль, занимаясь скотоводством, надо приложить немало труда. Куда проще тот путь, который предлагает сын Терентия Петр, наслушавшийся рассказов о купцах, которые наживали свое богатство, кто как умел. Терентий не пытается переубедить сына, полагая, что ему, молодому, не надо отставать от жизни. Но остается при мнении: «Не велико счастье, если тюрьмой попахивает. Счастье - это когда своим горбом нажил, честными руками заработал» /9, 26-27/. В ответ Петр приводит пословицу: «Не обманешь - не продашь, не продашь - копейку не выманишь».
    Но, если делать выводы из содержания художественной литературы, такие люди, как ленивый Сатай, любитель получить доход любой ценой, скорее исключение из правил. Хитрость, обман всегда осуждались в народе. Основная масса - это простые, честные труженики, которые привыкли зарабатывать «хлеб насущный» своим трудом. К ним можно отнести и героев романа Ю. Рытхэу «Конец вечной мерзлоты». Теневиль ставший по завещанию Армагиргина обладателем большого стада, решил, что по справедливости олени должны быть общими. Тымнэро отказывается от материальной помощи. В другом романе Ю. Рытхэу «Сон в начале тумана» большевик Кравченко никак не может объяснить чукчам принцип большевиков: кто не работает, тот не ест, потому что они всегда жили по такому правилу и призывать к нему их не нужно.
    Эвенов, как трудолюбивый народ, характеризует писательница А. Сыромятникова: «Сколько обидных, презрительных слов приходилось слышать о них: «тунгусы - неряхи», «тунгусы - лентяи». А на самом деле это добрые, жалостливые люди. И очень работящие» /153, 168/.
    Отношение к труду часто выступает критерием нравственности. Сказка неизменно сочувствует тому, кто работает от темна до темна, и воздаст ему по заслугам. Трудолюбие - та позиция, с которой народная мораль как бы упрекала господствующие классы в их главном пороке - безделье. Незаслуженное богатство порицалось. Народная мудрость одобряет не роскошь, а трудовую зажиточность, достаток.
    Но труд временами был настолько тяжел, что мечталось от него избавиться. Идеал счастливой жизни связывался с чудом, когда все совершается «по щучьему веленью, по моему хотенью». Хотя встречались и такие герои, которые отказывались от праздной жизни.
    У многих литературных героев представление о счастье ассоциируйся с достатком. В сказке, рассказанной бабушкой Дарьей (Н. Мординов «Весенняя пора»), есть картина торжества во дворце: «Все едят конское сало, печень в масле, землянику со сливками, оладьи в сметане, строганину из мерзлой стерляди...» /98, 24/. Жизнь впроголодь порождала у людей мечты о сытых временах, о скатертях-самобранках, о реках с кисельными берегами и т.д. Однако счастье связано и с самореализацией личности, раскрытием ее внутренних потенций, духовного богатства. Одним из главных условий счастья является человеческое общение, что подчеркивается многими авторами: «Прочнее всего и чище всего в этих сказках - любовь. Четыре десятка дверей из литого чугуна не могут разъединить любящие сердца» /98, 24/. Эти слова перекликаются с мыслью древнегреческого философа Аристотеля: «Дружба есть самое необходимое для жизни, ибо никто не пожелает себе жизни без друзей, даже если бы он имел все остальные блага».
    Еще древнегреческие мыслители отмечали, что удовлетворение духовных и материальных потребностей имеет свою специфику: быстрое насыщение тела приводит к пресыщению, а душа ненасытна, вечно голодна. Это подтверждает и разговор героев романа Болота Боотура «Пробуждение» Киргеляя и Евдокии. По мнению Киргеляя, счастье - это иметь свой дом, двор с клетями и амбарами, много одежды и всякой еды. В представлении Евдокии, что, несомненно, свидетельствует о ее глубокой духовности, главное, чтобы люди понимали друг друга.
    Несмотря на то, что общение имеет огромную ценность как средство самореализации, как важный фактор нравственного и интеллектуального развития личности, оно должно иметь количественные ограничения, которые каждым определяются индивидуально с учетом своих возможностей и особенностей.
    Вспомним эпизод из романа С. Курилова «Ханидо и Халерха». В ответ на слова Пайпэткэ, что Халерха не видит своего счастья, девушка возражает: «Не обижайся: не одинаково мы понимаем счастье. А самое большое счастье, которое люди могли бы сделать, - это никому ничего не навязывать!» /70, 544/. В данном высказывании отразилось отношение героини к обычаю (умер отец, а она должна улыбаться), к тому, что жители стойбища ждут ее свадьбы с Ханидо, не вдаваясь в ее душевное состояние, желание жить как хочется, индивидуальное представление о счастье.
    Чем выше человек в духовном и нравственном плане, тем выше «планка» условий осуществления счастья. Так, в рассказе С. П. Данилова «Будьте счастливы, люди!» описывается нелегкая судьба художника, который хотел на полотне запечатлеть свою любовь к суровому краю, в котором он родился, живет и работает. И поэтому самым счастливым днем в жизни Байаная Аянитова стал тот день, когда «родная земля открыла, доверила ему свою скрытую от суетных взглядов красоту».
    Таким образом, на примере якутской литературы можно сделать вывод о том, что условиями счастья, которые значимы для наибольшего количества людей, являются:
    - оптимальное удовлетворение материальных потребностей;
    - возможность для личности раскрыть свой внутренний потенциал, духовное богатство.
    Счастье, как психологическое состояние, сложный комплекс переживаний человека, связанный с положительной оценкой им своей жизни в целом, нашло отражение в представлениях и верованиях, легендах, которые встречаем в литературах народов Севера.
    О путях достижения счастья есть крайние точки зрения. Согласно одной: счастья надо дождаться, оно само найдет человека. Вторая говорит: «счастье в твоих руках», за него нужно бороться. Далан в романе «Тыгын Дархан» описывает свадебное соревнование, которое называлось «дьол былдьаһыы», то ость «борьба за счастье». Скакуны со стороны жениха и невесты соперничали в том, кто кого обгонит. «Считалось, что победившие в этой скачке отнимали у соперников удачу».
    Стремление к счастью - естественное желание, определяемое самой природой человека. Но для восточного менталитета характерен «средний путь», что нашло яркое подтверждение в романе С. Курилова «Ханидо и Халерха». Сама идея романа связана с поиском счастья, автор хотел показать стремление и обретение счастья многострадальным народом.
    В произведении рассказывается легенда о парне, который не хотел ждать своего счастья, но «от судьбы не убежишь», и через пятнадцати лет он женился на той, которая была предначертана ему. Но он опять не был доволен судьбой и снова отказался от счастья. Желание получить все немедленно привело героя легенды к печальному концу. Юкагиры мечтают о счастье и связывают теперь его с новым богатырем - Ханидо, терпеливо ожидая осуществления мечты и одновременно прилагая усилия к ее воплощению в реальность.
    У якутов существует свое поверье о счастье. Оно связано с танцем белого журавля. Об этом упоминает С. П. Данилов в романе «Сказание о Джэнкире». Считается, что тот, «кто видел танец белых журавлей, что не селятся рядом с людьми, а живут неведомо где, наособь, - избранный. Он будет счастлив воистину» /42, 31/.
    У казахов есть подобная легенда про Кыдыра. Герой казахской легенды странствует по необъятным степям. Его задача незаметно для человека побывать рядом с ним. Если человек узнает Кыдыра, то сможет попросить у него совета, который сделает его счастливым.
    Представление о камне счастья нашло отражение в якутской и эвенкийской литературах.
    Так, И. Гоголев вводит в роман «Месть шамана» предание о волшебном камне Сата. «Камень этот иногда образуется в желудке и печени крупных птиц, лесных зверей и домашних животных» /33, 103/. По словам В. Л. Серошевского, якуты верили, что «самый сильный сата - волчий: он производит засуху и стремительные ветры (Куран Сата); обыкновенно сата производит ветры, холод, заставляет падать среди лета снег и т.п. /145,644-645/. О камне счастья расспрашивает Ньюрбачаан у бабушки (Далан «Глухой Вилюй»). Представление о камне счастья встречается и у эвенков. Например, грозовой камень Агды Охокон, камешек счастья и удачи, обретает в конце повести «Рэкет по-тунгусски» Анатолий. Писательница рассказывает и о крылатом вестнике сингкэне. Сингкэн по-эвенкийски означает «добрый дух», «счастье». И если горят о ком-то «сингкэчи» - значит всю жизнь ему сопутствуют удача и счастье в жизни» /72, 11/.
    Такие черты национального менталитета, как оптимизм, вера в будущее нашли воплощение в образах многих литературных героев. В трудные минуты люди делятся друг с другом своими бедами, стараются найти сообща выход из сложной ситуации. «Но с тех же самых времен седой старины никогда не переставал этот народ лелеять мечту о счастье», - сказал С. П. Данилов о якутах /41, 31/. Эти слова можно с полным основанием отнести ко всем народам Севера.
    Наше исследование было бы неполным без обращения к таким важным представлениям в моральной психологии народов, как точка зрения на юность и старость, способы выражения чувств, семейную мораль.
    Принцип почтения к тому, кто старше годами, пришел еще из первобытных верований. Культ предков - этап духовной жизни, который был у всех народов. Связь живых и мертвых отчетливо просматривается, например, в волшебных сказках, когда сын, что посещает могилу отца, получает от него чудесные дары.
    То, что старость хранит знания и мудрость, было осознано не сразу. В фольклоре сохранились следы обычая отделываться от стариков, оставляя их на голодную смерть или на растерзание диких зверей. О подобных явлениях упоминает и В. Л. Серошевский: «С дряхлыми, выжившими из ума родителями якуты обращаются совсем дурно. У этих прежде всего стараются отнять остатки имущества, если таковое имеется; затем постепенно, по мере того как они становятся беззащитнее, с ними обращаются все хуже и хуже» /145, 495/. Случаи умертвления стариков, надо отметить, по воле последних, описаны в произведениях Далана, Ю. Рытхэу, С. Курилова.
    В сказках восточных народов часто встречается сюжет, в котором сын тайно прячет своего отца. Советы последнего оказываются ценными и помогают впоследствии спастись всему народу от голода, найти в пустыне воду и избавиться от злого шаха, который приказал убивать стариков.
    Проанализировав содержание художественных произведений, мы пришли к выводу, что и в отношении к юности и старости наблюдается тот же «средний путь», о котором говорилось выше. Мы не можем утверждать, что опыт старых людей игнорируется полностью или что в обществе царит культ молодости.
    Особое место в сознании народа занимает женщина-мать, что идет от культа прародительницы. Даже у тех народов, где женщина - существо явно второго сорта, почитание матери стоит особняком, как бы обозначая кровное главенство. «Хотя образы женщин, - по замечанию Ю. Хазанкович, - менее частотны в северной литературе, но их функциональная значимость не меньшая. Они также являются выразительницами архетипов национального сознания» /171, 85/.
    Во многих произведениях якутской литературы есть образы мудрых старых женщин. Вот что писал об этом И. Гоголев: «Среди якутов встречаются особо почитаемые старухи - добрые, как сама госпожа Айыысыт, сострадательные, как мать-земля, с чуткой и светлой, как утренний луч душой» /35, 155/. В романе «Черный стерх» таковой является старушка Огдоччуя. Она отличный лекарь, способна выручить попавшего в беду, у нее спокойный, мудрый взгляд не только на жизнь, но и на смерть.
    Схожа с Огдоччуей и бабушка Дарья из семьи Эрделиров (Н. Мординов «Весенняя пора»). Бабушка Дарья знает много сказок, прибауток, песен, пословиц и щедро делится ими с людьми. Ее сказки увлекают и больших, и малых. Взрослые и дети с одинаковым интересом ищут ответы на ее загадки.
    В сказках бабушки Дарьи звучат и правда о доле бедняков, и пока неясные, но светлые мечты о будущем. От старой Дарьи услышал главный герой романа Никита и имя Василия Манчары, защитника якутской бедноты, образ которого проходит через весь роман. И маленький Никитка хочет стать таким же как Манчары, чтобы о нем сложил народ песню. Мудростью и сердечной простотой наделен и образ бабушки в повести Н. Лугинова «Роща Нуоралджыма». Во многих произведениях показано, как люди обращаются за советом к старшим. Далан, говоря о вымершем племени туматов в романе «Глухой Вилюй», видит причину его исчезновения в том, что они не слушали, как Саха Уранхаи, советов стариков. В примечании автор поясняет: «Древние якуты при передвижениях носили стариков в заплечных кожаных сумках, чтобы всегда можно было воспользоваться советами мудрых старцев» /37, 331/.
    За советом к старшему обращается Н. Тогойкин (повесть Н. Мординова «Беда»). Обдумывая план спасения людей, Николай считает необходимым сначала посоветоваться с одним Иваном Васильевичем Коловоротовым.
    Уважение к старшим автор подчеркивает, когда описывает встречу Николая со старыми лиственницами, похожими на «одиноких заносчивых стариков, никогда не воспитывающих детей». Николай проходит мимо них «с чувством почтительного страха».
    Согласно традициям этнопедагогики, родители старались воспитать у детей уважительное отношение к старым людям. Особую роль в этом плане играла мать. Например, героиня романа Болота Боотура «Пробуждение» Евдокия говорит своему сыну, что взрослых, старых людей необходимо называть только по имени.
    С другой стороны, отличительной чертой менталитета народов Севера было заботливое отношение к детям. Доктор философских наук Б. Н. Попов отмечает: «Вообще все народы региона без исключения искренне любили не только своих, но и вообще детей» /123, 79/.
    Люди, не имеющие детей, считались несчастными. Отсюда особое внимание к здоровью ребенка, соблюдение всех обычаев во время беременности, родов и после рождения ребенка.
    Раньше у народов Севера существовала своя традиционная система воспитания детей, которая нашла отражение в литературе. Система воспитания решала такие основные задачи, как подготовка ребенка к будущей самостоятельной трудовой деятельности и продолжение им традиций своего народа. Большое значение имело духовное воспитание. От расположения трех кут, по представлениям народа саха, зависит не только земной жребий человека, но и последующее развитие и самосовершенствование личности уже будущего поколения. «Поэтому старшие не только раскрывали перед своими последователями и учениками врата мудрости, но и обеспечивали преемственность, связывая воедино поколения и обеспечивая своеобразную духовную эстафету» /124, 10/.
    Родители заботились о физическом развитии детей. Н. Мординов пишет, что семилетнего Никитку родители берегут, не заставляют много работать: «Кости у него хрупкие, успеет еще попотеть. Пусть после нашей смерти скажет с благодарностью: «Родители меня жалели»,- говорят взрослые» /98, 57/.
    Подрастающему поколению передавались накопленные знания об окружающей среде, ее богатствах и способах существования в ней. Прививалась сумма нравственных и этических норм.
    В экстремальных условиях Севера важно привить такие качества, как взаимная выручка, смелость, честность, терпеливость. Родители поручали детям самостоятельное выполнение работы, потому что знали, что самостоятельность необходима не только в процессе труда, но и жизни вообще. Н. Мординов в «Весенней поре» говорит об этой черте национального менталитета следующее: «Только посторонние иной раз высказывают опасение по поводу такой самостоятельности детей» /98, 58/. В хорошо воспитанных, трудолюбивых детях видели якуты залог счастливой старости.
    Георгий Гачев, сравнивая «удельный вес» детей в самой жизни разных народов и различие в «литературности» этой темы, считает, что «большая русская литература не видит в детях, их просто существовании, - самоценности. Ребенок занимает место в ее поле как чистое нравственное сознание, как мысль особой чистоты и прозрачности: и это преимущественно подросток, т.е. подтягавающийся под взрослых» /27, 100/. Что же касается болгарской литературы, то, по наблюдениям ученого, «нас поразит радость просто наличия детей в мире, эстетика их тела. Человек в кругу своих, чужих детей - почти необходимая в болгарском романе ситуация, где выверяется характер персонажа» /27, 101/.
    Во многих произведениях литератур народов Якутии, как и в болгарской литературе, встречаемся с описанием детских национальных игр. Картины природы, отношение к людям и происходящим событиям даны через восприятие детей. Взрослые члены семьи эмоционально отмечают успехи и неудачи, считают своим долгом помочь молодым.
    Так, все стойбище обеспокоено судьбами Ханидо и Халерхи. Радуется за своих детей глава семьи Нэге (роман А. Кривошапкина «Берег судьбы»). О молодом парне Чоноку, с которым обошлись несправедливо, рассказывает отец героини повести Г. Кэптукэ «Имеющая свое имя, Джелтула-река». «Парень-то совсем молодой, на ноги еще не встал, душа его оми еще и взрослой душой хэян не успела стать», - объясняет отец. Этой историей он учит своих детей не унижать человека без вины, не издеваться над тем, кто слабее не только в жизни, но даже в игре.
    Через отношение к детям выявляется духовный мир действующих лиц. Только отрицательные герои позволяют себе обращаться с ребятишками грубо, бьют их, оскорбляют.
    Во многих произведениях нашла отражение извечная тема «отцов и детей». Проследим ее решение в повести «Беда» Н. Мординова. Старый якут Иван Дмитриевич сообщает Николаю Тогойкину, что его друг Никуш мечтал съехать с горы Крутой, но так и не смог этого сделать. Николай долго размышляет, стоит ли ему признаваться старику, что ему, Николаю, удалось преодолеть гору таким образом. Иван Дмитриевич может не поверить и расстроиться из-за того, что «молодежь превосходит отцов и образованием, и на лыжах». На самом деле, считает Тогойкин, «нынешние молодые люди не соперники старшему поколению, а продолжатели проторенных им путей».
    Следовательно, и во взгляде на молодость и старость мы обнаруживаем стремление к «среднему пути», к гармонии молодого тела и мудрости старого ума. Для национального менталитета народов Севера свойственно и свое определенное выражение чувств. Переживание чувств в форме эмоций, настроений, стрессовых ситуаций обычно сопровождается более или менее заметными внешними проявлениями. К ним относятся выразительные движения лица (мимика), жестикуляция, позы, интонации.
    Известны некоторые определенные черты характера и поведения, общие для целых групп народов, населяющих континенты. Так, сообразуясь с конституциональными особенностями, темпераментом и манерой поведения, немецкий психолог X. Гюнтер условно подразделил народы Европы на четыре подтипа - нордийцы, динарцы, средиземноморцы и остийцы /144/.
    Нордийцы но темпераменту холодны, сдержанны, упрямы, скупы на слова, лишены сердечной простоты, враги всякому панибратству, обладают силой воли, часто - тягой к морю. Их отличает неприятие базарного крика, уверенность в себе, критическое осмысление событий, правдолюбие, здравый рассудок. Не падают духом при невзгодах, тверды в трудную минуту.
    Динарцы - звучноголосые люди, склонные к буйной веселости и буйному проявлению своих настроений: певучие и экспансивные. Им требуется иногда выйти из себя.
    Люди средиземного подтипа по темпераменту - неспокойные, одержимые, энергичные, переменчивые в настроении, влюбленные в жизнь, жаждущие перемен, быстродумающие. Из-за своей неугомонности они часто попадают в курьезные ситуации. Суждения у средиземноморцев чувственные или интуитивные.
    Подтип остийца объединяет людей, которых характеризует отсутствие четко выраженных привязанностей, твердо сформировавшихся чувств, неумение владеть собой, склонность поддаваться соблазнам. Во время спора прибегают к ругательствам.
    Обратимся к восточным народам, например, японцам. Здесь мы наблюдаем очень сдержанное проявление чувств.
    Улыбка или смех в Японии могут означать разное: признак дружеского расположения и выражение сдержанности, открытое выражение эмоций и признак неловкости, вызванной затруднительным положением. Такую улыбку называют «загадочная улыбка», она запечатлена на лицах будд, покоящихся в храмах.
    Рукопожатие в Японии не принято. Очевидно, японцы избегают пристального прямого взгляда, который неизбежен при рукопожатии и им не импонирует манера прикасаться друг к другу. Важнейшим элементом правил хорошего тона являются поклоны.
    Формирование эмоционального самоконтроля, запреты на само выражение, подчеркнутое внимание ко всякого рода правилам и ритуалам не только тормозят активность и самостоятельность, но препятствуют даже приемлемому проявлению тревоги и гнева. Сдержанность является нормой их поведения.
    Если проанализировать тексты художественной литературы народов Севера, то тоже можно уловить в поведении людей стремление к сдержанности в выражении чувств.
    Возьмем к примеру, такое положительное эмоциональное состояние, связанное с возможностью достаточно полно удовлетворить актуальную потребность, вероятность чего до этого момента была не велика или во всяком случае неопределенна, как радость.
    Мы наблюдаем как ее бурное проявление, так и желание скрыть данное чувство.
    Так, во время охоты было не принято говорить эмоционально об удаче. Об этом свидетельствуют следующие примеры из разных произведений:
    « - Удача пришла к тебе, - сдержанно похвалил Токо.
    - Повезло, - произнес Армоль» /132, 81/.
    В романе А. Кривошапкина «Берег судьбы», стараясь «выдержать степенность», сын сообщает отцу о том, что нашел медвежью берлогу. Узнав, что нужно готовиться к охоте, сын, «ничем не выражая радость», просто ответил: «Хорошо, ама, я буду готовиться».
    В романе «Ханидо и Халерха» С. Курилов, говоря о мимике и жестах у народов Севера, замечает, что «северный человек терпелив и умеет хитро скрывать намерения». Автор описывает состояние богачей, когда они видят медаль на груди Куриля, через восприятие Друскина, хорошо знавшего «ледяную выдержку людей Крайнего Севера». С. Курилов пишет, что у одних богачей «отвисли челюсти и оттого заострились скулы, у других черные глазки жалко, беспомощно бегали в щелках, как испуганные мыши в глухих норках».
    Конечно, чувство радости не чуждо северным людям. И когда Куриль получил награду, ему стоило больших сил не похвастаться об этом.
    Тщательно скрывает удовлетворение своим положением и герой романа П. Ламутского «Запретный зверь» Мэнгдуни. Автор передает психологическое состояние юноши, собирающегося жениться: «Являть теперь объектом всеобщего внимания, он следил за каждым своим движением, мимикой лица, стараясь не выдать пылкости своих чувств» /75, N4, 63/.
    О том, что люди умеют и радоваться, свидетельствуют изображения национального праздника ысыах, танцев, игр. Особая приветливость проявляется при встрече гостей. Раскрытию чувств способствуют и экстремальные ситуации. Одна из них дана в романе Н. Мординова «Весенняя пора». Когда пришло известие о мобилизации на войну, самые сокровенные чувства вырываются наружу. «Девушки, обычно кроткие и смиренные - кажется, пройдут такие по земле и травинки не пригнут, - открыто выражали свой гнев и, не стесняясь, оплакивали милых» /98, 184-185/. Даже Майыс, пребывавшая в ледяном спокойствии, позволила себе поцеловать любимого в губы. «Столб горести» сменяется «столбом радости», и люди обнимаются, целуются, приветствуют друг друга ликующими голосами.
    Психолог Станислав Тидор характеризует северянина как личность духовно богатую. «При всей внешней закрытости, - делает он вывод, - люди Севера никогда не воздвигают сплошные и высокие заборы вокруг своего жилья, чтобы физически изолироваться от соседей, как это делают на Юге. Насыщенная духовная жизнь северянина ищет разделенности. Как правило, северянин экспрессивно скуден. Его лицо сдержанно и неброско отражает игру страстей и движения души, упрятанной в утолщенную оболочку «эго». Лицо и телодвижения северянина производят впечатление зажатости и отчужденности, холодности и равнодушия. Это одна из наиболее трудных для постижения типичных антиномий характера людей нашего края. Однако в глубинах иллюзорно закрытой натуры таится жар активно пульсирующей души» /157, 110/.
    Среди множества устойчивых чувств важнейшим является любовь. В психологии понятие «любовь» употребляется в двух значениях. В широком значении - это высокая степень эмоционально-положительного отношения, выделяющего его объект среди других и помещающего его в центр устойчивых жизненных потребностей и интересов субъекта. Такова любовь к матери, детям, Родине и т.д.
    В более узком смысле (видовое понятие) любовь - это интенсивное, напряженное и относительно устойчивое чувство субъекта, физиологически обусловленное сексуальными потребностями и выражающееся в стремлении быть с максимальной полнотой представленным своими личностно-значимыми чертами в жизнедеятельности другого таким образом, чтобы пробуждать у него потребность в ответном чувстве той же интенсивности, напряженности и устойчивости. Остановимся на последнем.
    Чувство любви, имеющее глубоко интимный характер, сопровождается ситуативно возникающими и изменчивыми эмоциями нежности, восторга, печали и др., хорошим или плохим настроением.
    В романе Ю. Рытхэу «Конец вечной мерзлоты» описано чувство любви, возникшее у чукотской девушки Милюнэ к русскому парню Булатову. Перемены, происходящие в настроении Милюнэ, замечает ее хозяйка Агрипина Зиновьевна. Она видит, что «служанка уходит надолго, поет и вообще не скрывает своей радости». Когда девушка предложила Булатову остаться, то сама поражается своей смелости. Не менее ее удивлены Ваня Куркутский и Тымнэро, потому что чукотским женщинам было не свойственно говорить о своих чувствах даже при встречах и расставаниях. Так, Джон, герой романа «Сон в начале тумана», удивляется тому, что охотники при возвращении не были встречены объятиями и поцелуями. Жена Джона Пыльмау не сказала ему ни слова на прощание, хотя и хотела крикнуть, что будет его ждать. Она «только смотрела пристально, не сводя глаз, на мужа своего, и про себя повторяла эти слова» /139, 164/.
    У чукчей было не принято объясняться в любви. В повести «Дорога в Ленинград», действия которой происходят в современные дни, Иунэут, размышляя о любви, не может вспомнить, чтобы ее муж Кайо сказал ей когда-нибудь: я тебя люблю. «Да, по правде говоря, в чукотском языке как отдельное слово «любовь» не существует...» /134, 12/. Но, несмотря на это, Иунэут уверена, что муж любит и ее, и дочь.
    Любовь не на словах, а на деле ценится людьми Севера. «Языком трепать не любил. Три года они летовали вместе, - и слова Матоше не сказал», - пишет Болот Боотур о Таппанче, герое романа «Весенние заморозки», характеризуя положительно этого неразговорчивого, но умевшего искренне любить юношу. Скромность в проявлении чувства любви присуща многим героям. Не смогла «крепко-крепко обнять и поцеловать так, чтобы он чувствовал этот поцелуй» всю разлуку Надежда Пестрякова (С. П. Данилов «Бьется сердце»). Маруся стесняется спросить о водителе Паше, хотя и не находит себе места (Н. Якутский «Алмаз и любовь»), под шум взревевшего мотора признается в любви Ларисе Александр Васильев (Н. Якутский «Искатели алмазов»), не решается посмотреть на фотографию любимого Коли Анича (Болот Боотур «Весенние заморозки»). Уже стариками, читая книги, узнают, что у них была любовь, муж и жена из повести об эскимосах Ю. Рытхэу «Полярный круг». Слово «любовь» муж сказал по-русски. «И когда ослабел и примирился с мыслью о путешествии сквозь облака, еще раз с удивлением сказал: вот была у нас любовь, а мы с тобой не знали...» /134, 344/. С изменением условий жизни изменяются и проявления чувства любви, как существенной стороны духовного богатства человека, но по-прежнему ценятся такие качества, как верность, скромность, сдержанность.
    Северный человек старается овладеть своими чувствами, сдерживая их неуместные проявления. Так, героиня повести Г. Кэптукэ «Имеющая свое имя, Джелтула-река» пытается не плакать, когда ей хочется разреветься, потому что «эвенку слезы ни к чему». Выучившись у мамы, она в трудный момент заклинает себя на твердость:
        Сожмись, мое сердце, стань крепким,
                          как березовый корень!
        Не сочись соком-слезой,
                          как весенняя береза!
        Слезы иссушают тело и душу,
        вместе с ними уходит сила.
        Чтобы жить, надо быть
                         крепким и сильным.
    Авторы показывают, как многие герои стараются сдержать гнев, эмоциональное состояние, отрицательное по знаку, протекающее в форме аффекта и вызываемое внезапным возникновением серьезного препятствия на пути удовлетворения исключительно важной для субъекта потребности. В случае несдержанности человек испытывает стыд. К примеру, Н. Тогойкин (повесть Н. Мординова «Беда»). Когда Николай вспоминает свой разговор с людьми, то ругает себя за неумение решать вопросы спокойно. Но потом, поняв, что все это случилось из-за того, что он был очень усталым, юноша перестал строго судить себя.
    Своеобразно выражается чувство презрения. У эвенков, например, признаком величайшего презрения является плевок под ноги. «Ругаясь и ссорясь, что было раньше редкостью, потому и запомнилось, - старики прямо-таки сражаются плевками» /73,17/. Аналогично проявлялся гнев и у юкагиров: «Но, кроме них, есть еще и Куриль. Этот рассвирепеет, как весной медведица, - растопчет и заплюет тордох...» /70, 111/. У якутов самым оскорбительным было обозвать человека собакой. Чукчи называют себя луоравэтлан - настоящие люди. Самые скверные слова, которые можно сказать на чукотском языке, - «очень плохой человек». Ю. Рытхэу пишет: «Можно как угодно назвать человека, сравнить его с любым мерзким и кровожадным зверем, даже с дерьмом, однако страшнейшим из оскорблений считается то, что его отнесли к худшим людям» /139, 286/.
    Нередко люди, переживая сильные и яркие чувства, с внешней стороны сохраняют спокойствие, иногда считают нужным сделать безразличный вид, чтобы не обнаружить свои чувства. Так ведет себя, к примеру, Куриль, услышав неожиданные для себя слова Тинелькута. Курит «сумел ничем не выдать радости - и так, с окаменевшим суровым лицом, обошел кучку людей, направляясь вниз, к озеру, где колыхался огромный табун» /70, 258/.
    Таким образом, в литературах народов Якутии мы встречаем описание различных чувств: гордость, уважение, интерес, удивление, чувство долга, чувство собственного достоинства и т.д. Но характерной чертой национального менталитета в данном отношении выступает сдержанность или стремление к сдержанности в их проявлении.
    Жесты, мимика, интонация, паузы, поза, смех, слезы и т.п. являются средствами невербальной коммуникации, которые образуют знаковую систему, дополняющую и усиливающую средства вербальной коммуникации - слова.
    Речь - это вербальная коммуникация, т.е. процесс общения с помощью языка. Именно в языке отражается душа народа, его национальная ментальность.
    О том, какую важную роль играет родной язык в судьбе человека замечательно сказал известный педагог К. Д. Ушинский: «Язык народа - лучший, никогда не увядающий и вечно вновь распускающийся цвет всей духовной жизни, начинающийся далеко за границами истории В языке одухотворяется творческая сила народного духа в мысль, в картину и звук, небо отчизны, ее воздух, физические явления, ее климат, ее поля, горы и долины, ее леса и реки, ее бури и грозы - весь тот глубокий полный мысли и чувства, голос родной природы, который говорит так громко о любви человека к его иногда суровой родине, который высказывается так ясно в родной песне, в родных напевах, в устах народных поэтов. Но в светлых, прозрачных глубинах народного языка отражается не одна природа родной страны, но и вся история духовной жизни народа... Вот почему лучшее и даже единственно верное средство проникнуть в характер народа - усвоить его язык.
    Пока жив язык народный в устах народа, до тех пор жив и народ. И нет насилия более невыносимого, как то, которое желает отнять у народа наследство, созданное бесчисленными поколениями отживших предков. Отнимите у народа все, и он все может воротить, но отнимите язык, и он никогда более уже не создаст его, новую родину даже может создать народ, но языка - никогда, вымер язык в устах народа - вымер и народ...» /164, 109-110/.
    В языке сохраняются многовековая история, духовная и материальная культура.
    Н. Г. Самсонов пишет о языке: «Язык теснейшим образом связан с национальной психологией, с самобытностью народа, его самосознанием, то есть пониманием им самого себя в прошлом и настоящем, своих интересов и целей, взаимоотношений с другими народами...» /140, 70/.
    И действительно, именно через речевую характеристику проявляется национальный менталитет некоторых литературных героев. Например, автор книг о якутской литературе Д. Е. Васильева, говоря о главном герое романа С. П. Данилова «Бьется сердце» Сергее Аласове, считает: «Страстный борец за правду и творческое отношение к жизни и труду, Аласов как-то лишен чисто национального в характере» /16, 59/.
    Иной точки зрения придерживается Н. М. Ломунова: «Национальные черты Сергея Аласова, за отсутствие которых критика упрекала писателя, обязательно проявятся в языке, в самой структуре мышления» /83, 58/. Мы должны заметить, что речь Аласова отличается немногословностью, но большой эмоциональностью и яркостью, что характерно для северян. В его речи и в размышлениях часто встречаются якутские поговорки, такие как «Еще и рыбка наша взыграет, и солнышко взойдет», «Сегодня такой день, что любая печаль - не печаль». В трудные минуты Аласову вспоминается присловье о холостяке, у которого «одеяло зябко, подушка жестка, кровать неспокойна».
    Святая вера в спасительную силу слова находит отражение в описаниях заклинаний, произносимых шаманами, в благословениях - алгысах.
    О необходимости осторожного обращения со словом говорит и героиня повести В. Гаврильевой «Динамит»:
    « - Прошло лето красное, - холодно прервала его Сахая. - Что мы, как детишки, в слова играем? Грех.
    - Грех?
    - Якуты говорят: играть словами - грех» /24, 20/.
    Как уже отмечалось в первой главе, народ саха почитал «иччи». В романе И. Гоголева «Последнее камлание» олонхосут Сымасый, пытаясь найти объяснение своим несчастьям, приходит к мысли о том, что «в своих песнопениях переступил некую черту дозволенного, говорил запретные вещие слова и тем самым рассердил духа-иччи слова» /33, 268/. В своем произведении И. Гоголев показывает, каким большим уважением пользовались олонхосуты в народе. Не только шаманские заклинания, но и слово олонхо несло в себе подчас целительную силу: «И так бывало: тяжелобольные упрашивали передвинуть свои топчаны поближе к огню... Мне верилось, что своим олонхо я помогаю им противостоять хвори, облегчаю тяжкие мучения» /33, 268/.
    В лексике родного языка также отражается жизнь народа: название природных явлений, местностей, предметы быта, встречаются, как говорилось выше, свои понятия о времени и пространстве и др.
    Так, в эвенкийской и эвенской литературах имеется много названий промысловых животных; названий оленей, связанных с различиями по полу, возрасту, масти животного и т.д. А для чукотского языка характерна богатая лексика по оленеводству, морскому зверобойному промыслу и пр.
    В. Б. Окорокова, автор исследования «Юкагирский роман», отмечает такое национальное своеобразие языка северян, как иносказание «Иносказание является важным компонентом и речи вождей, что видно из речи Куриля. Он же учит исправника разговору с северянами «Иносказательно надо. И очень мало... не прямо». Но исправника этому делу учить не стоит, он им владеет в совершенстве» /117, 48/.
    Важную роль языка в общении подчеркивает и уважительное отношение к человеку другой национальности, знающему чужой язык. На пример, в романе С. Курилова «Ханидо и Халерха» поп Синявин, говоривший на многих языках народов Севера, сразу вызвал к себе доверие «Толпа вскрикнула от удивления. Люди медленно, но уверенно двинулись к попу, охватывая приезжих со всех сторон, лица их ожили, повеселели...» /70, 549/.
    Каждый язык дорог своему народу, независимо от его численности. Но общественные функции языков северных народов сильно сужены. На этом сказались малочисленность, территориальная разобщенность, иноязычное окружение. Однако, отрыв детей от знания родного языка ведет к отрыву от духовной культуры своего народа. Невозможность поговорить на родном языке, переброситься хотя бы парой-другой слов болезненно воспринимается главным героем повести Г. Кэптукэ «Рэкет по-тунгусски» Анатолием. В интернате их насильно отучали от родного языка, и он, считая эвенкийский язык неперспективным, выучился говорить по-русски без акцента. Но проходит время, и просыпается в душе тоска по местам, где жил, по людям, которых любил, по родному языку. Это еще раз подтверждает то, что за каждым языком стоит целая культура, особое видение мира.
    Среди героев якутской литературы встречаются как немногословные (например, Суонда в романе С. П. Данилова «Красавица Амга» или Таппанча в произведении Болота Боотура «Весенние заморозки») так и разговорчивые.
    В «Маленькой повести о глупой женщине» В. Гаврильевой есть такая точка зрения на болтливость: «Как не тараторить, когда есть с кем. Человек от всех прочих тварей тем и отличается, что говорить умеет» /24, 129/. Но в целом для народа саха характерна немногословность, «длинные речи не считаются у якутов признаком хорошего тона...» /169, 25/. Николай Мординов, подчеркивая эту особенность национального характера отмечает, что хотя якут, встретившийся в тайге, разговорчив, но «и умеет молчать, если того требуют интересы народного дела» /98, 450/.
    Наблюдение над формами коммуникации у юкагиров и чукчей описано С. Куриловым. В романе «Ханидо и Халерха» он пишет о чукчах, что они «люди не слова, а дела». О юкагирах говорит, что они любят поболтать, но «и в обыденной жизни они тоже умеют долго молчать. Но терпение их лопается - и тогда держись: зашвыряют словами» /70, 492/.
    Язык помогает человеку проникать в тайны мироздания, благодаря ему люди приобщаются к истории и передают опыт, знания и мысли от поколения к поколению. Отсюда важное значение придается письменной речи. Во многих произведениях мы наблюдаем за героями, которые постигают грамотность, учатся читать и писать. А некоторые, как Теневиль (роман Ю. Рытхэу «Конец вечной мерзлоты»), пытаются изобрести письменную форму родного языка.
    По легендам самих якутов, что нашло отражение в художественных произведениях, в частности, в повести Анастасии Сыромятниковой «Кыыс-Хотун», они и раньше имели письменность, но растеряли буквы по пути с юга на север, забыв их в Ленских скалах. Анастасия Сыромятникова пишет, что якуты «уронили в синие воды дощечку. Простая с виду дощечка, а на ней все счастье якутского племени было записано, будущее предопределено» /153, 130/.
    Национальный язык обладает определенными, присущими ему достоинствами. Он выступает не только средством общения, но и средством овладения и хранения знаний, орудием развития мышления.
    Национальный склад мышления, Логос, по Г. Гачеву имеет также свои особенности. Р. Д. Санжаева и С. Д. Намсараев, отмечая особенности психологии народов, считают: «Способы познания мира, пути формирования менталитета, мыслительные схемы различны в силу нейрофизиологических особенностей, ассиметрии мозга. В современной науке априорна парадигма левополушарного мышления. В целом все это подводит к типологии экстравертированного человека западной культуры и более интравертированного типа личности в восточной культуре» /143, 38/.
    В психологии распространена следующая, несколько условная классификация видов мышления: 1) наглядно-действенное, 2) наглядно-образное, 3) отвлеченное (теоретическое) мышление.
    Для народов Севера больше свойственно образное мышление.
    Критик М. Н. Ломунова пишет о главном герое романа С. П. Да нилова «Бьется сердце» Сергее Аласове: «Не однажды придет ему «на выручку» так кстати подвернувшаяся пословица или поговорка. Никакой натяжки тут нет. Это образное мышление не отнять у Сергея, других героев Софрона Данилова» /83, 57/.
    Яркое образное мышление и у Кагота (роман Ю. Рытхэу «Магические числа»). Когда его обучали арифметике, очертания цифр напоминали ему реальные вещи. В ущерб работе Кагот пытается проникнуть в смысл цифр, отыскать магическое число. «У него, как я заметил, очень образное мышление, - продолжал рассуждения Амундсен. - Когда Сундбек учил его счету, все вычисления с пальцами он воспринимал как реальные действия» /136, 159/.
    Об образном мышлении говорит и эпизод в романе И. Гоголева «Месть шамана», когда Кысалга, обучаясь грамоте, наотрез отказался написать слово «абаасы», объясняя это тем, что они могут на него обидеться.
    Об огромной роли в общем процессе познавательной деятельности художественного освоения мира у народов Севера, пишет и А. Г. Новиков: «Для саха особенно характерно художественное, а затем шаманистское осмысление мира. Известно, что дети Севера и Арктики настолько великолепно умеют рисовать, что под этими рисунками не постыдились бы поставить подписи именитые мастера» /107, 22/.
    К индивидуальным особенностям мышления относятся такие качества познавательной деятельности как самостоятельность и быстрота мысли.
    Самостоятельность мышления проявляется, прежде всего, в умении увидеть и поставить новый вопрос, новую проблему и затем решить их своими силами. Во многих произведениях героям приходится принимать решение, и делают они это не спеша. Так, Теневиль (роман Ю. Рытхэу «Конец вечной мерзлоты») обдумывает, как ему поступить с доставившимся от Армагиргина стадом «три дня и три ночи». Часто герои прежде чем принять решение советуются с друзьями, родственниками, соседями. Посоветовавшись со старшим, отправляется за помощью Н. Тогойкин (повесть Н. Мординова «Беда»), сообща обсуждают судьбу Джона герои романа Ю. Рытхэу «Сон в начале тумана», аналогично ведет себя и эскимос Иерок (Ю. Рытхэу «Остров надежды»). Хотя, как правило, герои принимают решение самостоятельно, считалось необходимым советоваться с людьми. Противоположное поведение осуждается: «Пурама предвидел, что день для Куриля будет тяжелым, он чуял, что большое дело может кончиться плохо, и он знал почему могучий родственник его опять нарывается на беду. Куриль ни с кем не держит совета, все предусмотреть не успевает...» /70, 601/.
    Говоря о мышлении, нельзя не отметить и такую важную особенность психологии северных народов, как интуиция. Именно она помогает ориентироваться в огромных пространствах тайги и тундры. К примеру: «Он нисколько не сомневался, что идет прямо на восток, не сворачивая и не уклоняясь. Он, дитя привольной тайги, безошибочно держит взятое направление, угадывая его сердцем» /99, 378/ или: «Нартовой дороги не было, и каюры ориентировались непостижимым для Бессекерского способом» /135, 197/.
    Спокойное обдумывание ситуации характерно для таких моментов, когда есть время на размышление. Но в тех случаях, когда от человека требуется принять решение в очень короткий срок, мы обнаруживаем у героев быстроту мысли. Так, в экстремальной ситуации Н. Тогойкин приходит к выводу о необходимости спуститься с горы, хотя нужно было при этом подавить чувство страха: «А вдруг сломаются лыжи?.. Тогойкин вздрогнул, будто его обдали холодной водой. Но тут же с досадой отогнал чувство робости!» /99, 377/.
    Таким образом, мы можем сделать следующие выводы:
    В произведениях якутской литературы нашли отражение черты национального менталитета народа саха и коренных народов Севера. Это выразилось в описании религиозных верований: тенгрианства, религии белых Айыы, шаманизма. Переданы воззрения якутов о душе. Если принять во внимание, что в западной философии чувствуется тенденция к расчленности понятий духа и тела, начиная с античных мыслителей, а у народа саха осмыслен и обобщенно понят смысл выражения «чол буолуу» («целостное состояние»), то представление о душе ближе восточной культуре.
    Многими авторами подчеркнуты такие черты национального менталитета якутского народа и коренных народов Севера, как толерантность, гостеприимство, открытость, сдержанность в проявлении чувств, стремление делать добро. Рассуждения о данной добродетели занимают одно из ведущих мест. Мудрецы Востока (Конфуций, даосисты) именно понятие добра ассоциировали с истиной.
    Счастье мыслится не только как материальный достаток, но и как духовное самосовершенствование, что близко к восточному менталитету Вся духовная цивилизация Востока несет в себе обращение к бытию личности, ее самосознанию и самосовершенствованию через уход от материального мира, что сказалось на всем образе жизни и способах освоения всех ценностей культуры, истории народов Востока.
    Для Логоса северных народов более свойственны образное мышление, интуиция, диалог.
                                                                          Глава 3.
                             МЕНТАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ В ПОЭТИКЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
                                               НАРОДНЫХ ПИСАТЕЛЕЙ ЯКУТИИ
    Многие литературоведы, рассматривая вопрос о содержании, предмете поэтики, считают одним из основных ее направлений - изучение поэтики национальных литератур. Одна из задач нашего исследования состоит в том, чтобы выяснить, как в поэтике художественных произведений проявилось национальное видение мира. Еще В. Г. Белинский был убежден, что писатель может как бы и не заботиться о соблюдении своей национальности: она всегда при нем. «Печатью национальности отмечено в конце концов всякое произведение, начиная с языка, и уж если не в языке, то во множестве других признаков сказывается национальная принадлежность писателя», - справедливо полагает Д. М. Урнов /162,171/.
    Национальное видение мира накладывает отпечаток, в первую очередь, на наш взгляд, на стиль повествования. Современная этническая и кросс-культурная психология делает следующие выводы о стилях общения. В процессе вербальной социализации, по мнению ученых, усваиваются основные модели этнических «картин мира», ценности и представления, на основе которых формируются культурная и полоролевая идентичности ребенка. Среди вариантов вербальных коммуникативных стилей различают, например, инструментальный стиль, который ориентирован на говорящего и цель коммуникации, и аффективный, ориентированный на служащего и на процесс коммуникации.
    Сравнивая вербальные коммуникативные стили, принятые в США и Японии, Р. Окабе охарактеризовал инструментальный стиль общения в США как «избирательный взгляд на мир, а аффективно-интуитивный стиль японского общения он определил как «приспосабливающийся». Это разделение своими корнями уходит в философию взаимодействия человека с миром, присутствующую в ценностях каждой культуры.
    «Избирательный» взгляд на мир означает, что люди могут изменять свою окружающую среду и управлять ею в своих целях, и говорящий, таким образом, строит свое сообщение с целью убедить собеседника или изменить сами отношения.
    «Приспосабливающийся» взгляд на мир означает, что люди, скорее, должны приспособить себя к среде, чем изменять и эксплуатировать ее, поэтому говорящий стремится приспособить себя к чувствам своих слушателей, а те, в свою очередь, - более точно понять чувства говорящего, чтобы как можно меньше искажать данную им реальность, внося в нес свои поправки и тем самым изменяя ее.
    Американцы, например, настойчиво пытаются убедить своих слушателей, не интересуясь, «принимает» ли собеседник его самого как личность. Но японцы и корейцы очень чувствительны к этому и склонны свернусь разговор, если чувствуют, что собеседник не может «принять» отношение говорящего, его способ мышления или чувствования в целом. Это же характерно для многих народов Крайнего Севера и Сибири.
    Стиль вербального взаимодействия отражает глубокие морально-философские основы культуры, ее специфическую «картину мира» и служит ее усвоению детьми в процессе первичной социализации.
    Этнопсихолог Н. М. Лебедева советует помнить, что «стиль - это гораздо больше, чем знание языка, ибо он переносится и в другие языки, которыми овладевает человек. Стиль во многом отражает этническую картину мира и этнический стереотип поведения и именно он усваивается ребенком в ранние годы его жизни и составляет неотъемлемую черту присущего ему способа взаимодействия с окружающим миром и другими людьми» /77,159/.
    Следовательно, мы можем полагать, что стиль вербального взаимодействия проявляется и в национально-стилевых традициях фольклора и в художественных произведениях, независимо даже от того, написаны они на родном или неродном языке. Так, исследователь литератур малочисленных народов Севера и Дальнего Востока В. В. Огрызко заметил о эвенском писателе Платоне Ламутском, который после себя оставил рукопись на якутском языке: «Безусловно, очень важно понять, почему Ламутский на склоне лет обратился к якутскому языку. Но куда важней осознать - на каком бы языке Ламутский ни творил, он по своему мироощущению всегда оставался эвеном» /111, 386/.
    Такую особенность повествовательной традиции, как неторопливость изложения, привлечение богатого этнографического материала в северной прозе отмечают многие исследователи. Так, Г. Ломидзе пишет о романе Софрона Данилова «Бьется сердце», что автор не взвинчивает темп повествования, не рассекает душу человека на се составные части, чтобы затем столкнуть их. Софрон Данилов спокоен, уравновешен» /81, 31/. Эту же особенность, но другого романа якутского писателя «Красавица Амга», заметил В. Дементьев: «... мне кажется, автор задумывал в неспешной форме (по Г. Ломидзе, в «уравновешенной») развернуть панораму народной жизни...» /45, 109/.
    Г. Ломидзе и В. Дементьев рассматривают творчество С. Данилова, хотя и разные его произведения, но можно предположить, что такова авторская особенность изложения, но данную особенность находит и Колпаков А. у Болота Боотура. Его роман «Весенние заморозки» он называет неторопливым рассказом о семье Сергечана /58, 126/, а писатель Анатолий Алексин считает манеру другого якутского писателя Эрилика Эристина «сдержанной, суровой» /2, 170/.
    Неторопливость повествования мы обнаруживаем и в романе А. Кривошапкина «Берег судьбы». Он подробно описывает многие обычаи ламутов: обряд медвежьей охоты, камлания шамана, обработку оленьих шкур, поверья, обряд при рождении ребенка и другие. Но также несуетливо ведет себя и главный герой романа Нэге. Это подтверждает, например, эпизод, когда Корпикай приказывает ему послать маленького сына пастухом к Нээдэми. Нэге решительно отвечает: «Пока я жив, собственным сыном буду распоряжаться сам». И медленно выходит из илуму и направляется к нартам. Разозленный непослушанием работника, которого считал до сих пор своей собственностью, Корпикай хотел схватить его, но за Нэге заступился вооруженный винчестером его друг Тумээ. После инцидента Нэге также с достоинством, не спеша, стряхивает снег с одежды и уезжает к себе.
    Возможно, стиль общения проявляется и в так называемой устной манере повествования, влияние которой на поэтику младописьменных литератур, по мнению В. Т. Петрова /122/, не получило научного освещения.
    Об устной манере повествования в творчестве Болота Боотура говорит А. Колпаков /58/, в произведениях Н. Лугинова эту черту отмечает В. Бондаренко /11/, в романе С. Курилова «Ханидо и Халерха» - В. Окорокова. В романе юкагирского писателя В. Окорокова находит, что «в первой книге автор близок к повествователю-сказителю...» /117, 113/.
    Некоторые авторы статей о творчестве писателей, представителей литератур народов Севера, в начале семидесятых - восьмидесятых годов устную манеру повествования считали не особенностью, а скорее недостатком, как и то, что художественная структура произведений еще не оторвалась от фольклорных истоков. И данный подход был обусловлен определенными обстоятельствами, так как в то время о такой философской категории, как национальный менталитет, не было даже упоминания ни в энциклопедии, ни в словарях. В наши дни стали известны иные точки зрения. Например, исследователь «национальных образов мира» Георгий Гачев после знакомства с книгой эвенкийской писательницы Галины Кэптукэ «Имеющая свое имя, Джелтула-река», увидел в простых предложениях, которыми написана повесть, и «простодушие души, незамутненность ума сложно-хитрыми отношениями... первичный демократизм и равенство прямо в стиле: одноуровне встречаются и сополагаются предложения, как люди-охотники и их семьи и роды, где каждый за себя постоять может и нет сложнонадстроечного социума» /29, 57-58/.
    Как было сказано выше, национальное видение мира широко проявляется в языке. По логике вещей легче всего говорить о менталитете, владея языком народа. Но, как отмечает исследователь творчества А. Кривошапкина Н. Н. Тобуроков, если сложить все национальные образы того или иного народа в определенную систему, мы сможем получить представление о национальном мировосприятии. «А это достаточно, во всяком случае, для постижения основных черт творчества, и иноязычному читателю по переводам» /158, 35/. Поэтому мы решились на данное исследование. Изучение изобразительных средств прозы писателей Севера дает возможность для познания этнопсихологии, мироощущения самих северных народностей. Некоторые исследователи, говоря о национальном менталитете, берут иногда какой-нибудь один из образов и начинают его интерпретировать. Например, у якутов есть культ коня. Но закономерно появляется проблема: «А как же быть с киргизами, казахами? А цыгане?» Вспомним, к примеру, Лойко Зобара, героя рассказа Максима Горького «Макар Чудра». Следовательно, изучение должно вестись в комплексе, в нахождении системы признаков того или другого народа.
    В этой главе сделана попытка обозреть в творчестве народных писателей Якутии некоторые образно-изобразительные средства, проследить то, какие объекты природы, быта, окружающей среды, насколько часто и в каком контексте используются для создания художественных образов, сопоставить выявленные нами черты национального менталитета, описанные в первой и второй главах работы, и проявление их в поэтике.
    Начнем с небесных тел.
    СОЛНЦЕ. Как уже было сказано в первой главе нашей работы, у некоторых народов Севера оно адекватно Богу. Так, всеми исследователями юкагиров оно признано высшим из божеств, почитаемых ими. Как перед божеством преклоняется перед ним и поэт Улуро Адо:
        Мать-Земля -
        божество,
        камни гор -
        божество...
        ... и еще богатство,
        что превыше всего -
        светлоокое,
        в небе плывущее
        Солнце!
        О великое Солнце,
        богов божество! /115, 18/.
    Солнце в произведениях писателей-северян ассоциируется с Октябрьской революцией, общественными явлениями, с положительными переменами в судьбе жителей Севера. По словам Н. Мординова, земля озарится «светом солнечной правды» /98, 96/, у него же доставит счастье «солнце свободы, равенства и братства» /98, 236/. Аналогичное сравнение находим и у чукотского писателя Юрия Рытхэу /135, 343/, у Ивана Гоголева /35, 170/. Жизнь и деятельность В. И. Ленина у Н. Мординова равносильны свету и теплу, а смерть В. И. Ленина - навсегда померкнувшему солнцу /98, 467/.
    Прежняя царская власть воспринимается жителями Севера непоколебимой и прочной, потому что она дана государю от бога, поэтому величают его «солнцем-государем» /35, 65/ или «Солнечным Владыкой» /135, 11/.
    Образ солнца в значении удачи обнаруживаем у Далана /39, 739, 310/. У Софрона Данилова «солнце удачи» все чаще светит хамначитам кумаланам /41, 35/, а бывший богач Аргылов надеется, что солнце его еще взойдет /41, 178/. Сияющее и закатное солнце олицетворяют светлый мир страны Джабын /39, 390/, с восходящим солнцем знаний сравнивает строительство школы в Уянди Болот Боотур /8, 201/. Далан уподобляет солнцу человеческую жизнь: «Арчикан судорожно глотнул воздух, застонал:
    - О, почернело мое солнце, силы угасли...» /37, 329/.
    Сравнение с рассветом и закатом солнышка дало возможность С. Данилову передать впечатление, которое произвел приезд журналистки Сахаи к жителям аласа Кытыя /42, 406/. «Солнышко», «солнышко мое», «светлое солнышко мое» называют своих любимых герои его книг /42, 185; 41, 171, 297/. Употребление выражения «будь солнцем» в смысле не отказать в помощи, сжалиться, проявить сочувствие встречается произведениях, в частности, у Болота Боотура: «Старик запыхался, кричать больше сил не хватало, только хрипел: «Будь солнцем...» /8, 79/. С солнцем сравниваются и другие явления. Например, чайник блестит как солнце /8, 26/, как солнце светят песни /33, 383/, помыслы светлые, как солнце /35, 47/, улыбка, осветившая лицо, напоминает проглянувшее среди туч солнце /35,143/, у одного из героев Болота Боотура возникает вопрос, не является ли керосиновая лампа, оторванным от солнца куском? /8, 225/.
    Также для передачи внутреннего состояния героев авторы используют аналогию с солнечным лучом. Улыбка у Тэмнэро напоминает блеснувший сквозь разорванную тучу солнечный луч /135, 107/. Иван Гоголев сравнивает со светлым лучом души особо почитаемых среди якутов старух /35, 155/. У Далана солнечному зайчику «блеснувшему на серебряном кружке девичьей шапки», уподобляется короткое человеческое счастье /39, 143/. Якутию называют страной незаходящего солнца. Близость к природе, значение солнца в жизни человека нашло отражение в следующих строчках Ивана Гоголева:
        Все люди - дети солнца...
        И я свечусь, как солнце.
        Не потому ль мечтания
        так солнечны, так ярки
        и солнечны желания
        и песнопения эти! /148, 78/.
    Несмотря на часто встречающееся в произведениях описание ВЕСНЫ, ЛЕТА, ОСЕНИ, для сравнения они используются редко. У Николая Мординова весна, одолевающая зиму, схожа с революцией, побеждающей одряхлевшую жизнь, поэтому Бобров называет главного героя романа «Весенняя пора» Никитку Ляглярина «человеком весны», то есть человеком, которому предстоит жить при новой власти /98, 149/. Лето и осень ассоциируются у писателя с периодами человеческой жизни и противопоставляются как молодость и старость: «Нет, не понимает он, бедняга, что ушло его знойное лето и наступила слякотная осень» /98, 116/.
    Далан пишет о племенах Уранхаев-Саха, как о «жухлой листве, развеянной осенним ветром» /39, 150/.
    Наступлением весны, как предвестницы перемен в Арылахской школе, заканчивается роман С. Данилова «Бьется сердце». Образ якутской весны использует писатель для передачи душевного состояния влюбленной Надежды Пестряковой: «С утра метет, а в обед травка зеленеет...» /41, 487/.
    Напротив, такие объекты образности, как ЗИМА, ХОЛОД, СНЕГ, ЛЕД, ТУМАН используются очень широко и в разных значениях. Например, зима как прожитые годы: «придавили снега прожитых зим» /98,161/; «недаром, знать, на его плечи падал снег шестидесяти пяти зим...» /97, 65/; «...много снегов назад расстались мы с Бакамдой...» /37, 51/. Иван Гоголев сравнивает с первым снегом и снежной белизной волосы /33, 13, 222/, муку крупчатку /33, 219/, оленей /35, 259/. На снежные комья похожи куропатки /97, 204, 210/, дни катятся как снежные комья /135, 9/, «... снегом осыпаются опилки» /98, 315/. В текстах есть сравнения со снежной лавиной /39, 410/, со снежной горой /35, 7/, снежной глыбой /35, 224/, снежным комом /41, 436/.
    В «Весенних заморозках» Болота Боотура читаем: «Как отец их разбился насмерть, остались Ивачаан со старухой Эяндей на голом снегу» /8, 150/. Выражение «остаться на голом снегу», на наш взгляд, точно передает национальную ментальность, потому что оно не только сообщает, что люди ничего не имеют, но и находятся в суровых климатических условиях, в которых невозможно выжить без жилища, без очага. В русском языке есть схожие по смыслу пословицы «остался гол, как сокол» или «у него ни кола, ни двора», но ими характеризуют бедного человека. Выражение «на голом снегу» свидетельствует не только о материальном неблагополучии героев, но и передает ощущение холода и безысходности. Интересно, что американский исследователь Боас обнаружил, что в эскимосском языке нет слова «снег». «Снег, лежащий на земле, называется «апут», а снег, составляющий сугроб, - «кимуксук»; падающий снег - «кана», а снег, уносимый ветром - «пиксирпок» /129, 47/.
    Образ тумана несколько раз использует Далан для описания Туматов. Племена Туматов надвигаются как туманы /37, 68/, многочисленные как утренние туманы и могучие «как клубящиеся над землей туманы» /37, 18, 117/. Как о блуждающем в густом тумане говорится о политссыльном, чьи убеждения не глубоки /35, 223/. О себе, как о пребывающем в тумане, говорит Лось, герой романа «Сказание о Джэнкире» С. Данилова. Платон Лось пытается понять, что превращает людей в цивилизованных дикарей, губящих природу и в конечном итоге себя. «...Сам в тумане» - сообщает он Мэндэ о своем душевном беспокойстве /42, 473/. Туманной завесой заволакивает глаза плачущему Томмоту /41, 33/. Здесь уместно заметить, что образ тумана удачно используется и русскоязычными авторами Якутии. Например, в повести «Туман» Ивана Ласкова он выступает в нескольких значениях: как явление природы, под туманом подразумевается обман, состояние после принятия алкоголя и как годы застоя.
    Холод и мороз, пробежавшие по телу, у многих авторов передают состояние испуга и страха /35, 39; 39, 79; 42, 490, 529/. С куском льда сравнивается сердце жестоких, равнодушных людей /35, 139, 246; 41, 287/. «Ледяносердным» называет Сахая Мэндэ Кэремясова /42, 477/. Прилагательное «ледяной» характеризует взгляд /98, 141/, спокойствие /98, 185/, глаза /8, 40/, невозмутимость /33, 303/. Ледяные сосульки ассоциируются у Юрия Рытхэу с «острыми, колючими взглядами» /135, 71/. Болот Боотур сравнивает с ними клыки кабарги /8, 19/. У Николая Мординова словно сосульки звенят ключи на поясе у завхоза /98, 328/. Сравнение со льдинкой по цвету наблюдаем у Ивана Гоголева: «Платье голубое-голубое, как льдинка!» /33, 411/.
    Исследователь литератур народов Якутии Н. З. Копырин подметил, что современным северянам, пользующимся достижениями науки и техники, стало легче переносить суровые климатические условия края и потому в произведениях писателей Севера встречается не только отрицательное отношение к зиме и морозу, но и положительное. В частности, анализируя творчество П. Ламутского, он говорит: «Вот поэтому П. Ламутский пишет, что холод не плох сам по себе, в холоде думы крепчают, холод никого не задерживает...» /63, 35/. Схожего мнения о зиме придерживался и народный писатель Якутии Николай Мординов. Рассказывая о истории создания повести «Беда», он отмечал, что в его понимании «...зима вовсе не сопряжена с жестокими муками для человека и со смертью природы. Зима - это пора подготовки к ликующей весне и благодатному лету...» /97, 318-319/.
    В анализируемых нами произведениях также используются для создания образов СВЕТ и ТЬМА, ДЕНЬ и НОЧЬ, РАССВЕТ и БЕЛЫЙ ЦВЕТ. Слово «свет» употребляется как в прямом значении, например: «Горе жить непонятому, неоцененному. Это едва ли не то же, что целую жизнь в подвале просидеть без света» /41, 76/, так и в переносном: свет как просвещение, как новая жизнь /98, 95, 330, 342, 489; 35, 119, 271/. В этом же смысле использует это слово и Юрий Рытхэу /135, 112, 285/. Также со светом олицетворяется герой, несущий радость, надежду людям. У Николая Мординова в «Весенней поре» «светлым лучом» названа Майыс /98, 80/, у Болота Боотура Нюркучан говорит о Николае: «...Коля мой большой друг, свет он для меня...» /8, 247/, для Соунды «светлое окошечко» - Кыча /41, 76/. У некоторых героев в глазах «внутренний свет» /135, 229/, «таинственный свет» /35, 115/. У людей, испытывающих радость, «просветленные лица» /98, 188/, глаза светлеют /37, 24/, сам светлеет /8, 178/. Софрон Данилов использует глагол «светлеть» и явление «рассвета» для передачи мыслительного процесса: «И тут, словно бледный рассвет, мысль, зародившаяся у Томмота, стала все больше светлеть» /41, 91/. Заря употребляется Ю. Рытхэу в значении новой жизни /135, 347, 373/.
    Тьма, темнота ассоциируются с безграмотностью /98, 323; 8,267-268/, с сомнениями /33, 337/, с непониманием происходящего /135, 56/, а также в значении лжи, обмана /35, 116; 39, 384/. Далан использует ДЕНЬ и НОЧЬ для описания Среднего мира, который «днем светлый, ночью - черный!» /37, 289/.
    Хотелось бы немного подробнее остановиться на создании образа БЕЛОГО ЦВЕТА. Н. С. Сивцева, анализируя сборник А. Михайлова «Снег» /1971/, отмечает особую роль эпитета «белый» в якутском фольклоре: «...эпитет «белый» («үрүҥ») - постоянен, он созвучен по содержанию русскому «красный», выражающему высшую степень красоты и чистоты...» /146, 137/. Действительно в строке «... для тебя сегодня город бел» не просто констатируется факт того, что действие происходит в заснеженном городе, но и передается ощущение праздника, волнения, город радуется за влюбленных и дарит возможность лирическому герою способность почувствовать себя «сильнее и всемогущее», потому что он любит. Эпитет «белый» передает национальное мировосприятие. Мы уже отмечали, что белые олени почитались эвенами, как священные, священными являются для народа саха белые стерхи и белые лебеди. Белый шаман в восприятии якутского народа несет добро. Якутские красавицы в белых нарядах. О дочери Тыгына Далан пишет: «Всегда в белых одеждах» /37, 215/. В Среднем мире идет борьба между Белым духом и Черным злом. «Белый дух - это свет» /39, 159/. Отсюда делать белое черным - значит вводить в заблуждение /8, 149/. Не случайно, бабушка Чары, героини романа С. Данилова «Сказание о Джэнкире», так быстро проникается симпатией к знакомому внучки Максиму Белову. Старая Намылга уверена, что у юноши светлая и чистая душа, потому что «зовут-то его так приятно: Максим Белов. Белый цвет - цвет добра и счастья» /42, 311/.
    То, что белый цвет символ непорочности и в национальном восприятии башкиров подтверждает эпизод из произведения «Деревенские адвокаты» Мустая Карима. Незаслуженно обвиняемая в измене, солдатка Сагида, обращаясь к мужу, говорит:
    «Побойся греха. Я перед тобой чистого чище, белого белей» /56, 189/.
    Из природных космических объектов кроме упомянутого выше солнца, используются в образотворчестве НЕБО, ЛУНА, ЗВЕЗДЫ, ОБЛАКА, БУРЯ, ВЕТЕР (ПУРГА), РАДУГА, СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ. Характер, как облачное небо /98, 118/, тойон «помрачнел, как небо в непогоду» /35, 27/, судьба высокая, как звездное небо /42, 510/, голос чистый как голубое небо /135, 246/.
    Говоря о космологических представлениях северных народов, отмечали веру в то, что душа после смерти отлетает в небо, и отсюда существовавший ранее наземный способ захоронения. Отражения данных верований находим в следующих отрывках. Далан пишет о врагах, что они исчезли - «то ли сквозь землю провалились, то ли испарили в небо» /37, 140/. У Болота Боотура в «Весенних заморозках» словами «будто в небо унесся - и следа нет», характеризуются белые, забиравшие у мирного населения оленей.
    С луной сравнивается «луноликая любимая дочь Тыгына» /39, 28/, к луне иногда прибегают в просьбе о помощи: «...Будь мне солнцем и луной!» /35, 224/.
    Мужчина для любящей женщины подобен месяцу /8, 92/, безжалостный человек схож с морозным месяцем /41, 265/, светящийся месяц воспринимается как нечто постоянное на земле /35, 383/.
    «Выпавший снег сверкает бесчисленными звездочками» /98, 321/, солнце, пробивающееся сквозь облака, «точно серебряная звезда во лбу оленя» /8, 5/, взгляд горит, как звезда Чолбон /35, 213/, красноватые караси по цвету схожи с утренней звездой, а по форме с полной луной /35, 14/.
    Распространение революционного террора, гражданская война сравниваются с бурей, с бураном /41, 313/, с ураганом /135, 282/.
    Человеческие мысли передаются через образ ветра: они «вертятся в голове, как поземка» /8, 87/ и подобны вихрю /39, 75/, «куролесят, как мартовский ветер» /34, 462/ и врываются в душу бурей /42, 511/.
    Иван Гоголев, повествуя в романе «Последнее камлание» о шаманах, объясняет их способности, возможности и характер влиянием ветров, которые их оберегают /33, 263/.
    Если Иван Гоголев сравнивает с пургой быстрых оленей /35, 259/, то Юрий Рытхэу использует это явление для передачи психологического состояния героев, в частности, тревожности. Коммерсант Тренев лихорадочно соображает, как ему себя вести в создавшейся ситуации, потому что «все смешалось, словно в пургу» /135, 122/. На душе у Безрукова во время выступления тревожно, «словно перед пургой» /135, 281/.
    Широко представлен в сравнениях ветер в разные времена года. Русская песня звучит, «будто весенний ветер» /98, 97/, слабый голос схож с легким дуновением ветра /135, 307/. Далан использует для создания картины невеселого настроения последствия действий осеннего ветра: «Как осенний ветер срывает листья и цветы, так и приезд вольных боотуров прогнал прочь веселье и радость...» /37, 231/.
    Пальцы любимых рук скользят ветерком /42, 345/, и словно ветерок шелестят воробьиные крылышки /97, 66/.
    С белым облаком сравнивается Бык зимы /37, 284/, с темным - медведь /35, 255/, с черным - черное зло, поднимающееся из преисподней /39, 159/.
    Юрий Рытхэу описывает красоту северного сияния, уподобляя его радужному столбу, а с раздробленной радугой схоже свечение на стенах подземелья вечной мерзлоты /135, 190, 302/. С призрачной радугой сравнивает сын Тыгына, Марга, славу «завоеванную отцом с помощью острого клинка» /39, 414/.
    Для менталитета северных народов характерно почитание стихии воды. Образы, связанные с водой, от моря до росы, используются широко.
    Писателями найдены удачные сравнения с рекой, ее течением, ледоходом. Плавное течение прекрасной Талбы схоже со звучанием песни /98, 96/, небо - с лоном спокойной вечерней реки /33, 121/; движения танцующей девушки похожи на течение реки /42, 63/, чистая и бурная любовь - на таежную речку весной /33, 42/, а приход - на паводок, прорывающий плотину /41, 77/, время - на течение реки, закованной в ледяной панцирь /42, 258/. Разнообразно применяется и явление ледохода. С ним сравниваются по мощи многочисленные племена Туматов /37, 18/, облака /97, 17/. Грохот ледохода напоминает рукоплескание людей /39, 23/, рыдания женщины /135, 237/. Софрон Данилов видит сходство жизни и прекрасной Лены. Каждый момент жизни неповторим, как и места, по которым она течет. На протяжении всех трех тысяч верст «нет ни единого места, где можно было бы узнать - вот это прежняя Лена - а это новая» /41, 79/.
    С журчаньем ручья сопоставляется звучание голоса. Например героиня романа С. Данилова «Сказание о Джэнкире» нашептывает «воркующим ручейком», красивую якутскую речь другой героини романа, Сахаи, автор уподобляет ручью, бегущему по камушкам. Никита Ляглярин /98/ восхищенно наблюдает за Анчик, «чистый, грудной голос» которой тоже журчит, как ручей. Полноводный ручей напоминает Тэмнэро дружелюбный русский говор /135, 189/.
    Крайне редко попадаются в анализируемых текстах сравнения озером, хотя описание самих озер встречается часто.
    Если Конырин Н. З., исследуя своеобразие изобразительных средств в поэзии народов Севера, делает вывод, что образы, связанные с морем, волной, росой, встречаются редко /63, 37/, то в рассматриваемых нами произведениях мы видим противоположную картину. Естественно было бы предположить участие МОРЯ в образотворчестве Ю. Рытхэу, так как и события романа «Конец вечной мерзлоты» происходят на берегу Анадырского лимана. Действительно, одному из героев романа Каширину бедная юрта Тэмнэро напоминает своей пустотой «море перед приходом тяжелого ледового покрова» /135, 107/. Чукотский король Армагиргин, не дождавшись покровительства русского царя, приходит к выводу: « - Народы как острова в море - они никогда не сходятся...» /135, 180/. Однако и якутские писатели Николай Мординов и Иван Гоголев тоже используют образ моря. Лунное сияние разливается морем /35, 179/, море - это народ /35, 271/, жизнь забурлила как море /33, 406/ озеро как море чернеет /33, 261/, Бог - великое море /33, 393/.
    У Николая Мординова снег тихо шумит, как море /97, 139/. Можно привести следующие примеры метонимии: «Берег... зарябил морем фуражек и платков» (о провожающих) /98, 402/, волны зеленого моря (о луче Киэлимэ) /98, 60/. Тайга - белоснежное море /97, 203/. В повести «Беда» автор применяет отрицательное сравнение, находя общие черты между, казалось бы, совершенно непохожими объектами, как море и тайга: они грозны и неумолимы во время бури и «великодушны и нежны, когда утихнут и успокоятся!» /97, 198/. Слово волна часто употребляется в переносном смысле: волны жизни /8, 118/, сугробы-волны /37, 13, 313; 8, 288/, волны травы /98, 131; 37, 98; 39, 57/, волна ужаса /41, 46/, волны безбрежной тайги /42,151/, волны волос /42, 172; 35, 60/.
    Николай Мординов с пылающими волнами сравнивает утреннее зарево /97, 175/ и с морской волной народную силу /98, 71/, приступ боли накатывает, как речная волна /97, 45/. Волной ходит пушистая шерсть, когда торговец дует на шкурку вдоль ости, чтобы проверить ее качество /135, 146/. Копырин Н. З. объясняет частое появление таких слов-понятий, обозначающих явления природы, как «море» и «волна», редко встречающихся в фольклорных образах, влиянием русской литературы. «Ведь начиная от Пушкина, - пишет он, - эти образы создают поэтический лейтмотив свободолюбия в русской литературе» /62, 145/.
    Для национальной образности характерны следующие сравнения, используемые для описания быстро происходящих событий: работа кипит, как вода в котле /37, 212/, жизнь взбаламучена, «будто вода в ведре» /39, 341/ или свет ходит ходуном, «как вода в турсуке» /41, 5/. Интересно сопоставить следующие выражения: о жадности Аргылова С. Данилов говорит, что он «не прольет на песок и капли влаги» /41, 74/ - русский вариант «и зимой снега не выпросишь» (или о крепости дружбы Далан пишет, что «между ними теперь и вода не просочится» /39, 151/ - русский вариант «и водой не разольешь»).
    Гора, скала, камень - символы прочности, огромного размера. Приведем примеры прямого сравнения: сопоставление по прочности «тверже талбинских гор» /98, 468/, после удара Бочоох «недвижим, точно скала» /33, 333/, Суонда, несмотря на толчок Кычи, «стоит как глыба» /41, 112/. По размеру: зверь напоминает «взметнувшуюся каменную глыбу» /37, 27/, царь кажется одному из героев «земным богом - ростом с тот утес» /35, 258/, мужчина исполинского роста возвышается над всеми «будто холм» /39, 284/, богач Урэкин «толстый, большой горой возвышается среди щуплых дох» /8, 141/. Если в приведенных выше примерах, в основном, со свойствами камня сравниваются люди, то С. Данилов применяет качества камня для описания разных явлений: земля крепка, как камень /41, 280/, мысли ворочаются в мозгу, как валун в бункере /42, 444/, слова у героев «каменные глыбы» /42, 359/ и «гладкие, как обкатанная галька» /42, 370/.
    Известно, что в Якутии большие запасы каменного угля. В романе «Сказание о Джэнкире» роль эпитетов выполняют прилагательные угольный и антрацитовый. Например, угольно-черные глаза, антрацитово блестящие миндалины «врага», «антрацитовая грива» (о прическе Мэндэ) /42, 373, 463, 493/. Николай Мординов описывает окраску лисы: «Самая ценная - черная как уголь» /97, 180/, у героини Ю. Рытхэу в глазах поблескивают угольки /135, 18/, а куски угля, которые Тэмнэро насыпает в забое, блестят и кажутся ему грудой драгоценных камней /135, 189/.
    Кстати, сравнения с драгоценными камнями встречаются в следующих случаях: брызги, капли воды напоминают хрустальные /98, 57/ и драгоценные камни /37, 242/. Трава у Далана как «изумрудное полотно» /37, 38/, у С. Данилова «изумрудный ковер» /42, 412/, у Николая Мординова снег отсвечивает «изумрудным цветом». Агатовые глаза у теленка /42, 204/ и чубуку /33, 201/.
    Иван Гоголев использует образ горы и камешка в отрицательном сравнении: «Бог - величавая каменная гора, а человек - ничтожный камушек» /33, 394/, и в другом случае скорбь передается посредством параллелизма: «Я - черный камень, что сорвался с горы-крутояра. Горемыка, что оборотился в получеловека-полуабаасы» /33, 264/.
    Быт, занятие, уклад жизни северного человека - активные компоненты образотворчества.
    Главным занятием народа саха в прежние времена было скотоводство и коневодство. Заготовка кормов, в частности, сена имела большое значение, что отразилось и на используемых авторами изобразительных средствах. Часты сравнения с копной сена и со стогом. В «Весенней поре» Николай Мординов с громадным стогом сена сравнивает дом богачей Веселых, жилье бедняков Лягляриных схоже с копной. В одном из эпизодов читаем: «Великую радость, посетившую в этот вечер избушку-копну, скрыли от избы-стога» /98, 33/. В данном примере эпитеты «стог» и «копна» выражены существительными и характеризуют жилье Веселых и Лягляриных не только по размеру, но и по достатку. Сравнение с копной дает возможность полнее представить совершившееся действие: «Федор, как сноп, повалился к его ногам» /98, 293/, «Схватившись за сердце, она, как сноп, рухнула на пол» /35, 35/, «схватив его в охапку, вышвырнул, как сноп» /41, 350-351/.
    Национальная специфика проявилась и в большом количестве эпитетов, характеризующих явления по цвету, напоминающие цвет молока: голубовато-молочный цвет луны /41, 336/, молочно-белая ночь /42, 128/ и русский «весь молочно-белый» /41, 321/, молочно-белые: круговерть и пелена /135, 124, 365/, наряды девушек /39, 15/. Мы отмечали, что молочные продукты были основными в рационе народа саха, отсюда вполне естественное появление таких сравнений, как мягкого человека с творогом /37, 35/, мысли бродят в голове, как кумыс в чороне /41, 618/. Николай Мординов передает состояние героев через следующие сравнения: «словно только что пил прохладные сливки» /98, 469/, воздух в грудь вливается, «словно кумыс» /98, 321/, небо подрумянилось, как «пенка на молоке» /98, 321/. Схожи сравнения с мерзлым молоком у Николая Мординова и Ивана Гоголева. У Н. Мординова на старца, держащего за пазухой кружок мерзлого молока, похож краешек озера /98, 170/, а у И. Гоголева родная елань по форме, как деревянная тарелка с замороженным молоком /35, 44/.
    Из предметов быта часто встречаются куль или мешок: человек напоминает куль муки (куль сырого песка) /97, 23, 142/, падает как куль, опрокинутый куль, затиснут как куль /41, 93, 319, 417/, куль с картошкой /42, 276/. В романе «Бьется сердце» С. Данилова завуч Пестряков говорит: «...Прошла пора, когда нас всех чохом покрывали одним мешком...» /41, 477/. У русских есть аналогичное высказывание «чесать нсех под одну 1ребенку», имеющее значение «судить обо всех одинаково». Разнообразны сравнения с мешком и у Далана: «медведь, как большой черный мешок», ночь «набрасывает на землю «меховой мешок» /37, 154, 207/, Тыгын обозвал Маргу «мешком» /39, 102/.
    В суровых климатических условиях большое значение имеет теплое жилье, что находит отражение в следующих примерах: обширные аласы к концу страды похожи на прибранный дом /39, 320/, зимний лес - уютное жилище /97, 194/, «мир стал для него родной юртой» /98, 306/.
    При помощи образных сравнений произведения северной прозы передают не только особенности быта, но и характерные черты психологии жителей Севера. Например, особенности национального менталитета даны, когда описывается восприятие героями чего-то незнакомого раньше. Для того, чтобы понять смысл или значение увиденного, они отталкиваются от уже знакомого. Интересно в этом отношении сопоставить знакомство героев с русским алфавитом в романе Болота Боотура «Весенние заморозки» и в произведении «Конец вечной мерзлоты» Юрия Рытхэу. Сергечану буквы напоминают жилье - тордох. А герою романа Ю. Рытхэу Теневилю - «то ярангу, то русский дом, лесенку, положенную набок» /135, 133/. Сам процесс обучения кажется Никитке Ляглярину труднее, чем «вести за повод упрямого быка вдоль борозды» /98/.
    Традиционные занятия народа саха - охота, рыболовство, скотоводство, иногда оленеводство - находят отражение в следующих сравнениях. В творчестве Н. Мординова: штаны из телячьей кожи оттопырились, будто верша /98, 124/, Якутск расположен подковой /98, 398/, грудь вздымается и опускается, точно кузнечные мехи /98, 499/, сухарик с крупную дробину /97, 175/. У Болота Боотура седло-гора /8, 288/, у С. Данилова: держать как в капкане /41, 271/, о большевиках Аргылов говорит, что придет черед и «согнем их, как полозья нарт» /41, 40/.
    Также в образотворчестве используются одежда и национальная обувь: караси крупные - с рукавицу /37, 285/, «обсыпанные снегом ветви, точно руки в рваных рукавицах» /98, 321/, впадина похожа на узорчатый нагрудник /8, 46/. Если в русском языке есть выражение «не видеть дальше своего носа», то у Далана борогонские богатеи не видят «ничего далее носка своего торбаса» /37, 262/.
    Из орудий труда в сравнениях встречаются коса, нож, топор, мутовка, хлыст, пила, наперсток. Некоторые прямые сравнения схожи у разных авторов. Например, у Далана в романе «Тыгын Дархан»: «Отныне наши с ним дороги разойдутся, как зубья вил» /39, 375/ и у Ивана Гоголева в «Месте шамана» Сата Байбал говорит Рысьему Глазу: «Отныне наши пути-дороги расходятся и не сойдутся никогда, как не сходятся зубья вил» /33, 44/.
    Из названий благородных металлов чаще других употребляются в эпитетах золото и серебро. Золотые речи /8, 162/ «И было оно не красным, а золотым - предвещало погожие дни» (о солнце) /8, 319/, золоточешуйчатая рыба /35, 14/ и златочешуйчатые косяки /42, 43/, золотая удача /37, 98/, золотая душа /42, 77/, золотой человек /42, 138/, золотая уха /135, 231/. Образование - золотой клад /35, 121/. Золото употребляется как обращение: «Золотко, ну, пожалуйста, возьми...» /8, 116/, «Ну, что ты так трусишь, золотко мое?» /39, 64/. Серебро использует Николай Мординов при описании реки, называя ее серебряной лентой, серебряной ширью, серебряным простором /98, 7, 421, 523/, у Далана река «заиграла, как расплавленное серебро...» /37, 7-8/. Рыбы отливают серебром /98, 57, 285; 135, 160/. Серебряный голос у шаманки Дыгый /98, 414/, горлышко, подобное серебряному колокольчику (о птичке зорянке) /97, 280/, серебряной трелью жаворонка звучит хомус /35, 206/. Прилагательное «серебряное» часто употребляется в переносном смысле: серебряные волосы /37, 224/, серебристая лунная дорога /33, 203/, серебряная коса /98, 134/. Николай Мординов и в романе «Весенняя пора», и в повести «Беда» взлетевших птиц сравнивает с серебряными опилками /98, 103; 97, 57/.
    Из других металлов упоминается медь /98, 62; 37, 262; 42, 374/, из минералов - слюда /35, 260; 42,186/.
    Рыбы тоже используются для создания образов, но не часто (в этом отношении наши наблюдения совпадают с выводами Н. З. Копырина о поэзии народов Якутии) /63/. Сравнение с задыхающейся рыбой (с вытащенной на берег рыбой) передает состояние боли /35, 208/, изумления /37, 196/, усталости /42, 150/, вины /42, 483/. Национальную окраску имеют следующие примеры: «Разнежись налимьей печенкой» /35, 115/, «тойон - мягкий, как налимья печенка» /33, 280/, «Пожалей сирот своего отца, смягчись, как печень налимья!» /39, 173/. Известно, что блюдо из налимьей печени макса является особым лакомством у северных народов. Якутские озера славятся большими и жирными карасями, поэтому не случайно использование данной породы рыбы для характеристики литературных героев: «Народ отборный, как крупные караси в неводьбе» /41, 12/, «А ну-ка, Айдарчик, покажи-ка этому карасю, как надо пить!» /42, 155/. Охотник, ставший зависимым от богача, похож на карася, попавшего в сети /41, 163/. У Далана доспехи напоминают карасиную чешую /37, 269/. Из других пород рыб упоминаются гольян /39, 292/, стерлядь /33, 96/, ленок /41, 478/, щука /98, 413; 37, 53/. Словосочетания «рыбья кровь» /41, 287/, «рыбья душа» /135, 61/ относятся к трусливым, нерешительным людям.
    Разнообразно и широко в образотворчестве представлены паук, мухи, клещ, саранча, пчелы, осы, шмели, мошкара, светлячки, кузнечик. Чаще остальных встречаются комары, что отражает влияние окружающей природы. Еще В. Л. Серошевский писал о комарах, по-якутски - «бырдах», что «их здесь такие массы, особенно в малонаселенных болотистых местах, что с ними приходится считаться и людям, и животным» /145, 107/. С комариным писком (гудением) схож человеческий голос /39, 103; 41, 607; 42, 343/. «Нынче убить человека, что комара прихлопнуть» - говорит один из героев Софрона Данилова /41, 74/. Юрий Рытхэу сравнивает с комарьем летом налетевших торгашей, а шум аплодисментов, незнакомый коренным жителям Севера, напоминает им звук, когда бьют невесть откуда взявшихся комаров» /135, 148, 303/.
    В исследуемых нами текстах интересны сравнения с бабочкой. У Николая Мординова с нею схожи речка и отблески огня /97, 219/. Далан передает через полет бабочки движение убегающей девушки /39, 26/, Иван Гоголев с помощью данного образа описывает игру на хомусе: «Хобороос поднесла хомус к губам, мягко коснулась длинным гибким пальцем тоненького язычка - он встрепенулся, подобно бабочке...» /35, 206/. Сравнение с бабочкой помогает Софрону Данилову передать состояние героини романа «Сказание о Джэнкире» Чаары. Радостная, она вспархивает «белой бабочкой», в случае затруднения превращается из беспечной бабочки в печальную девушку, а после тревожного сна мечется, как «бабочка в сачке» /42, 53, 339, 417/. Необходимо упомянуть о встречающихся в текстах сравнениях с червями, змеями, лягушкой и ящерицей.
    В общей массе используемых для создания образов объектов природы, быта, окружающей среды большая доля приходится на растительный и животный мир: деревья, травы, птицы, животные - дикие и домашние. Исследователь национальных образов мира Г. Гачев пришел к выводу, что животный или растительный символизм является важным аспектом в различении национальных миросозерцании. Согласно его наблюдениям, священными животными для кочевых народов являются конь и верблюд. В России, Польше, Германии превалирует растительная символика. «В Англии и Франции равномерны животная и растительная символика: собака, волк, лиса, птицы, сады» /28, 19/.
    Картину, аналогичную Англии и Франции, мы видим и в национальном мировосприятии северных народов. Наряду со священными животными, почитаются и священные деревья. К примеру, в якутском героическом эпосе олонхо особое внимание уделено дереву Аал Кудук (Луук или Лууп) Мас. В. Санги в «Ложном гоне» передает историю происхождения рода Койвошунов от лиственницы. Но наряду с деревьями, животными, почитаемы и птицы. Например, у народа саха таковыми являются стерхи.
    Если анализировать по частоте употребления, то чаще используются для образотворчества деревья, реже травы, цветы, ягоды, еще менее грибы. Сравнения с овощами, фруктами, т.е. с тем, что на Север было завезено из теплых краев, находим только у Н. Мординова: чистый снег пахнет как только что разрезанная спелая дыня /97, 139/. К сравнению с ягодами писатели прибегают, когда необходимо передать цвет изображаемого: «красней брусники» /41, 401/, щеки «брусничным соком налились» /8, 73/, «вся порозовев, как земляника» /39, 34/, полосы на небе розовеют, «наливаясь густым голубичным соком», «черные, как мокрая смородина, глаза» /33, 15, 99/, «мушка и прицел из красной меди напоминают спелую землянику» /98, 45/.
    Из деревьев для создания образа лиственницу используют Николай Мординов и Далан. В частности, Н. Мординов обращается к лиственнице, описывая старых, но физически сильных и крепких людей /98, 58, 116, 298/. Далан в некоторых случаях, чтобы подчеркнуть высоту человека /39, 32/, силу рук борцов, сравнивает их с корнями вековых лиственниц /39, 21/ и, с другой стороны, старый человек схож с лиственничным пнем /37, 127/, пень напоминает Ньырбачаан приспособление для обработки кожи - кожемялку - талкы /39, 237/. Интересны отрицательные сравнения, в которых сопоставляются разные породы деревьев и люди, уподобляемые им: «Словно молодая стройная лиственница среди чахлого кустарника, стояла Анчик между батрачек» /98, 277/, «...под руку с русским белогвардейцем шла якутская красавица - прежняя Анчик - березонька, а теперь Анна Ивановна Судова, непреклонная, холодная, будто царственная ель» /98, 411/ или эпитеты: «Я - обгорелое дерево с обломанной макушкой, а она - едва распустившаяся березка...» /35, 225/.
    С шишками схожи берестяные урасы /39, 43-44/, бегающая детвора /42, 32/, маленькие птицы /98, 516/. Кожа на лице старого человека напоминает кору /97, 60/, бересту /37, 192/, медведь пестрый как береста /37, 27/. Мощный человек, как комель дерева /39, 22/, настырный подобен ели, которую волокут за комель /33, 257; 41, 164/. Кривые, высохшие пальцы - сучки /98, 157; 35, 39, 50/, растопыренные пальцы - корявые корни /98, 157/, скрюченный и сухой человек получил прозвище Мутук, что значит «сучок» /35, 72/. Черты характера людей напоминают срез на дереве или трещину. Например, в произведении Далана Тонг Биисы прямодушные, «как срез дерева», в романе И. Гоголева люди тойона «простодушны и прямые, как трещина в сухом, несуковатом дереве» /35, 212/. Национальную ментальность передают следующие выражения в романах С. Данилова: «народу набилось - шишке упасть некуда» /42, 233/ или «людей с ружьями - как деревьев в лесу» (для сравнения в русском языке «Камню упасть негде», «ступить негде», «повернуться нельзя»). Или у Ивана Гоголева в «Черном стерхе» такое высказывание: «... Ты на три сучка выше всех сидящих здесь» /35, 126/ (в русском языке «на голову выше всех»). Грустная, печальная девушка схожа с зеленой веточкой, вынесенной на мороз /41, 536/ или цветком, погибающим в весенние или осенние заморозки /37, 205, 290/.
    Волосы напоминают заиндевелые клочья травы /35, 25/, болотную осоку /41, 348/, ягель /98, 318/.
    Возможно потому, что растительность тундры по сравнению с тайгой не настолько разнообразна и многочисленна, но в произведении Ю. Рытхэу «Конец вечной мерзлоты» растения для образотворчества применяются редко. Например, рассказывая о том, как Теневиль переносил на бумагу неизвестные ему буквы русского алфавита, писатель передает процесс следующим сравнением: Теневиль изображает буквы «не только точно, но и красиво, чтобы они стояли как деревца на границе тундры и лесов» /135, 133/.
    В романе юкагирского писателя С. Курилова «Ханидо и Халсрха» особое место занимает образ цветка. Через отношение к цветам писатель показывает ментальные черты представителей разных народов: якутов, чукчей, русских и юкагиров, ламутов. Героиня произведения Пайиэткэ, на чью долю выпало немало страданий, считает, что «как человек к цветку относится, такой он и сам». Имея в виду свою собственную судьбу, она сравнивает жизнь женщины с цветком. «Якут увидит первый цветок - хвать его сразу и давай нюхать, кряхтеть от счастья. А потом изомнет пальцами, выкинет». Точно также обошелся с девушкой - сиротой Потонча, бросив ее, исковеркав судьбу. «Чукча раздавит цветок. В красоте чукчи ничего не понимают»,- говорит Пайпэткэ, подразумевая Мельгайвача. Ламуты, по ее мнению, красоту понимают, а русские жадные к красоте и потому делают глупости, нарвав цветы охапками, они суют их в воду. А юкагиры «жуют цветы. Как олени».
    Вообще, если обратиться к цветам, то цветок может рассказать об обычаях народа, его культуре. Так, в Японии многие события в личной жизни людей и общенациональные праздники связаны с цветами. С раннего детства японским детям внушают: сорвать, выбросить, поломать или растоптать цветок может только дурной, жестокий человек. Традиционный новогодний букет в этой стране непременно состоит из ветвей сосны, символизирующей долголетие, побегов бамбука - символа быстрого роста, стойкости перед всеми превратностями жизни и веточек цветущей сливы - пожелания радости и счастья. 3 марта в стране отмечают красивый праздник девочек, который связан с цветением персика, олицетворяющего изящество и нежность. А 5 мая - в праздник мальчиков - повсюду можно увидеть ветки дуба - символа сильной воли, стойкости и мужества будущих мужчин. Для свадебных торжеств в семьях создают яркие, пестрые, красочные композиции. Траурные цветы обычно белые. Японцы знают и ценят множество различных букетов, но самые любимые - хризантемы. Искусство составлять букеты здесь называют икебана. Оно уникально, потому что совершенно не похоже по своему внутреннему значению на цветочные аранжировки и букеты, распространенные в других странах. Термин «икебана» означает буквально «живущие цветы». Вопреки общепринятой на Западе логике срезание цветов не воспринимается в Японии как разрушение живого. Философия икебана предполагает, что это - продолжение жизни, только в иной форме. Зародилось оно в ХIIIII вв. (в так называемую эпоху Камаку-ра), выражало первоначально стремление преподнести прекрасное богам и было привилегией избранных. С течением времени демократизировалось, утратило религиозный ореол и вошло в народный быт и стало красивой национальной традицией.
    Если у писателей Севера в образотворчестве чаще встречаются сравнения с цветком, замерзающим в мороз, то для писателей Юга часто символом выступают цветы, распустившиеся на камне:
        Когда бы сердце впрямь окаменело
        Среди боев без края и числа,
        Моя любовь, которой нет предела,
        Цветами бы на камне расцвела /57, 58/.
    Таким образом, исходя из вышеизложенного, мы можем сделать вывод, что для якутских писателей характерно широкое и разнообразное использование растительного мира в образотворчестве. Объектами для сравнений служат не только разные породы деревьев: лиственница, сосна, ель, тальник, береза, но и части дерева: шишки, сучья, корни, ветки, листья, стволы, кора и береста. Если рассказ С. Данилова «Лиственница» повествует о священном дереве для якутов, то эвенкийский поэт Н. Калитин, пишущий рассказы о проблемах современности, поднимает вопрос об отношении молодого поколения к природе. Герой рассказа «Осургинат» старый охотник Ефим Камыргин был доволен, что его внук Гриша тоже стал хорошим охотником. Старик Ефим понимает, что произошли изменения, и внук вряд ли будет просить священное дерево об удаче, угощать огонь и т.д. Но совершенно неожиданным оказалось для него то, что Григорий поднял руку на священное дерево - Осургинат. Национальное видение проявляется в мыслях старого охотника о том, что в природе все взаимосвязано: погубишь дерево изобилия - уйдут из леса белки. Таковы неписанные законы тайги. «Писателя беспокоит, что молодые бездумно относятся к народной мудрости, к народным обычаям, к природе» /116, 29/. Все эти факты еще раз подтверждают важную роль деревьев в космологических представлениях северных народов.
    Большое значение в образотворчестве писателей Якутии занимают птицы. В текстах встречаются сравнения с конкретными видами птиц, предания и сказки, объясняющие их внешний вид и повадки. Уже в самих названиях произведений «Не улетайте, лебеди!» С. Данилова и «Черный стерх» И. Гоголева, «Песнь белых журавлей» и «Баллада о Черном Вороне» Н. Лугинова проявляется национальное мировосприятие народа саха по отношению к птицам. Исследователь фольклорных традиций в младописьменных литературах Петров В. Т., рассматривая трактовку некоторых общих мифологических образов и понятий, среди распространенных символов называет образ орла. В Сибири эту птицу считали родоначальником шаманов. «В бурятских мифах и шаманских текстах он представляется царем птиц, первым шаманом на земле, наделен титулами «хан», «нойон», «владыка». Он великий и грозный хозяин острова Ольхон на Байкале, имя его Хотой» /92, 6/. По мнению В. Т. Петрова, именно данное мифологическое представление, связанное с образом орла, легло в основу осмысления судьбы народа, вставшего на путь социально-экономического развития. В поэме А. Е. Кулаковского «Сон шамана» шаман, обернувшись в орла, «видит» пророческий сон.
    В романе «Последнее камлание» Иван Гоголев описывает колдовское дерево Ытык Мас, в дуплах которого обитают духи будущих шаманов. Духи-кут будущих великих шаманов представлены в образе ненасытных орлят. С орлом сравнивает писатель людей, как сильных физически: «Старость никого не красит, усох, бедняга, сгорбился и все-таки напоминает старого орла!» /33,140/, так и морально: «...Но ничего, ты одно пойми: только сильные живут в одиночку, вон как орлы» /33, 167/.
    В «Очерках по якутскому фольклору» Г. У. Эргис пишет: «Из птиц наибольшим почитанием у якутов, как и у других сибирских народов, пользуется орел-хотой, которого называют тойоном, т.е. господином» /177, 145/. В песнях прославляются его красота и сила. В якутской сказке о перелете птиц вожаком над всем птичьим народом избран орел, ему все покорно подчиняются.
    Функции орла, согласно мифологическим представлениям якутов, весьма разнообразны. Считалось, что с прилетом орла отступает зима, от его клекота у быка зимы отламываются рога. Орел приносил людям огонь. В романе «Последнее камлание» И. Гоголева один из героев рассказывает, что когда родился Тыгын, его мать увидела громадного орла с окровавленным зайцем в когтях, и она обратилась к «гордой птице» с просьбой благословить ее сына. И когда орел в ответ заклекотал, она обрадовалась: «О, сынок, ты будешь предводителем всех якутских племен, нарекаю тебя Тыгын!» /33, 313/.
    Не случайно «орел во всей Сибири признается, как тотем и как предок, а в Монголии его также ассоциируют с шаманской традицией» /145, 106/. У якутов каждый род имеет в качестве тотема своего зверя или птицу. Тотемное животное рода характерно и для башкиров, что находит отражение в художественной литературе. В повести Мустая Карима «Помилование» упоминается, что у одного из героев башкира Янтимера Байназарова на ложке был выцарапан «заячий след» - родовая тамга Байназаровых.
    О том, что орел Хомпорун Хотой был священным тотемом Хангаласского рода, рассказывает Далан в романе «Тыгын Дархан». Крику орла подражали хангалассцы перед битвой. С дремлющим орлом сравнивает автор тойона Лекея /39, 37/, по-орлиному «грозно и холодно» смотрит сын Тыгына Чаллаи.
    К тотемным животным и птицам северные народы относятся с благоговением. Их не ругают, не убивают, а мяса не употребляют в пищу. Их «сажали» на сэргэ для охраны домашнего благополучия. В романе якутской писательницы Анастасии Сыромятниковой и в произведении эвенского писателя Платона Ламутского «Запретный зверь» есть эпизоды, связанные с убийством священной птицы орла, в которых ярко передается национальное мировосприятие. В произведении Л. Сыромятниковой орел является защитником рода Таскиных. И когда муж Хобороос убивает орла, ей становится до того плохо, что она надает в обморок, предчувствуя беду. Василий же, виновник случившегося, не принимает всерьез переживания жены, кривя губы, он произносит: «Боже, сколько в тебе предрассудков!» С целью загладить вину перед высшими силами Хобороос «кормит» дух огня, испрашивая прощения у него, у духа воды и земли. Птица издревле была почитаема и эвенами. По свидетельству Алексеева А. А. «у тюгясирских и ламухинских эвенов тотемами родов Колесовых является лебедь, Кривошапкиных - зимняя птичка чипипи, у Захаровых - орел и т.д.» /1, 38/. Во время камлания шаман подражал голосам птиц или же в виде птиц (гагары, чайки, утки, орла, сокола, ворона, кукушки, лебедя, стерха) проникал в Верхний и Нижний миры, облетал свои владения. Хороводный танец всегда сохранял в себе элементы подражания птицам. Алексеев А. А. предполагает, что эвенские ритуальные деревца и дэлбургэ - это птица-предок и дерево с гнездом, где появляются потомки этой птицы в виде оленных людей эвенов и в честь этого эвены посвящают свой ритуальный танец сээдьэ, древнейшему предку-птице. В романе П. Ламутского орел тоже показан как священная птица, и Тинькани, убивший ее, пытается искупить вину, принося в дар дэлбургэ.
    Особое отношение к птицам передают и повести эвенскийской писательницы Галины Кэптукэ. Если в романе «Последнее камлание» И. Гоголева на дереве Ытык-Мас в виде птиц обитают духи шаманов, то у Галины Кэптукэ на дереве у богини Айихит-эни живут души неродившихся детей в виде птичек-оми. Вообще во всех регионах Сибири и Монголии исконные жители этих мест верят, что люди обладают по меньшей мере тремя душами. По монгольским верованиям, душа тела, способная к перевоплощению, называется ами, что созвучно оми. Иван Гоголев представляет духи-кут слабых шаманов в виде прожорливых кукушат. Действительно, якуты считают эту птицу волшебной. «Кукушка шаманова птица. Она имеет немалую колдовскую силу, зла не терпит» - читаем у Платона Ламутского в «Запретном звере». «...Кукушку ведь нельзя убивать! Это шаманская птица...» - говорится и в повести Галины Кэптукэ «Имеющая свое имя, Джелтула-река». Необходимо заметить, что сама автор повести, кандидат филологических наук, родилась в семье потомственного оленевода-охотника в маленьком эвенкийском селе Кукушка /166/. Может отсюда в ее творчестве, как ни у кого другого из писателей, такое пристальное внимание к этой птице. Особое место занимает разговор о доле кукушки в повести «Рэкет по-тунгусски». Оторвавшийся от родных корней Анатолий сравнивает кукушку с женщиной легкого поведения, смотрит на нее, по выражению Лергентии, «русскими глазами». У русских тоже бытует поверье, что кукушка может предсказать, сколько человеку осталось жить. «В Швеции девушки спрашивают кукушку, сколько лет им ждать пока они замуж выйдут. Вообще кукушкам, как в древности, и другим птицам, приписывают предвидение и знание, недоступное смертным» /96, 401/.
    В образных русских выражениях кукушка характеризуется отрицательно. Вспомним, известные строки из басни И. А. Крылова «Кукушка и Петух»:
        За что же, не боясь греха,
        Кукушка хвалит Петуха?
        За то, что хвалит он Кукушку.
   В другой басне И. А. Крылова «Кукушка и Орел» тоже пение кукушки явно проигрывает с соловьиным:
        Кукушку соловьем честить я мог заставить,
        Но сделать соловьем кукушку я не мог.
    Или пословица: «За кукушку бьют в макушку». Под кукушкой подразумевается болтовня, пустословие, глупое, неуместное слово. В другой пословице «Променять кукушку на ястреба», т.е. негодное на худшее, образ кукушки тоже отрицателен. Эвенкийская писательница предлагает читателю взглянуть на эту птицу глазами своего народа. Кукушка, по представлению эвенков, птица со своим жребием. «Шаманская она птица, небесная». Кроме заботы о том, чтобы вывести кукушечье племя, она должна славить расцвет жизни, чтобы «ни на минутку никто не забывал, что лето короткое, что нужно успеть сделать свои главные дела. Что жизнь каждого - короткий миг». Маленький Оксета говорит, что кукушка работает артисткой, она заботится о человеческой душе, напоминает людям о великой сути жизни. Разговор о предназначении кукушки заставляет главного героя повести задуматься о своей жизни, о судьбах не только своих земляков, но и всего человечества, нарушающего естественные законы природы, что ведет к экологическим катастрофам.
    Красоту, чистоту и счастье символизируют у народа саха белые стерхи. С ними сравнивают писатели якутских красавиц: «Распахнув узорчатую дверь левой могол-урасы, первыми вышли восемь юных красавиц, нежных, словно стерхи, в белоснежных нарядах» /39, 11/. О дочери Тыгына Дархана Тесани Далан пишет, что «она будто белый стерх, вот-вот готовый взлететь в небо» /39, 231/.
    Вероятно, у каждого народа существуют свои поверья и легенды о счастье. Одни связывают поиски с волшебным камнем, другие с аленьким цветком. У казахов, например, есть легенда про Кыдыра. Слово «кыдыр» переводится как «гуляй», «странствуй». Герой казахского предания Кыдыр странствует. Его задача побывать рядом с человеком незаметно, тайно. Отметит человек, опознает Кыдыра - будет иметь возможность спросить у него совета, который сделает человека счастливым. Но в необъятных казахских степях столкнуться с Кыдыром также непросто, как увидеть танец стерхов. А, как известно, якуты верят, что человек, увидевший белого танцующего журавля, будет всегда счастлив. Об этом и строки Ивана Гоголева:
        ...Тревожна вешняя пора,
        Над миром кружат войны,
        Но вы, семь вестников добра,
        Высоких чувств достойны.
        Когда мне говорят о зле
        На этом белом свете,
        Я вижу: стая журавлей
        Танцует на рассвете /34/.
    Для творчества И. Гоголева характерна тяга к народным мотивам. Например, только в трилогии писатель воспроизводит легенду о красавице Кыталык Куо, предание о камне Сата, рассказ о белой удаганке Джырылаане и белом шамане Эргисе, а также повествует об истории многих обычаев. Как заметил И. Спиридонов, «в самых различных художественных произведениях - в стихах, поэмах, пьесах, в прозе, публицистике - мы наблюдаем эту неразрывную связь талантливого писателя с творчеством народа. Уже сама образная система его произведений насыщена фольклорными образами, сравнениями» /150/. При этом фольклорный материал служит не просто украшением и не столько дан с познавательной целью, сколько для раскрытия характеров героев, передачи их внутреннего состояния. Слова Л. Якименко о творчестве Ч. Айтматова: «Миф в его произведениях не возвращает к истокам, он проясняет настоящее мудростью, нравственным опытом поколений» /179, 245/ мы полагаем можно совершенно справедливо отнести и к романам И. Гоголева. Сюжет последнего романа «Третий глаз», оставленный нам в наследство, тоже основан на предании о судьбе шаманки Кыраһа. «Благодаря «третьему глазу» Кыраһа обретает возможность проникнуть в потаенную жизнь природы, умение слышать и понимать голоса птиц и растений, видеть связь времен как единый поток жизни в космическом пространстве» /100/.
    Журавль черный и белый используется писателем и для образотворчества. Например, на журавля из-за голенастых ног, тонкой шеи и длинного носа похож Кысылга.
    С. Данилов сравнивает короткое северное лето со взмахом журавлиных, гусиных крыльев /42, 32, 418/. У героев Николая Мординова журавлиные ноги /98, 127/ и журавлиные шаги /97, 254/. А Далан, следуя традициям фольклора, сравнивает с журавлями юношей: «Растворив расшитую дверь правой могол-урасы, вышли затем девять удалых парней стройных, как журавли...» /39, 11/.
    И. Гоголев в своей трилогии для образотворчества использует гуся. Эта птица, хотя и не считается у народа саха «благословенной», но часто упоминается в песнях и сказках. Сходство с гусем обнаруживается у людей во внешности: «грудь колесом, как у гуся» /33, 330/, в манерах: «голова вскинута гордо, как у гусака» /33, 5, 12/. Дважды в романе встречается уподобление гусю больших домов. В первом случае дом губернатора на фоне других строений «точно гусь-гуменник, что по ошибке оказался в стае мелких птах» /33, 291/, во втором - дом богача Сургулина среди «невзрачных юртенок напоминал жирного гуся в стае неказистых чирков» /33, 325/.
    В отличие от гусей лебедя народ саха почитает, как воплощение богини плодородия, покровительницы якутов - Аисыт. Писатели применяют образ лебедя при описании рассвета. У Болота Боотура «солнце, подобно лебедю, выплыло из-за горы» /8, 334/, у Николая Мординова «словно вереница белых лебедей, появились на восточном крае неба легкие и широкие взмахи рассвета» /97, 132/. Белоснежной лебедью облегает дальние края якутской земли шаманка Дыгый /98, 414/. Георгии Гачев рассматривает Лебедь и Орла с точки зрения национальной образности русской поэзии в стихотворении Ф. Тютчева «Лебедь». Он пишет: «Орел - птица божьего гнева: перунов, грома и молнии. Лебедь - милости. И звучность имени «Лебедь» - насквозь родная...» /27, 235/. Необходимо заметить, что, как указывал Ю. Н. Тынянов, «сопоставление (символического) орла с лебедем было излюбленным в европейской поэзии, причем в этом символическом состязании побеждал орел. У Тютчева победа за лебедем» /Юрий Тынянов. Архаисты и новаторы. «Прибой», 192дь, с.363-364/.
    Главным предметом якутского птичьего промысла являются утки, отсюда, например, выражение: «перестрелять, как уток» /37, 310; 98, 385/. Используются разные виды уток. К примеру, «у старухи глаза круглые и желтые, как у утки-нырка» /35, 38/ или «Ты что, как утка-сокун...» /41, 615/. Образ утки обычно применяется для описания отрицательных качеств человека. Так, обращение «утиное сердце» адресовано трусливому человеку /33, 160; 37, 21, 101/.
    Хотя чайка народом саха тоже почиталась как шаманская птица, но в образотворчестве якутских писателей она встречается редко. А вот в произведении С. Курилова «Ханидо и Халерха» видим противоположную картину. По наблюдениям исследователя юкагирского романа В. Б. Окороковой, из птиц «чайка» наиболее часто применяется в сравнениях и в речи героев. В разговоре: «Чайке с орлом хорошо бы, конечно, вместе летать». В сравнениях: «Разговорчивая «невеста» вдруг встрепенулась, как чайка на воде», «Догор, не будем больше бросаться словами, как криками голодные чайки...», «Мысли его метались, как стая чаек, попавших в тордох...» (у Николая Мординова: «Живем мы тут словно чайки в хотоне...») /98, 29/. И у Семена Курилова, и у Николая Мординова в последних сравнениях присутствует жилье (тордох и хотон), а птице нужна воля, отсюда передается состояние тяжести, несвободы.
    Особое место занимает в национальном восприятии северных народов розовая чайка - птица из Красной книги. Образ птицы, в чьем оперении белый снег сливается с солнечным лучом, служит символом северной природы - такой прекрасной, жизнестойкой и в то же время такой беззащитной.
    Впервые розовую чайку открыл исследователь англичанин Росс в 1823 году. Сразу же несколько экспедиций отправились на поиски необычной птицы.
    В 1905 году русский ученый Бутурлин обнаружил гнездовье розовой чайки в якутской тундре в дельте реки Колымы. Стало известно, что странная птица улетает зимовать не на юг, а на Север, но жизнь ее в зимние месяцы скрыта во мраке полярной ночи. В Арктике человек считает себя счастливым, если хоть раз в жизни увидит розовую чайку.
    Легенду о происхождении розовой чайки передает казахский писатель Каллубек Турсункулов: «Жила-была девушка - якутка. Она была стройна и красива. Полюбила одного парня. Парень тоже полюбил ее. По якутскому обычаю парень сделал своей любимой кольцо из дерева. Но этой любви не суждено было счастье. Родители девушки решили выдать ее за другого. Узнав об этом, девушка с горя бросилась в озеро и... превратилась в розовую чайку, а темное кольцо украсило ее шею...» /159, 120/.
    Вообще для писателей-северян характерно обращение к фольклору. На рубеже 50-60-х годов путь некоторых авторов в литературу начался со сбора легенд и песен, а позднее фольклорные сюжеты стали основой целого ряда произведений. Свое позднее обращение к фольклору Юрий Рытхэу в одном из интервью объяснил так: «Когда я начинал писать, то считал, что современная литература должна пользоваться только современными средствами. Поэтому я был против использования фольклорных форм в изображении сегодняшней жизни. В ранних своих произведениях я не очень-то охотно обращался к фольклору. Когда я и мои сверстники - северяне входили в литературу, нас поразило все многоцветье русской и мировой литературы. И был такой момент, когда мы растерялись. Собственные слова, краски, образы нам показались очень уж привычными на фоне имевшегося в литературе богатства. Однако с годами осознали ценность и уникальность языков малых народов Севера - как поняли и то, что пренебрежение к родному языку и фольклору - результат определенной нашей ограниченности» /112, 115/. Органичное вплетение фольклора в содержание книг Галины Кэптукэ и его многофункциональность подчеркивает и Ю. Хазанкович: «С помощью фольклора Галина Кэптукэ не только тонко преподносит особенности восприятия мира персонажами, но и раскрывает психологию героев»/170, 89/.
    У всех народов есть представление о том, что человек, уйдя из жизни, возвращается к матери-природе. «По преданию хантов и манси, он может превратиться в дерево, камень, стать травой или цветком, по представлению других народов - чайкой или журавлем...» /119, 232/.Отголоски данных представлений мы находим в современной литературе. Например, в знаменитых «Журавлях» Р. Гамзатова и в легенде о черном стерхе, переданной Иваном Гоголевым.
    Если, как говорилось выше, в хороводном танце эвенки подражают стерхам, то у эскимосов известен древний танец чайки. Главным героем повести чукотского писателя Юрия Рытхэу «Полярный круг» стал артист ансамбля народного танца Нутетеин. Автор описывает не только исполнение танца чайки, но и впечатление, которое он производит на зрителей, объясняет причины, по которым движения и язык жестов танцора были понятны всем, сидящим в зале, а среди зрителей находились не только пастухи-оленеводы, но и горняки, геологи, строители атомной станции. Танец оказался близок людям, потому что несмотря на всю условность, был рожден самой жизнью. Нутетеин через образ чайки передал то, что приходилось испытывать жителям на берегу моря: противостояние жестоким ветрам, ураганам, преодоление опасностей и достижение желанного берега, на котором ждут родные.
    В спектакль «Ханидо и Халерха», поставленный по роману С. Курилова режиссером А. Борисовым, тоже введен танец, который позволил раскрыть нелегкие будни юкагирского стойбища. Вот как отозвался о постановке Г. Бирюков: «И еще одна грань жизни: скорбное шествие к погосту, неожиданно завершившееся танцем женщин, чьи руки напоминают крылья птиц, горестные, тоскливые, переполненные чувством, которое не выразить словами» /7/.
    В произведениях якутских писателей большое внимание уделяется ворону. Образ этой птицы получил неоднозначную оценку. В национальном мировосприятии саха закрепилось представление о вороне (суор), как о младшем сыне Улуу Тойона, он наушничает ему о якутах. Способность ворона издавать различные звуки якуты приняли как способность понимать человеческую речь. Ворон крадет добычу охотников с самострелов, поэтому его убивают и вешают за ножку на дереве, чтобы остальные вороны видели и знали, что за воровство будут наказаны. Вот как, например, относится к ворону главный герой повести Николая Мординова «Беда» Николай Тогойкин: «Ох, этот проклятый вор! Кровный враг Николая с самого детства! Старые охотники, опутанные суевериями, боялись этих птиц... А Николай, бывало, сбивал их влет, только перья разлетались». В романе «Глухой Вилюй» Далан передает устами старухи Хаттыаны следующую версию о происхождении ворона: в старину ворон был сыном духа Хара Сылгылаха, который находится на небесах, но за жадность Племена Верхнего Мира превратили его в черную птицу и сбросили на землю. «Якуты тоже ненавидели ворона, однако, побаивались его отца Хара Сылгылаха, не трогали» /37, 265/.
    Представление народа саха о вороне, как о шаманской птице, дано и И. Гоголевым в романе «Черный стерх». Кысылга, стремящийся стать великим шаманом, приручил вороненка, дав ему кличку Тураах, что и означало «ворона». Люди считали, что это «абаасы» Кысылги и не обижали птицу.
    Охотник Пларгун (В. Санги «Ложный гон») тоже воспринимает ворону, как птицу, способную накликать беду или неудачу. И пока она не успела ничего «накаркать», он убивает ее.
    В произведении Н. Лугинова «Баллада о Черном Вороне» ворон дан иным. Это мудрая птица, которую тревожит будущее, судьба родной тайги и земли.
    В образотворчестве с крылом ворона сравниваются черные волосы /35, 70; 42, 373/, на ворона похожи обликом шаманы /35, 62; 39, 53/, речь испугавшегося человека: «Тэллярис заклекотал, как ворона с лягушкой в клюве...» /33, 216/.
    В творчестве якутских писателей Далана, С. Данилова, Н. Мординова для создания образов используется сокол. У Далана в романе «Глухой Вилюй» сокол, ворон выступают как тотемы двух племен. Сокол - племени Тонг Биисов, ворон - племени Туматов. В сравнительной характеристике положительным выступает сокол: «Ворон - нехорошая птица. Он питается падалью, а если найдет слабую беззащитную тварь, то сначала выклевывает ей, живой, глаза, а потом и всю глотает... А вот сокол - не таков. Он честный охотник, верит в свою силу и быстрые крылья...» /37, 57/.
    Образ сокола применяется при описании героев, которых отличают смелость и положительные качества: «Мои храбрые ястребы и сильные соколы!» /39, 340/, «...Экий сокол в родное гнездо вернулся!» (о Сергее Аласове) /41, 387/, «...Соколом он был среди людей!» (о первом председателе колхоза) /39, 490/, «красный сокол» (о Никитке Ляглярине) /98, 368/. Влюбленная женщина, разочаровавшись в трусливом избраннике, говорит ему: «...Одно обидно: думала, что сокол ты. А ты, Авксен мой, всего только белкой летягой оказался...» /41, 525/. Аналогичное сравнение находим в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». Грушенька кричит польскому пану: «...Разве он был такой?... Тот был сокол, а это селезень...» /47, 121/. В произведении В. Я. Шишкова «Угрюм - река» Анфиса Козырева, мечтая о Прохоре Громове, тоже сравнивает его с соколом: «Сокол! Сокол! ... Кровью своей опою тебя...» /174, 148/. Идею подвига, возвышенного и облагораживающего, вложил и Максим Горький в свою знаменитую «Песнь о Соколе». В ней Сокол - олицетворение борца. В образе Сокола Горький воспевает «безумство храбрых».
    В романе «Весенняя пора» Н. Мординов описывает игру детей в «сокола» и «уток». Условия игры, большой интерес, проявленный к ней детьми («в игре смешались и богатые, и бедные») передают национальное мировосприятие природы, особое отношение к этим птицам. Миф о «разорителе гнезда» включен в роман С. Курилова «Ханидо и Халерха». Знакомя читателя с внешностью «кривоглазого» шамана Сайрэ в начале романа, автор объясняет причину, по которой он стал таким. Позже Сайрэ сам рассказывает Мельгайвачу о том, как он получил вдохновение. С этой целью Сайрэ полез по крутой едоме с намерением разорить гнездо сокола. Но птица жестоко избила его и в результате «в голове, внутри наступило какое-то прояснение». По мнению В. Б. Окороковой этот миф использован С. Куриловым «как шаманская легенда, говорящая о том, что Сайрэ шаман по предназначению и по указу сверху» /117, 46/.
    В творчестве Галины Кэптукэ образ птицы занимает особое место. Мы уже упоминали повесть «Рэкет по-тунгусски», описывая отношение народов Севера к кукушке. Но в своих произведениях эвенкийская писательница передает отношение эвенков и к другим птицам. Сцена приветствия летящих гусей играет важную роль в идейном смысле повести. Маленький Оксета бросает соль вослед гусям и произносит слова благословения, передаваемые из поколения в поколение. Приветственные слова никто не заучивал специально, они доходят от родителей к детям, от старших к младшим естественно, без усилий. Но чтобы их не позабыть, необходимо жить на родной земле.
    С помощью аллегорического сна, который увидел Анатолий, писательница иносказательно показывает годы, когда оленных эвенков насильно сгоняли в колхоз. Без учета природных условий, без учета национальных традиций писались директивы, обязательные для исполнения. На суде, который снится герою, разбирают дело кряквы. Она нарушила приказ, который предписывал ей вести оседлый образ жизни и потому стала «врагом всему птичьему народу». Голова человека, обвиняющего птицу «была совершенно без мозга». Суд выносит самое простейшее решение. Для того, чтобы перелетные птицы не улетали, надо переломать им крылья или всех подстричь. Над тем, к какому печальному итогу привела подобная «стрижка», герои Г. Кэптукэ не просто задумываются, а стараются активно противостоять разрушительному процессу, чтобы остановить его.
    Сравнение нередко строится, как было сказано выше, при помощи параллелизма, когда одно явление или предмет сопоставляется с другим: «Старший мальчик с продолговатой, как воронье яйцо, головой» /35, 59/, о фарфоровых чашках: «Такие тонкие, будто скорлупа от утиного яйца» /8, 118/, «родимое пятно размером с яичко дрозда» /35, 38/.
    Образы птиц находим в эпитетах: «Легка охотничья дошка из темного пыжика, развеваются полы, отороченные белым мехом. Не полы - крылья» /8, 19/, «Бедная пуночка, запутавшаяся в силках - сердце Чаары» /42, 408/, «ястребиные глаза» /98, 326/. Они встречаются и в иронии: «Джэргэ теперь не тот... Пооблиняли перышки, обвисли крылья» /8, 333/, «Тощая, прямая, громогласная, она чем-то напоминала старого петуха» /98, 170/, «Храбрая сова!.. Эх проверить бы вашу храбрость на деле!..» /98, 304/. С их помощью построена гипербола: «Это был замечательный юноша - сильный, как конь и быстрый, как летящий стриж» /39, 69/. Образы птиц применяются и в лилоте. К примеру: «На безмолвном белом просторе трепетал и метался маленький огонек, величиной с тетерку...» /135, 86/.
    Названия птиц часто встречаются в обращениях: «Птенчик, птенчики мои» /41, 170; 42, 53/, в мыслях и разговоре с любимыми и дорогими людьми: «синичка моя» /33, 271/, «жаворонок звонкоголосый» /33, 271/, «ласточка моя» /41, 404/.
    В произведении Ю. Рытхэу «птичьим разговором» называют местные жители телеграф, а значки на телеграфной ленте напоминают им «птичий след».
    Таким образом, своеобразная «птичья» образность играет важную роль в поэтике произведений писателей Севера. Наряду с сравнениями, в текстах широко используются для передачи идейного замысла сказки, легенды, предания о птицах.
    Наиболее весомую роль в образотворчестве, несомненно, выполняют животные. Из домашних это конь, бык, корова, олень.
    Образ коня. В первой главе мы подробно останавливались на том, какое место занимало коневодство в жизни якутов. Культ коня, его идеализация прослеживаются в фольклоре и в верованиях народов Северного Кавказа и Сибири. В фольклоре конь - помощник героя, наделен даром речи, он предупреждает своего хозяина об опасностях и тем самым выручает его в трудных ситуациях. Например, образ коня в поэзии башкирского писателя Мустая Карима многофункционален. С него начинаются десятки разнообразных ассоциативных линий. «Можно проследить спад романтических и усиление реалистических тенденций поэта, когда с крылатого скакуна лирический герой пересаживается на колхозного коня. И в то же время нигде не нарушена святость этого образа, нигде не уменьшено уважение к коню, которого так возвеличил и облагородил башкирский народ» /119, 9/. Отличие верований народа саха состоит в том, что якуты считали лошадей животными небесного происхождения, имевшими свое божество Джесегей. В якутском олонхо конь обладает «золотыми крыльями», он описывается фантастическими, сказочными красками. В. Т. Петров полагает: «То, что в пантеоне добрых духов у якутов сохранилось божество, дарующее, по их образно-мифологическим представлениям, людям коня, уже одно это подтверждает мысль об устойчивости архетипа образа коня» /121, 139/. Исследователь фольклорных традиций приходит к выводу, что эмоционально окрашенный символический образ коня дает возможность писателям найти необходимую тональность произведения, и в младописьменных литературах это проявляется прежде всего в поэзии. Рассмотренные нами тексты подтверждают отмеченную Петровым В.Т. особенность использования образа коня и для прозы.
    С ретивым (необъезженным) конем чаще сравнивается образ действия: шаман перебирает ногами, как ретивый конь /98, 421/, самолет, потерявший управление, похож на невыезженного коня /97, 58/, бубен вздрагивает, как необъезженный конь /35, 99/, «замыслы рвутся вперед, что застоявшиеся иноходцы» /39, 18/.
    В сравнениях с жеребенком обычно при существительном «жеребенок» присутствует прилагательное. Например, три громадных мыса вокруг озера напоминают «молодых жеребцов с опущенными головами» /35, 13/, солнце поднимается веселым жеребенком /33, 15/, человек, которого мучает бессонница, «всю ночь проворочался новорожденным жеребенком на жесткой кровати» /41, 61/, «как заарканенного жеребенка хозяин с хозяйкой» тащат Кычу /41, 72/, «темперамент как у табунного жеребца» /42, 15/, человек должен быть свободен, «как дикий, необъезженный жеребец» /39, 75/.
    Некоторые высказывания звучат как афоризмы: «Объезжают даже самых норовистых лошадей, смиряется даже самый строптивый человек» /35, 130/.
    Состояние озноба передается через сравнение с лошадью (конем), напившейся из проруби (ледяной воды) /39, 253; 41, 192; 42, 329/.
     Орудия в сумраке напоминают пасущихся лошадей /98, 451/, плот подпрыгивает, «словно необъезженная лошадь» /97, 240/, женщина тяжело дышит, как загнанная лошадь /35, 50/, светила вокруг Полярной звезды носятся, как «лошади, привязанные арканами» /39, 148/.
    Н. Мординов в повести «Беда» и И. Гоголев в романе «Черный стерх» используют в сравнениях конскую гриву. Герой Н. Мординова уподобляет «гриве молодого рысистого коня» молоденькие лиственницы, выросшие вдоль распадка /97, 73-74, 178/. Сравнение леса с гривой лошади характерно для олонхо /177, 204/. Языки пламени трепещут «точно грива годовалого стригуна» /97, 152/, «как ухо встревоженного жеребенка» /90, 159/. И. Гоголев вводит образы «золотой гривы» /35, 13/, «огненной гривы» для описания не только огня, но и сравнивает с ней волосы: «А волосы заметались по плечам, как конская грива на ветру» /35, 62/.
    Храп человека схож с фырканьем лошади /97, 88/ и с храпом жеребца /41, 10/, удача по размеру «с голову коня-шестилетки» /37, 38/, а вольные боотуры подобны хвосту резвого коня /37, 128/.
    «Копытцами» называют каблучки Н. Мординов и С. Данилов. Очень ярко передает национальную ментальность якутское выражение «мое копыто», означающее «достойный наследник», введенное С. Даниловым в романе «Красавица Амга»: «Одна надежда, что сынок весь в меня, мое копыто, обойдет насторожку», - думает Аргылов о Валерии /41, 9/. Примечателен тот факт, что и сюжет романа «Бьется сердце» С. Данилов в авторской речи уподобляет нетерпеливому коню, который торопится рассказать о событиях, происходящих с главным героем Сергеем Аласовым. Но писатель, как бы успокаивая животное, говорит: «Пусть сюжет еще постучит копытом и погрызет удила, а автор все-таки заглянет на минутку к Саргылане» /41, 389/.
    Удачное использование образа коня проявляется и в уподоблении себя коню героями произведений: «...а я парень-молодец, разудалый жеребец!» /98, 208/ или «Я, старый конь...» /41, 513/ еще раз подтверждает особую роль животного в космологических представлениях народа саха. В иерархии домашних животных конь твердо занимает первое место.
    У якутов-скотоводов сохраняется теплое отношение и к коровам, как к кормилицам и поилицам. В произведениях якутских писателей есть описание и обрядов, посвященных богине - покровительнице рогатого скота.
    Кроме этого, известны обряды освящения молодой коровы-первотелки, благословения быка-производителя. Убой старой скотины - пороза, кобылы и коровы сопровождался некоторыми обрядами.
    Самое тяжелое время для трудового народа - зиму народ саха олицетворяет в виде белого с голубыми глазами быка, у которого громадные рога и ледяное дыхание. Постепенно под звонкий клекот прилетевшего с юга орла у быка ломаются рога, а к весне отваливается голова. Существует версия, что мороз и зима ассоциируются у народа саха с быком под впечатлением от ископаемого мамонта, которого считали «водяным быком».
    Согласно мифу-сказке зима стала длиннее лета по воле быка, который «пожелал, чтобы зима была длиннее, так как у него летом мокнет нос». В романе «Весенняя пора» Н. Мординова эту сказку повествует бабушка Дарья. Когда перед сном она просит своего сына загнать быка в хотон, тот отвечает злобно: «Пусть постоит, небось свежее у него в носу станет! Это ведь из-за него, дурака, зима стала длиннее».
    В старину якуты почитали рогатый скот меньше, чем лошадей, потому что полагали, что лошади спущены божествами с неба, а покровительница рогатого скота живет на земле на востоке, а первые коровы вылезли из воды, были пойманы и приручены ими.
    Часто авторы характеризуют героев через отношение к животным, в частности, к коровам и быкам. Достаточно вспомнить обращение семьи Лягляриных с единственной коровой Чернушкой и к бычкам, как к своему, так и чужому /98/, жалость и желание десятиклассников помочь голодающим животным передает сцена на ферме в Чаране. Как поэтически описывает С. Данилов возникшее в душе Лиры Пестряковой чувство ответственности: «Погодите, буренки, не ревите. Я всего на минуту себе передышку позволила, прости меня, телочка-звездочка, умаялась твоя Лира» /41, 513/. Ради спасения животных не пожалел жизни председатель совета Лэгэнтэй Кымов /41/, спасая из огня бычка, получает ожоги Чаара /42/. Совсем по-другому ведет себя глупый и ленивый Лука Губастый. Впервые он появляется в романс с горящими глазами, хлеща кнутом рыжую телку. «Телка медленно опускается на колени и валится на бок. Она пытается подняться, но только вытягивает шею и медленно мычит» /98, 12/. Также жестоко Лука будет поступать и с людьми. Желание иметь на своем подворье кормилицу, заботиться о ней особенно свойственно женщинам. Тяжело переживает Хобороос потерю телушки Хатынгай, которая ни за что не пожелала следовать за хозяйкой. Зато какой радостью наполняется ее сердце при виде коровы, подаренной ей доброй старушкой Огдоччуей. «И глаза ее вспыхнули ярким неземным светом, словно случилось такое радостное, такое светлое, что никогда еще не происходило на грешной и страдающей земле.» /33, 413/. Страшной картиной гибели коней в запертой юрте (роман И. Гоголева «Последнее камлание») автор показывает, что несмотря на благородное желание Ильи отомстить писарю Сидорке, такой поступок не может быть оправдан, бесчеловечно наказывать животных за проступки людей.
    Образ коровы используется авторами для описания поведения людей: «разбушевались, как двухтравные телки» /37, 91/; «люди разбегаются, точно коровы, покусанные оводами» /39, 403/; «То-то вы с Судовым, услыхав про красных, хвосты подняли да в лес подались, как коровы в жару!» /98, 290/; «Роман Егоров, ты все ерзаешь на месте, как корова перед отелом!» /98, 417/.
    Говоря об образе быка в фольклоре народов Сибири, В. Т. Петров делает заключение, что интерпретация его далеко не однозначна. В ранних мифологических воззрениях гуннов и ряда тюркских племен бык выступает как помощник и покровитель своего племени, иногда он ассоциировался с источником жизни - водой и символизировал плодородие. В якутском фольклоре, как было уже отмечено нами, бык олицетворяет зиму и мороз. Г. У. Эргис полагает, что бык зимы - существо вредное, поэтому он связывается с представлениями о злых существах. «В олонхо чудовища абааһы живут в нижнем мире, откуда они выезжают на быках и появляются обычно с севера...» /177, 123/.
    Образы мифических быков используются в современной поэзии для выполнения различных смысловых задач. Например, алтайского поэта Б. Укачина привлекла мифическая функция быка как защитника человека:
        Мой народ!
        Я хочу быть конем
        Иль молчим быком,
                               может быть,
        Чтоб тебе безотказным трудом
        До конца своей жизни служить /160, 279/.
    В поэзии зачинателя якутской литературы А. Е. Кулаковского, например, в поэмах «Наступление лета» и в «Дарах реки» отразились черты древнего анимизма. В частности, в обеих поэмах фигурирует мифический бык /«дьыл оҕуһа»/, олицетворяющий в представлении якутов морозную зиму» /14, 42/.
    Интересно, что схожее сравнение мы находим в творчестве Н. Мординова: «И тут же как-то смешно вдруг проблеял в ответ по-телячьи: «Мэ-э-э!» - подходивший к пристани пароходик-крошка «Красный» /98, 524/. Используя прием лилоты, автор описывает гудки двух пароходов, но в данном случае, на наш взгляд, допущена неточность в переводе. Глагол «блеять» относится к овцам и козам, а здесь уместнее было бы перевести как «промычал».
    Образ быка, как национальная художественная традиция, присутствует и в творчестве якутских поэтов, пишущих на русском языке. С черным быком ассоциируется судьба в стихотворении А. Михайлова «Баллада о мужчине»:
        Надвигается на человека
                                   черным быком Судьба.
        Тяжела она,
                       неизбежна она, беспросветна /89, 8/.
    Если у А. Михайлова бык, по выражению Г. У. Эргиса, «существо вредное», то в стихотворении С. Осипова «Бык» он получает иную интерпретацию:
        Якут, окутанный туманом,
        Где дым расгаял с балаганом,
        Ведет быка морозным ханом,
        И дровни нехотя скрипят...
        Его душа не стекловата,
        Не слой слюды, не вес карата, -
        В нем зрит тайга меньшего брата,
        И благодарен брату брат /118, 7/.
    У Софрона Осипова бык показан как помощник человека. «Но в лирических ретроспекциях все-таки не размываются социальные и духовные критерии национального мировосприятия» /85, 77/.
    Образ быка используется прозаиками для описания внешности: «широкая спина его, как бы не выдержав тяжелой лобастой головы, была согбенна, что делало его похожим на старого бычка» /39, 39/, «Он так усердствовал, что у него даже уши шевелились, и очень походил в это время на пьющего из проруби молодого бычка...» /98, 518/. Или волосы кудрявятся, «как челка бычка» /8, 221/, глаза выпуклые «как у быка на водопое» /37, 127/. О характере: грубый, «как немятая бычья кожа» /41, 7/, «упряма, как теленок» /98, 204/. Образ быка широко используется для передачи образа действия: «выбрался неуклюже, как бык» /98, 122/, «постоял, как бык перед боем» /98, 187/, «парни, словно четырехтравные быки, начали наступать друг на друга» /39, 46/, «вздыхает, как бык после ожесточенной схватки» /97, 118/, «уперся, как бык» /42, 35/.
    Данный образ применяется и при описании природы. Например, И. Гоголев сравнивает озеро с «грустным глазом осиротевшего теленка» /35, 3; 33, 67/. Гора Харабай подпирает облака «мощным загривком быка-пороза» /33, 56/. Высохшая трава слежалась, «как шерсть на лбу быка» /98, 134/.
    В романе Далана «Тревожный век Тыгына» встречается такой троп: «грозное имя прогремело по всем путям-дорогам, подобно зычному реву быка-пороза» /39, 20/.
    Таким образом, можно сказать, что традиционные образы, в частности, быка устойчивы и сохраняются в художественной литературе, но под влиянием новой действительности некоторые особенности этого образа переосмысливаются и получают иную интерпретацию, приближенную к современности.
    Если из животных в образотворчестве якутских поэтов широко используется конь, то в юкагирской, эвенской, эвенкийской, чукотской литературах исключительно активно употребляется олень. Рассматривая национальное видение мира эвенов, Н. Н. Тобуроков приводит строки из стихотворении Андрея Кривошапкина:
        Пускай же мой певучий древний говор
        Сливается с другими языками,
        Пускай живут эвены, не скудея,
        И звон рогов оленьих умножают.
    «Последняя строка, - отмечает исследователь творчества А. Кривошапкина, - говорит о многом. Эвен, давно живущий вдалеке от родных мест, даже в Москве, в своем национальном видении мира будущее родного народа все равно связывает с оленеводством» /158, 41/.
    Олень в образотворчестве якутских писателей встречается в произведениях Болота Боотура, Далана, С. Данилова. В романе Болота Боотура «Весенние заморозки», повествующем об эвенах, автор сравнивает высокую изгородь с оленьим коралом /8, 55/, Анича в критической ситуации напоминает себе оленя-манщика, которого привязали среди поляны /8, 67/, красотка Аленчик схожа с важенкой перед стадом молодых самцов-рогачей /8, 157/, черный валун кажется оленем, пригревшимся на солнышке /8, 256/.
    Далан в романе «Глухой Вилюй» применяет образ оленя для описания природы, внешности и поведения героев: речка извивается причудливо, как оленьи кишки /37, 5/, в гиперболе, повествующей о количестве племен в низовье Оленька: «...и счесть их было так же трудно, как шерстинки на шкуре белого оленя» /37, 6/, тучи с рваными краями напоминают клочья шерсти на брюхе линяющего оленя /37, 55/, у брата Ньырбачаан «грустные, как у оленя» глаза /37, 67/, туматы, переплывающие речки, держат над головой луки, что делает их похожими издали на стадо рогатых оленей /37, 122/.
    С. Данилов в «Сказании о Джэнкире» передает быстроту бега Чаары и Максима, уподобляя их олененку-тугуту (тугут - олененок до года) или полярному оленю /42, 30, 187, 206/.
    В произведениях А. Кривошапкина встречаются не только сравнения, но и переданы мифы, например, о золотом олене или поверье о северном сиянии. Если юкагиры считают, что северное сияние - это великое множество костров, зажженных юкагирами, то эвены видят в нем отсвет белоснежного оленя Гелтаня. Богач Бэлгур, как описывается в сказке, решил отобрать его у бедных, применив силу, но когда он попробовал заарканить оленя, тот взлетел в небо, оставив след в виде полярного сияния, а сам жадный Бэлгур превратился в камень. «Здесь не только мифологическое объяснение явлений природы, но и образно переданный моральный кодекс эвенов - не будь жадным, не обижай других» /158, 43/. В романе «Берег судьбы» А. Кривошапкина, также как и в произведении С. Курилова, олень считается основным мерилом достатка. Вот как объясняется почему Байдычан не мог претендовать на роль главного вожака родов: «поскольку были люди оленней его». Примечательна в данном контексте сравнительная форма прилагательного, образованная от относительного прилагательного «олений», но очень точно передающая положение в иерархии власти в зависимости от количества поголовья оленей. Писатель, говоря об отношении эвенов к Байдычану, передает и особенности этнопсихологии. Это уважение к человеку не только из-за богатства, но и за физическую силу, умение действовать в сложной обстановке. Поэтому сородичи сгруппировались вокруг Байдычана, видя в нем заступника и опору в случае беды.
    Национальное видение эвенского мира проявляется и в мыслях Нэге о своих детях, которых он уподобляет оленям: «Омчэни тоже, как явкан, становится» (явкан - двухлетний олень-самец). Или о младших: «Гиго и Око, мои сонгачаны - оленята».
    В романс С. Курилова, согласно работе В. Б. Окороковой, олень занимает в образотворчестве ведущее место. Красивый якутский шаман Токио похож на «дикого строптивого оленя», Тиненеут напоминает «двухлетнюю важенку». «Сайрэ заснул, как застреленный старый олень», во время камлания шаман «как прирезанный олень» дрыгает ногой в воздухе. Встречаются сравнения с органами оленя: «старуха со сморщенным, как почерневшие оленьи мозги, лицом», или: «Ноги-то вон у той, кривые, как оленьи рога!» Оленю противопоставлен конь, который северянам неизвестен, а потому страшен. У некрасивой шаманки Тачаны «длинная лошадиная голова». Во время соревнования среди женщин за иголку толпа гогочет, «как табун лошадей». Человек, кивающий во время приветствия головой, северянином воспринимается как ненормальный: «недоставало еще, чтобы человек кивал головой, как лошадь».
    Восприятие лошадей эвенами показывает Болот Боотур в романе «Весенние заморозки». Оленя и коня противопоставляет в повести «Имеющая свое имя, Джелтула-река» Галина Кэптукэ. В «Рэкете по-тунгусски» сопоставление идет более широко, можно сказать, сравнивается цивилизация и традиционный образ жизни эвенков: олень и свинья, песни индийские и эвенкийские: «...вместо своих песен поем индийские, вместо оленей свиней приходится держать»; национальная одежда и «рукавицы из какого-то кожзаменителя, тут же застывающего на морозе»; сушеное мясо кукуру и эвенкийские лепешки, с одной стороны, и конфеты с сахаром, с другой. Но сопоставляет писательница вовсе не с целью выяснения, что лучше, а для того, чтобы найти из создавшегося положения выход, такую возможность, чтобы технический прогресс не мешал, а помогал жить эвенкам.
    В произведениях якутских писателей часто присутствует собака. Как указывалось в первой главе, якуты полагали, что у кошки и собаки нет души, которая присутствует у человека и у домашнего скота. Поэтому было распространено оскорбление собакой. Отражение подобного представления находим и в поэтике. С собакой (псом) сравниваются герои, характеризующиеся отрицательно. Например, в романе Н. Мординова: «Тойоны - Иван Сыгаев, Федор Вевелов, Павел Семенов и Егоровы. Все они собаки...» /98, 42/ или Судов напоминает большую злую собаку /98, 331/. У Болота Боотура Джэргэ облизывается, как голодная собака на сало /8, 79/. У С. Данилова Валерий Аргылов продрог, как собака, грызшая замерзший тар /41, 24/, в другом месте о нем же: «вошел вялой, шаркающей походкой побитого пса» /41, 103/. В романе «Бьется сердце» вынюхивающую собаку напоминает Кылбанов /41, 593/.
    С щенками, наоборот, сравниваются спящие ребятишки /98, 90; 39, 393/, вступающий в схватку Никита Ляглярин «бросается на великана, как щенок на вола» /98, 395/, скитающаяся Ньырбачаан трясется от холода, «как щенок, напившийся ледяного кислого молока» /37, 145/.
    Реже, чем для описания людей, образ собаки используется для изображения явлений природы. Приведем примеры: «тьма расползлась по углам, побитой собачонкой забилась под нары» /35, 12/, «Лес, да такой густой и непроходимый, что и собаке носа не просунуть...» /37, 81/, «словно охотничий пес, подступили сумерки» /41, 5/. С. Данилов через сравнение показывает размер вещи: «большой, с собачью голову замок» /41, 280/ или «револьвер, величиной с добрый собачий окорок» /41, 466/. Положительная характеристика животного тоже присутствует: Василий Боллорутта говорит о своей собаке: «Вот была собака, лучше человека!» /98, 428/ или Суонда задвигался, «как умный пес, учуявший настроение хозяина» /41, 71/. Различие в отношении к собакам якутов и эвенков быстро улавливает главная героиня романа А. Сыромятниковой «Кыыс-хотун». Попав к тунгусам, Нюргуна видит, что для них собака - настоящее богатство, в то время как на ее родине в Кыталыхтахе о самых бедных говорили: «У него и собаки-то нет». Бережно обращаются с собаками и чукчи. Как изображает в своих романах Ю. Рытхэу, даже в самые трудные, голодные дни люди не убивают животных. Новость о том, что «сука ощенилась, прибавилось в упряжке собак» /135, 32/ считается радостной. В своих мечтах о будущем герой романа «Конец вечной мерзлоты» Тымнэро хочет каждому из детей снарядить хорошую собачью упряжку. Но в образотворчестве в данном романе, в частности, в сравнениях, используются как нейтральные черты животного: «баркас, как пес, поднятый пинком каюра, вдруг судорожно рванул» /135, 159/, так и отрицательные: «Тангитаны любили лаяться не хуже вздорных, никчемных собак», «Взбесились они,- сказал Тымнэро. - Хуже бешеных собак, - согласилась жена» /135, 24, 293/.
    Употребление для образотворчества кошки встречается в творчестве Н. Мординова /98, 411/, И.Гоголева /35, 142, 203; 33, 6/. В романах С. Данилова образ кошки используется при описании героинь произведений /41, 86, 92, 174, 398/.
    Из зверей наиболее часто для образной анималистки применяется медведь. В произведениях писателей Севера, а также у нивхского автора Владимира Санги встречаются описания сцен охоты на медведя, связанные с этим обычаи и обряды. Народы Севера полагали, что медведь понимает человеческую речь, поэтому о нем всегда говорили иносказательно. Якутские мифы и легенды передают версию о том, что в древности медведь был человеком. Аналогичного взгляда придерживались эвены и эвенки.
    Образ медведя писатели используют для описания внешности героев: «глянул медвежьими глазками» /41, 474/, при подчеркивании физической силы: «Нучалба был по-медвежьи силен...» /33, 61/ или «Они обнялись, как родные - комдив и пулеметчик, два дюжих медведя» /41, 412/. Для передачи образа действия: например, «от его поцелуев до сих нор тошнит, будто медвежью желчь проглотила» /8, 123/, «Рысий Глаз... по-медвежьи рыкнул» /35, 154/, «Подожди-ка чуток, Мэндэ, - по-медвежьи, как из берлоги, выбрался из темного угла Савва...» /42, 241/, «...Василий Тохорон может раздавить его, как медведь телку» /98, 313/.
    Часты сравнения со шкурой медведя при описании явлений природы и пейзажа. В произведении Болота Боотура на клочья шкуры белого медведя похожи облака /8, 5/. У Далана «тяжелой и мягкой медвежьей шкурой» наваливается тишина /37, 34/, тайга напоминает «вставшую дыбом шерсть на загривке матерого медведя» /37, 30/, о долине Туймааде он пишет: «... с южной оконечности подпирает ее громадная каменная закраина - ни дать ни взять стережет ее покой матерый медведь-шатун...» /39, 6/. У С. Данилова «медвежьи шкуры туч» /41, 409/. А Н. Мординов сравнивает с ней «буроватые сверху и темные снизу» большие охапки травы во время косьбы /98, 135/.
    С волком обычно сравнивается поведение и характер далеко не положительных героев. Но иногда герои говорят о себе как о волке, желая подчеркнуть свою силу или смелость. Например: «Посмотрите-ка на этих мерзавцев! Нашли над кем глумиться - над смелыми, как волки, бетюнцами!..» /39, 307/.
    Интересны и такие сравнения: о горах «Вершины то прокалывают небо, совсем как острые клыки волка, то плотно стиснуты, точно мощные коренные зубы» /8, 47/ или «аркан летел за ним по воздуху, взвившись трубой, словно волчий хвост» /37, 143/.
    Использует волка для образотворчества и Ю. Рытхэу. Например, пение отца Дионисия он сравнивает с воем изголодавшегося за зиму тундрового волка.
    В романе Н. Мординова «Весенняя нора» и в произведении «Конец вечной мерзлоты» Ю. Рытхэу встречается противопоставление волка и оленя в схожих ситуациях. В «Весенней норе» во время обсуждения вопроса о земле Афанас Матвеев говорит о бедных и богатых, что головы у них по-разному думают. «Где это видано, чтобы волки и олени паслись вместе?» - спрашивает он, подразумевая под «оленями» бедных, а под «волками» богатых. В романе чукотского писателя Каширин, когда идет разговор о возможности объединения богатых и бедных на основе общей идеи, отрезал: «Объединишь волка с оленем».
    Не последнее место в образотворчестве занимает и заяц. Если образы медведя и волка используются больше для описания героев, то заячья шкурка, заячий мех встречаются при создании картин природы. В. Л. Серошевский отмечал: «Заячий мех заслуженно считается у якутов самым теплым; он дешев и больше других в употреблении. Заячье одеяло имеется у самого бедного якута...» /145, 130/. С заячьим одеялом (шкуркой) Далан сравнивает туман /37, 5, 7-8, 99; 39, 177/. И. Гоголев, С. Данилов, Н. Мординов видят схожесть клочьев заячьего меха (шерсти), заячьего одеяла с таящим и недавно выпавшим снегом /35, 247; 41, 78; 97, 281; 98, 321/, у И. Гоголева бесформенная масса льдин, плывущих по реке, напоминает «клочья заячьей шерсти на месте ночного пиршества ненасытного ушастого филина» /33, 8/. С. Данилов использует образ зайца при создании портрета: «Кое-где сдержанно засмеялись, засмеялся, выставив два, как заячьи резцы, зуба, и сам Никус» /41, 238/. У одного из героев седые брови, «белеющие, как клочья заячьего меха» /41, 507/, другая «на зайчонка похожа» /41, 456/, а также для передачи психологического состояния: «Сердце трепыхалось заячьим хвостом» /42, 303/. Писатель, давая характеристику героям, противопоставляет зайца и волка. К примеру, Томмот размышляет о Кэчи и Валерии: «Белый зайчик по ошибке родился в волчьем логове» /41, 90-91/ или о бедняках и богатых: «...Зайца и волка не поселишь в одной норе» /41, 290/. Н. Мординов и И. Гоголев уподобляют поведению животного поведение людей: «Мы попадем, как зайцы в ловушку» или «А мы, трусы, удрали, точно зайцы!» /98, 308, 385/, «...Я вздрогнула, точно заяц...» /35, 226/ или «...но я - не глупый заяц...» /35, 225/.
    Бабушка Дарья в романе «Весенняя пора» передает поверье якутов о том, что заяц и конь очень похожи, потому что они родные братья. Для того, чтобы заяц лучше попадался охотнику, по ее словам, надо зайчатину варить вместе с кониной.
    Интерес представляют и сравнения с лисой, которые используются чаще всего, чтобы подчеркнуть такую черту, как хитрость. Так, героя романа «Конец вечной мерзлоты» Ю. Рытхэу в Ново-Мариинске называют «Лис Тренев», о Джэргэ Болот Боотур пишет «хитрая лиса этот торговец» /8, 161/. Далан характеризует народ саха, как умелый, обходительный и хитрый, как лисы /37, 62/. Болот Боотур использует образ лисы при описании дома: «А бревна с боков ну совсем как ребра у ободранной лисицы» /8, 47/. У него же солнце «яркое, как хвост лисицы-огневки» /8, 334/, а у И. Гоголева схожее сравнение, но для показа солнца: «Смотрите-ка, хитрая лиса-огневка осторожно показала кончик своего хвоста» /33, 293/.
    В повести В. Санги «Изгин» показаны непростые отношения, которые сложились между старым охотником Изгином и старым лисовиком. Охотник мучается от поселковых насмешников, которые считают, что он уже ни на что не годен. Когда наступает зима, Изгин отправляется на добычу нерп, но она не приносит ему удовлетворения, ему нужны охотничьи просторы. И здесь у него происходит знаменательная встреча: вместе с ним пришел охотиться на нерпу старый лисовин. Изучив его след, Изгин приходит к выводу, что лисовин тоже уже стар и эта зима, вероятно, станет последней для его старого друга. Он вдет по следу лисовина после февральского бурана неожиданно и для себя, и для односельчан. И совсем еще недавно страдающий недугами Изгин не только не чувствует себя хуже, а наоборот, как будто молодеет. Он знает, что добыча лисовина принесет ему былую славу, но в спящего зверя не стреляет. А когда увидел, что возле лисовина закружилась красная молодая лисица, то не только передумал его убивать, но и разрядил чужие капканы, хотя «нельзя мешать другому охотнику. Это нерушимый закон тайги». Через отношения человека и зверя, живущих рядом, писатель показал и жизнь одного из типичных представителей своего древнего рода и свое видение многих проблем, которые до последних дней волнуют его, Изгина.
    Среди ярких сказок, созданных для объяснения причин различных явлений природы, есть и про веселого бурундука, у которого будто пять полосок на спине образовалось оттого, что его погладил когда-то своей лапой медведь. Н. Мординов использует сходство с бурундуком при описании портрета: «то там, то здесь высовывалась похожая на бурундучью голова» /98, 395/. И. Гоголев пишет о неумело остриженном мальчике: «Голова его напоминала полосатую шкурку бурундука» /35, 9/ или об окраске животного: «рыжий вол, полосатый, как бурундук» /35, 212/.
    В образотворчестве также употребляются такие обитатели тайги, как кабарга, сурок, еврашка, барсук, рысь, горностай, лось, песец, соболь и другие.
    Обычны сравнения со зверем, как для передачи характера человека, к примеру, «...А Филиппов такой зверь...» /98, 246/ или «Человек без бога все равно что двуногий зверь...» /33, 7/, так и для описания явлений природы. Н. Мординов через поведение маленьких зверьков показывает процесс разгорания костра /98, 480/, у И. Гоголева угольки в очаге горят звериными глазами /35, 22/, огоньки вечной мерзлоты тоже напоминают глаза «тысячи неведомых подземных зверюшек» /135, 188/, а в другом случае пурга схожа со зверем, «который заглатывает все вокруг» /135, 203/. Остров Алюмка лежит «сторожевым зверем» /135, 223/. Герой С. Данилова называем терем бульдозер /42, 154/.
    Большое место в образотворчестве занимает огонь. В нашем исследовании уже говорилось, какую роль играет стихия огня в жизни северян, о поклонении духу огня. Часто образ огня употребляется для описания эмоционального состояния человека, которое видно по выражению глаз: «в глазах смешинки, такие озорные, как искорки от костра» /33, 226/ или «вспыхнувший в глазах внука горячий огонь» /37, 25/. Огонь в глазах гордый /37, 81/, безумный /42, 187/, веселый /98, 102/, насмешливый /98, 203/, недобрый /97, 254/. У героев Ю. Рытхэу «глаза, светящиеся, как потухающий жирник» /135, 289/.
    С. Данилов через сходство с огнем передает мыслительный процесс: «Но мысль тут же погасла, как в зимнюю ночь гаснет легкая искорка над трубой юрты» /41, 378/ или «Страшные мучительные мысли, ворвавшиеся бурей в душу или, напротив, вырвавшиеся пламенем из нее, тревожили...» /42, 511/.
    В разных значениях употребляется и эпитет «огненный»: «огненное слово» (о речи Серго Орджоникидзе) /98, 233/, «огненные люди» (о большевиках) /98, 286/, «огненная лиса» (о чернобурой лисе) /8, 25/, «огненная вода» (о водке) /35, 242/. Эпитет, выраженный существительным: «лисицы-огневки» /135, 42/.
    Слово «огонь» нередко имеет переносное значение. Например, образование /98, 481/, «огонь сатанинских глаз» (о золоте) /42, 90/, подвижный, непримиримый человек /42, 408; 41, 459/, «огонь в стекле» (о лампе) /8, 209/, борьба за справедливость /41, 567/.
    Огонь и пожар в сравнениях служат для описания явлений. К примеру: «А блестел - прямо огнем горел « (о чайнике) /8, 26/, о солнце: «редеющие отсветы, раздвигая темень небес, превратились вскоре в багряное пламя» /135, 57/, о конфликте: «Не прекратится и будет долго тлеть и дымиться, как затяжной лесной пожар» /37, 333/.
    Национальную ментальность, почитание северянами огня передает и следующее высказывание: «Запомни, сын мой Ерегечей, наследник моего очага...» /37, 60/.
    Если Н. З. Копырин отмечает у современных поэтов Севера охотное употребление в образах отвлеченных понятий, таких, как мечта, песня, мысли /63/, то в произведениях якутских писателей данное явление наблюдается редко. «Даже снег не казался Кыче столь белым, как прежде, а тот же лес стоял тяжел и мрачен, как безысходная душа» /41, 126/ или «Работа - она как хорошая песня: коль начнешь, так и останавливаться не хочется» /98, 135/.
    Лес, тайгу употребляет в образотворчестве С. Данилов. Отряд полковника Рейнгарда, передвигающийся на оленях, похож на «сплошной лес колышущихся рогов» /41, 112/, Нина Габышева после тяжелого разговора с инспектором думает: «Разве среди людей - не тайга...» /41, 617/. Тундра для С. Данилова - мерило душевной закалки человека /41, 568/, а герою Ю. Рьггхэу Армагиргину вольную тундру напоминает просторный зал /135, 4/ или в другом случае образ тундры использован для описания жилья: «А здесь пусто, как в тундре перед первым снегом...» /135,107/.
    Такие изобретения науки и техники, как бомба и ток применяет С. Данилов: «дрожь электричества прошуршала где-то внутри...» /42, 391/ или «Керемясов... начал расти над столом, как атомный гриб...» /42, 40/. Ю. Рытхэу сравнивает с цветным прожектором северное сияние /135, 302/. Однако подобные сравнения являются скорее исключением, чем правилом. Писателям ближе образы окружающей их родной природы, что характерно для творчества и якутских поэтов. Так, например, схожая картина наблюдается в поэзии Анатолия Старостина. В его художественной системе «представлены и такие распространенные в якутской поэзии образы, как солнце, горы, звезды, огонь, цветы» /13, 58/.
    Анималистические представления народа саха, верования в «иччи» предполагает отношение к каждому явлению природы как к одухотворенному и одушевленному существу. Следствие этого - широкое применение в поэтике особого вида метафоры - олицетворения, т.е. переноса признаков живого существа на явления природы, предметы и понятия. Приведем примеры олицетворения природы: «земля, скованная холодными льдами, вздохнула теперь полной грудью» /98, 103/, «И горы искрятся - улыбаются» /8, 224/, «Деревья, заслонясь корявыми ветвями, пугливо отступали от дороги» /19, 259/.
    Олицетворение результатов человеческой деятельности: «На дворе перед избой стоит амбар. Передняя часть его покосилась, присела, будто все строение собирается вспрыгнуть на избу» /98, 147/, «Темные яранги на высоком берегу застыли в напряженном ожидании...» /135, 181/. Наиболее часто прием олицетворения из рассмотренных нами произведений можно отметить в повести Н. Мординова «Беда». Здесь писатель одушевляет деревья и лес, дым костра и языки пламени, «снег мерно и свободно вздыхает», а горы «насупились, как хмурые люди». Подобные образы позволили автору передать в повести ощущение, что главный герой, отправившийся на поиски людей, не одинок в большой тайге, с ним рядом действительно живая природа, способная посоветовать, почувствовать, прийти на помощь. Отсюда и вполне оправданная уверенность Тогойкина в своих силах, в том, что принятое им решение - пойти за помощью, было абсолютно правильным. Большое разнообразие в повести прием олицетворения получил в отношении деревьев. Одни схожи с молодежью, выбежавшей в просторные коридоры во время перерыва длительного собрания, другие словно шепчутся, третьи напоминают девушек, спешащих на сенокос. Или следующие примеры: старое искривленное дерево, как бабушка протянуло руки, чтобы обнять внуков, а другие, наоборот, как одинокие старики, никогда не воспитывавшие детей. В последних сравнениях ярко проявилась национальная ментальность. Если в якутской литературе чаще встречаются сравнения с деревьями, то в бурятской, согласно исследованиям Данчиковой М. Д., в произведениях Г. Раднаевой, Б. Дугарова, В. Митыпова, И. Калашникова поэтически воспет образ травы, в частности, полыни. С ней ассоциируются чувства печали, глубокой горечи. «Полынный запах, дым восстанавливает в сознании личности давно истекшие мгновения, минуты, привносит внутреннее успокоение или пробуждает индивида к действию» /44, 9/.
    Во второй главе исследования отмечалось, что отличительной чертой менталитета народа саха является особое, бережное отношение к детям. Якуты полагают, что человек, у которого нег детей, наказан богами, что на нем обрывается его ийэ кут. Но, по поверьям саха, что схоже и с представлениями эвенков, ийэ кут была единой у всех родственников и потому за грехи отдельного человека несет ответственность весь род, что находит отражение и в поэтике. Так, герои говорят о себе: «Мы, потомки большого рода, дети почтенного семейства...» /37, 223/. Младенец, ребенок употребляется в образотворчестве Даланом, С. Даниловым, Н. Мординовым, И. Гоголевым. Пример гиперболы: «...в его водах водятся караси величиной с младенца, который уже начинает сидеть» /37, 86/. Пилота: «под тонким, с детский мизинец, слоем воды играли, перемигивались камешки» /42, 194/. Лепестки подснежников теплые, как детская ладошка /33, 396/. Сравнения типа: «беззаботный, как в детстве» /37, 138/, «как провинившийся ребенок» /39, 157/, «опечаленная, будто дитя, пролившее молоко» /41, 71/, «Простодушен Айдар, как ребенок» /42, 268/ передают поведение и характер героев. С ребенком схожа неоформившаяся мысль: «Тогда же мысль, толкавшаяся в сознании, как жаждущий родиться ребенок, существовала вне слов» /42, 432/.
    В исторических романах Далана «Глухой Вилюй» и «Тыгын Дархан» в сравнениях используется боевое оружие, что дает возможность писателю более точно воссоздать обстановку того времени. Вот некоторые из них: «Коротко время, отпущенное человеку, чтобы видеть солнце - не длиннее брошенного копья» /37, 33/, «Взгляды двух удальцов-хосуунов, сверкнув, скрестились, как острые сабли-котоконы» /37, 170/, «Прямо на востоке мерцала и сияла на солнце блестящая, словно выложенная тысячью богатырских клинков, спокойная гладь Великой Реки» /39, 104/.
    Оригинальными сравнениями, связанными с верованием в шаманов, можно считать следующие: «Теперь он похож на бубен с отсыревшей кожей», «выглянула луна, желтая, выпуклая, похожая на медную бляху-нашивку шаманского кафтана», «Поверхность воды походила на туго натянутую, хорошо просушенную кожу шаманского бубна...» /33, 35, 272/.
    Кумысное празднество (ысыах), справляемое в начале лета, а также якутский хороводный танец осуохай нашли отражение в поэтике романов И. Гоголева и С. Данилова. К примеру, «А вокруг теснятся якутские юрты. Убогие, унылые. Как бедняки, возвращающиеся с большого ысыаха, затеянного богачом» /33, 291/ или «Возле Платонова хоть плачь, хоть танцуй осуохай, а будет так, как он сказал» /41, 630/.
    Надо заметить, что если описание празднования ысыаха, осуохая в произведениях приводится довольно часто, то игра на музыкальном инструменте - хомусе - встречается редко. Так, из анализируемых нами произведений можно отметить эпизод из романа И. Гоголева «Черный стерх», когда хомус берет в руки Хобороос, а также героиня романа Далана Ньырбачаан. В трудные минуты жизни Ньырбачаан облегчает душу, играя на хомусе. По словам А. Н. Мыреевой, «в характере Ньырбачаан соединились лучшие качества двух народов - якутского и эвенского» /103, 167/. Единичны и случаи использования хомуса в образотворчестве. Например, для описания пейзажа: «При лунном свете русло речки блестело, как серебряный язычок хомуса» /32, 203/ или для показа тембра голоса: «А меня зовут Кюель Огуса Озерный Бык, - гулко, словно заиграл музыкальный якутский инструмент джелеккей кюпеююр... протянул второй...» /37, 127/.
    Национальный колорит придают произведениям многие пересказываемые предания. Так, рассказ бабушки Дарьи о Василии Манчаары /98/ оказывает влияние на духовное становление маленького Никитки. Именно этот национальный герой становится идеалом для мальчика. В народных преданиях поступки Манчаары расцениваются как месть богачам за принесенные ему обиды, как выражение ненависти к угнетателям. Рассказы о стихийном бунтаре, совершавшем налеты на усадьбы тойонов, распространились еще при жизни Манчаары. «Нет, этот негодник, коли позволить, вы растет в разбойника, подстать самому Манчаары», - говорится о герое романа И. Гоголева «Последнее камлание» Илье. Как справедливо отмечали критики, если якутскому читателю нет необходимости подробно передавать историю легендарного героя, то читателю русских текстов желательно знать более подробно обстоятельства судьбы этого персонажа.
    Национально-образное мышление писателей выражается в постоянном обращении к якутскому героическому эпосу олонхо, к его сюжетам и героям. Здесь и космологические представления об устройстве Вселенной: «...Тебя ждет само девятиярусное светозарное небо» /33, 260/ или «...потому мы и будем всегда жить в этом среднем мире...» /41, 494/. Известно, что жить в среднем мире, то есть жить на земле - присловье, часто употребляемое в живой речи якутами. Герои вспоминают олонхо, чтобы отвлечься /97, 205/ и воображают себя в сказочной стране олонхо. Тоюк мечтает, что «наденет сверкающий, как у Нюргуна Боотура, железный панцирь» /39, 71/, Мэндэ Керемясов в борьбе с бюрократами представляет их в образе дьяволов, а себя ощущает легендарным Боотуром /42, 17/. Образы олонхо использованы и в сравнениях. Например, при описании священной лиственницы: «Густая, косматая крона ее напоминает разлохмаченную голову шамана, а толстая сухая развилина, направленная прямо на север, - единственную руку сына абаасы из древних сказаний» /33, 85/. С. Данилов упоминает злое чудовище адьарай, чтобы передать грохот, стоящий на промывочном участке: «И на третий день утробный рев и зубовный скрежет, напоминающий смертельную битву Нюргуна Боотура с адьараем... не утихал» /42, 406/. Не обделены вниманием авторов и сами исполнители олонхо - олонхосуты, талантливые и яркие личности, в большинстве своем выходцы из бедняков. Олонхосуты рассказывают олонхо, обычно положив ногу на ногу и держась одной рукой за ухо или за щеку. Г. У. Эргис повествует о народном сказителе И. Г. Тимофееве-Теплоухове, который в совершенстве владел поэтическим языком, с блеском сказывал повествовательную часть, обладал сильным приятным голосом. В жизни И. Г. Тимофеева-Теплоухова были периоды, когда он прекращал на многие годы сказы-ванис олонхо из-за предрассудка, согласно которому с хорошими олонхосутами и певцами будто бы состязаются злые духи-абаасы и из зависти вредят им (вспомним русские поговорки «Рано пташечка запела, кабы кошечка не съела» или «Пропоешь свое счастье»). Иннокентий Гурьевич потерял всех своих детей и полагал, что такое горе постигло его за незаурядный сказательский талант: злые духи, позавидовав ему, лишили его счастья. Судьба олонхосута Сымасыя /33/ схожа с судьбой И. Г. Тимофеева-Теплоухова. Писатель сопоставляет двух героев - шамана Кысылгу и олонхосута, пытаясь найти общее в них. Он полагает, что и тот, и другой верны своему предназначению, и «это люди не от мира сего - одержимые». Судьба олонхосута нелегка, потому что «певец и сказитель не находит себе места от желания излить душу в песне» /37, 288/. Последние слова можно, наверное, отнести с полным правом и к талантливым писателям и поэтам, художникам и музыкантам.
    Состязания олонхосутов в мастерстве, которые, как правило, длились не один день, мастерски использует в следующем сравнении И. Гоголев: «Утренний ветерок доносил с другого берега, едва видневшегося в дымном мареве, голоса вошедших в раж кукушек. Вот так соревнуются на ысыахе два знаменитых певца-олонхосута» /33, 14/. К таланту олонхосута обращается в авторском отступлении и С. Данилов в романе «Бьется сердце» с просьбой спеть об отважных русских людях. Интерес представляет в данном отношении и стихотворение М. Ефимова «Встреча с песней», в котором песня является поэту во сне в образе древнего старца с мозолистыми руками. По замечанию А. А. Бурцева: «Поэтизация мудрой старости, преклонение перед ней - это, скорее, традиция Востока. Да и в якутском сознании образ певца - олонхосута всегда окружен ореолом подчеркнутого пиетета» /12, 52/. Образ олонхосута, подаваемый, по словам М. Г. Михайловой, «как символ вселенской мудрости» создан и в «Восьмистишиях» С. Осипова:
            Пусть славу, в трех мирах бывая,
            олонхосуту пережить
            и наново повествованья
            ткань вековую перешить.
        Пусть старца речь сладима чаем
        за выразительным столом,
        пусть до утра он угощает,
        а вечность с детским спит лицом... /94, 78/.
    Таким образом, мы должны отметить, что в поэтике произведений народных писателей Якутии нашла отражение национальная ментальность. Она проявилась в неторопливом стиле повествования. Космологические представления, о которых было сказано в первой главе работы, нашли подтверждение в частом использовании в образотворчестве почитаемых стихий природы: огня, воды, небесных тел. Особое место занимают в изобразительных средствах деревья, птицы, рыбы, обитатели якутской тайги, а также национальные предметы быта, одежды. Национальный психологос выразился в сравнениях, показывающих особое отношение к детям. Религиозные верования народа саха, якутская мифология, богатырский эпос олонхо широко используются якутскими писателями. Следствием анималистического представления народа саха является и частое применение олицетворения. В творчестве якутских поэтов, пишущих на русском языке, обнаруживается присутствие национальных, художественных традиций, что подтверждает инертность менталитета.
                                                                            * * *
                                                                    ЗАКЛЮЧЕНИЕ
    Исследование проблемы национального менталитета в литературе народов Якутии позволило нам выявить определенные закономерности в их развитии. Писатели в своих произведениях в той или иной форме передают национальное мировосприятие. Во всех литературах, в первую очередь, прослеживается представление народов о происхождении мира и строении Вселенной. Сюжеты произведений, авторские отступления, описание обычаев, поведения героев способствуют раскрытию ментальных факторов.
    Мы видим, что действительно определяющее влияние на «лицо народа» оказывает природа. Для всех северных народов, в основном, характерно представление о Вселенной как структуре, состоящей из трех миров, участие в жизни человека добрых и злых сил. Упоминание о структуре Вселенной чаще дано в схожих ситуациях, в основном, при показе камлания шаманов, а в якутской литературе о ней нередко повествует олонхосут. Вера в божества, населяющие Верхний мир, например, у народа саха таких как Танара и Айысыт, у эвенов Айыы, у эвенков Аин-Маин, также нашла отражение в соблюдении определенных ритуалов и обычаев. Достаточно полно раскрыты космологические взгляды коренных народов Севера по отношению к стихиям огня, воды, земли. Общим в национальном мировосприятии являются сближающиеся понятия «Бог» и «природа», т.е. вся природа считается одушевленной и живой, что характерно для учений анимизма и панпсихизма. Сама природа, представленная в разные времена года, показана красочно, с использованием различных изобразительных средств. Чаще в текстах встречаются зимние и летние пейзажи.
    Особенности менталитета находят отражение и в описании традиционных промыслов северных народов - охоты и рыболовства. Здесь представлены связанные с охотой и духи-хозяева леса, например, Баай Байанай, обычай кормления (поения) убитых животных, отношение к оружию, а также охотничьи приметы и правила. Рассказывая об образе жизни своих народов, писатели поднимают и актуальные для нашего времени проблемы. Среди них и приобщение к охотничьим навыкам детей, оторванных на долгие годы от тайги в связи с обучением в интернате, нежелание молодых людей заниматься традиционными для народов Севера видами «рулоном деятельности, остро ставятся и экологические вопросы.
    Главными принципами, которыми руководствуется большинство северян по отношении к природе, можно назвать следующие: как уже говорилось выше, но одушевление природы, представление о том, что человек не хозяин ес, а часть, отсюда слияние с природой, почитание священных мест, озер, деревьев, птиц, животных. Многие охотники и рыболовы следуют правилу «довольствоваться малым», потому что необходимо думать и о будущих поколениях. Писатели через участие литературных героев в разных событиях показывают их любовь к родной, хотя и суровой, оторванной от центра, земле. Эта любовь передается из поколения в поколение. Немало страниц отведено показу исцеляющей силы, энергии, которую получает человек при общении с природой.
    Раскрытию национального мировосприятия способствуют и такие авторские приемы, как показ окружающего мира глазами птиц («Баллада о Черном Вороне» Н. Лугинова) и животных («Тынграй» В. Санги и «Кустук» Ю. Рытхэу).
    Национальную окраску имеют пространство и время. В художественных произведениях рассказывается о своеобразных мерах длины, к примеру, кес у якутов. Большие расстояния, суровые климатические условия и отдаленность проживания людей друг от друга оказывают влияние на развитие таких национальных черт, как гостеприимство и взаимовыручка, неприятие замкнутого пространства. Ограничение свободы, выразившееся в насильственном объединении оленеводов в колхозы, проживание в больших поселках отрицательно влияют на психику северян. Как следствие этого у них начинают проявляться такие несвойственные им ранее черты, как агрессивность, пессимизм, неприспособленность к быстрому ритму, потеря смысла жизни. И в результате алкоголизм, нередки случаи суицида, преступлений на бытовой почве.
    Время тоже носит национальный отпечаток. В романе «Весенняя пора» Н. Мординова подробно описывается устройство якутского календаря. Сопоставляется долгая зима и короткое лето. В произведения мастерски вводятся сказки, мифы, рассказывающие о происхождении различных явлений природы. На первый взгляд, может показаться, что одинаковые условия проживания должны породить и схожее мировосприятие. Однако, при многих общих чертах, описанных авторами, мы находим и отличия. Например, о таком природном явлении, как северное сияние, у юкагиров, чукчей, эвенков есть свои версии, трактующие по-разному его происхождение, а следовательно и отношение к нему.
    Верность космологическим представлениям и соблюдение в связи с этим определенных обрядов, к примеру, кормление огня, приношение даров духам местности, священным деревьям сохранились и в наше время, хотя иногда, как показывают авторы, приходится приспосабливаться к современным условиям, изменились и сами приношения. Многие ритуалы исполняются и приезжими людьми.
    Из психологических качеств, характерных для северян, необходимо отметить такое, как толерантность. Данная черта национального менталитета коренных народов Севера проявилась, как свидетельствуют тексты художественных произведений, в терпимости к другой вере, в частности, христианской.
    Широкое освещение получило представление о смерти. Анализ литературы позволяет сделать вывод о том, что северные народы схожи в этом вопросе в отрицательном отношении к суициду, строгом исполнении завещания покойного. Но поведение при совершении обряда захоронения, структура души имеют порой и существенные отличия. В произведениях также прослеживается влияние на погребальные обряды христианства и современных условий. Схожее у народов Севера и представление о том, что душа человека (или одна из душ) отлетает после смерти в Верхний мир.
    Для северян также свойственно стремление к мирному сосуществованию, разрешению конфликтов путем переговоров. Неприемлемость разрешения споров с помощью убийства, отрицательный взгляд на насилие, грабеж, войны присущи многим литературным героям.
    Характерной чертой менталитета являются гостеприимство и взаимовыручка. Причем эти свойства распространяются не только на своих земляков и родственников, но и на любого человека. Бескорыстную помощь оказывают в трудной ситуации красноармейцам (Н. Мординов «Весенняя пора»), «белому пришельцу» Джону Макленнану (Ю. Рытхэу «Сон в начале тумана»), беглецу из лагеря (С. Данилов «Сказание о Джэнкире»). Подобных примеров встречается немало.
     Взаимовыручка нашла выражение в разных формах совместного труда, описанных в произведениях. Это такие, как ловля рыбы (праздник неводьбы «мунха»), общая охота на зверя, сенокос. Поддержка проявляется и в моральной, и в материальной помощи, отсюда в прежние времена внутри рода было немыслимо воровство, оно считалось страшным позором.
    Писатели уделяют большое внимание описанию таких черт, характерных для психологии народов Севера, как открытость, доверчивость, наивность, идущие от душевной чистоты, безусловной веры в высокие начала, заложенные в природу человека. Осуждаются хитрость, лукавство, скупость. Конечно, с изменением социальных и политических условий изменяется и характер Необходимость приспосабливаться к новой обстановке заставляет вносить поправки в национальный космопсихологос, а следовательно и в психологию личности.
    Если рассматривать психологию северных народов с точки зрения западного и восточного менталитетов, то в отношении к таким понятиям, как активность и пассивность личности наблюдается своеобразный «средний путь». В поведении, быту, даже в проявлении чувств, согласно художественным произведениям, люди стали более активными. Но что касается взаимоотношений с природой, то здесь четко прослеживается стремление к гармонии с ней, а не к ее покорению.
    Сравнивая отношение к труду, можно сказать, что труд ради богатства, свойственный более западному менталитету, чаще всего не только не находит поддержки, а даже осуждается. Материальные стимулы не играют большой роли, хотя стремление к обеспеченной жизни и присутствует, но богатство, но мнению многих героев, должно быть достигнуто только честным путем. В работе ценятся аккуратность, несуетливость. Многие традиционные виды промыслов такие как рыбалка, охота требуют и физического здоровья, быстроты реакции в экстремальных ситуациях, терпеливости. Однако, хотя писатели и подчеркивают наличие подобных качеств у своих героев, но в то же время дают понять читателю, что обладают они ими не от рождения, а в результате накопления определенного опыта. Человек, разлученный на долгие годы с тайгой, особенно в детстве, может не только позабыть, но и не приобрести позже необходимых навыков. Отсюда такое внимание к детям. Воспитание детей, теплая забота о них - неотъемлемая особенность национального менталитета народов Севера, наличие у человека детей - непременное условие счастья. В мировосприятии народа саха делается значительный акцент в сторону творческой и созидающей деятельности самого человека. Но главным творчеством человека считается его ребенок. В продолжении своего рода видят смысл и содержание жизни многие литературные герои. Кстати, пути достижения счастья, представление о нем выражено в размышлениях героев, народных преданиях и легендах, введенных в содержание художественных произведений. Для достижения счастья также избран «средний путь». В этом отношении мировосприятие народа саха более схоже с восточным менталитетом. На Востоке односторонняя ориентированность на божественный культ не является неизменной догмой. Наоборот, человек сам ищет и сам находит пути своего спасения. «Средний путь» превалирует и во взгляде на молодость и старость. Нельзя сказать, что опыт старых людей игнорируется, но и культ молодости в обществе тоже отсутствует, т.е. мы обнаруживаем стремление к гармонии молодого тела и мудрости старого ума.
    Национальный склад мышления, Логос по Г. Гачеву, тоже имеет свои особенности. Для народов Севера больше свойственно образное мышление, которое играет огромную роль в процессе познавательной деятельности. К индивидуальным свойствам мышления можно отнести самостоятельность и быстроту мысли. Для народов Севера наиболее характерны в стиле мышления диалог, а также интуиция. В экстремальной обстановке мы обнаруживаем у героев быстроту мысли, но когда есть время на обдумывание вопроса, то характерно спокойное взвешивание ситуации, принятие решения в результате совета с другими.
    Во многих произведениях для раскрытия ментальных факторов авторы используют образы представителей другой народности или нации. Через общение или наблюдение они отмечают отличия в мировосприятии своего и другого народа или народов.
    Национальное видение мира накладывает отпечаток на поэтику произведений, в первую очередь, на стиль повествования. Его отличает неторопливость изложения, привлечение богатого этнографического материала. Возможно, поэтому в литературах народов Якутии пока не получили широкое распространение такие жанры, как детектив, приключенческие книги, фантастика, которые требуют большой смены событий и меньше описаний.
    Анализ образно-изобразительных средств в творчестве народных писателей Якутии и в романе Ю. Рытхэу «Конец вечной мерзлоты» показывает, что в поэтике произведений нашло отражение национальное мировосприятие. Долгая северная зима, связанные с ней природные явления наиболее часто используются для создания образов. Холод, лед, снег, туман, взятые для сравнений, передают в зависимости от контекста не только внешний вид предмета или человека, но и его психологическое состояние. Вообще необходимо заметить, что несмотря на изменившиеся условия жизни, вхождение в повседневный обиход достижений науки и техники, появившихся на севере экзотических фруктов и овощей, неведомых здесь ранее, для образотворчества они практически не применяются. В то же время, если сравнения в ранних прозаических произведениях якутских писателей использовались чаще для описания природы, то со временем они нашли широкое распространение для выражения душевного состояния людей.
    Космологические представления народа саха отразились и в том, что наиболее употребляемыми в изобразительных средствах являются животные, обитающие на Севере, и домашние животные. В якутской литературе это конь, бык, корова. В эвенской и эвенкийской - олень, в чукотской - олень, но уже добавляются к нему нерпа, морж, кит, т.е. обитатели моря. Птицы, рыбы, деревья, травы также играют в образотворчестве весомую роль, как и стихии огня и воды, которые почитаемы северными народами. Нередки сравнения, связанные с верованием в шаманов. Национально-образное мышление писателей выражается и в постоянном обращении к якутскому героическому эпосу олонхо, его сюжетам и героям и к олунхосутам. Предметы быта, национальная одежда, обувь, музыкальные инструменты находят отражение в ярких метафорах, эпитетах. Следствием анималистического представления народа саха стало широкое употребление в поэтике особою вида метафоры-олицетворения, когда признаки живого существа переносятся на явления природы, предметы и понятия
    Отличительная черта менталитета северных народов - особое отношение к детям - также нашли отражение в поэтике.
    Возможно, более присущее северянам образное мышление сказалось на том, что и образотворчестве редки сравнения с отвлеченными понятиями.
    Таким образом, мы можем сделать следующие выводы: космологические и психологические составные национальною менталитета нашли отражение и в поэтике литератур народов Якутии. Космос и Психологос взаимосвязаны, но ведущая роль принадлежит Космосу. Для изучения проблемы менталитета потребовалось привлечение материала из разных областей знаний, в частности, этнопсихологии, философии, истории и даже биологии. Особенности ментальных факторов представлены в творчестве всех писателей. Но в произведениях одного автора мы находим более подробное описание космологических представлений, у другого психологических факторов, у третьего особенности национального Логоса. Следовательно, использование для исследования проблемы менталитета большого количества произведений оправдало себя.
    Литературы народов Якутии отразили не только традиционный национальный менталитет, но и изменения, происходящие в нем под влиянием новых условий.
                                                                                 * * *
                                            СПИСОК  ИСПОЛЬЗОВАННОЙ  ЛИТЕРАТУРЫ
    1. Алексеев А. А. Забытый мир предков //Очерки традиционного мировоззрения эвенов Северо-Западного Верхоянья. - Якутск: КИФ «Ситим», 1993. - 96 с.
    2. Алексин А. Как всходило солнце // Слово русской критики о якутской литературе. - Якутск: Кн. изд-во, 1986. - С. 169-170.
    3. Абель И. Тревожный северный ветер // Полярная звезда. - 1991. – N 4. - С. 174-175.
    4. Ануфриев Е. А., Лесная Л. В. Российский менталитет как социально-политический и духовный феномен // Социально-политический журнал. - 1997. – N 3. - С. 16-27.
    5. Ауэзов М. Путь Абая. В 2 т. Т. 1. - Алма-Ата: Жазуши, 1982. - 608 с.
    6. Башарина З. К., Башарина А. К. Проблема «человек и природа» в современной якутской литературе // Человек и Север: исторический опыт, современное состояние, перспективы развития. Часть I. - Якутск: ЯНЦСО РАН, 1992. - С. 140-144.
    7. Бирюков Г. Северное сияние. Московские гастроли Якутского драматического театра имени П. А. Ойунского //Литературная Россия. - 1985. - 23 августа.
    8. Болот Боотур. Весенние заморозки. - М.: Сов. Россия, 1982. - 335 с.
    9. Болот Боотур. Пробуждение. - М.: Современник, 1978. - 352 с.
    10. Болот Боотур. Пробуждение. Часть 2. М: Современник, 1984.- 319 с.
    11. Бондаренко В. Нить жизни // Слово русской критики о якутской литературе. - Якутск: Кн. изд-во, 1986. - С. 140-142.
    12. Бурцев А. А. «В поэтическом аласе» Моисея Ефимова // Полярная звезда. - 1997. - N 5. - С. 51-58.
    13. Бурцев А. А. Ментальная глубина поэзии А. Старостина - Сиэн Кынат // Полярная звезда. - 1998. - N 1. - С. 53-55.
    14. Бурцев А. А. Философские истоки творчества А. Кулаковского // Литературные традиции и преломление их в Якутии. - Якутск: Изд-во ЯГУ, 1995. - С. 33-49.
    15. Васильева Д. Е. Народные писатели Якутии. - Якутск: Бичик, 1995. - 160 с.
    16. Васильева Д. Е. Образы современников в якутской прозе (Романы Софрона Данилова «Бьется сердце» и В. Яковлева «На водоразделе») // О современной якутской литературе. - Якутск: Кн. изд-во, 1977. - С. 44-73.
    17. Васильева Д. Е. Связь времен. - Якутск: Кн. изд-во, 1991. - 120 с.
    18. Васильева Д. Е. Человек и Север в произведениях Софрона Данилова // Человек и Север: исторический опыт, современное состояние, перспективы развития. Часть I. - Якутск: ЯНЦ СО РАН, 1992. - С. 137-140.
    19. Винокурова У. А. Философия духа и развитие народов Якутии // Человек, общество, культура. Материалы Первых нерюнгринских философских чтений. - Якутск: Изд-во ЯГУ, 1998. - С. 53-57.
    20. Власенко А.Н. Юрий Рытхэу: Литературный портрет. - М.: Сов. Россия, 1988. - 160 с
    21. Волчок Т. И. Гражданское воспитание на уроках общественных дисциплин в связи с новым металитетом // Народное образование Якутии. - 1997. – N 3. - С. 109-112.
    22. Воскобойников М. Колыбель новописьменных литератур // Полярная звезда. - 1976. – N 4. - С. 100-105.
    23. Вуколов Л. Владимир Санги. - М.: Сов. Россия, 1990. - 152 с.
    24. Гаврильева В. Маленькие повести. - М.: Современник, 1987. - 160 с.
    25. Гаврильева В. Страна Уот - Джулустана. - М.: Современник, 1977. - 238 с.
    26. Гачев Г. Д. Национальный Космо-Психо-Логос // Вопросы философии. - 1994. – N 12. - С. 59-78.
    21. Гачев Г. Д. Национальные образы мира. - М.: Сов. писатель, 1988. - 448 с.
    28. Гачев Г. Д. Национальные образы мира: Курс лекций. - М.: Изд. центр «Академия», 1998. - 429 с.
    29. Гачев Г. Д. Повесть эвенкини // Розовая чайка. - 1991. – N 1. - С. 57-66.
    30. Герасимова А. Е. Изучение текста художественного произведения на неродном языке // Народное образование Якутии. - 1996. – N 3. - С. 122-125.
    31. Гоголев А. И. История Якутии (Обзор исторических событий до начала XX в.) - Якутск: Изд-во ЯГУ, 1999. - 201 с.
    32. Гоголев А. И. Якуты (проблемы этногенеза и формирования культуры). - Якутск: Изд-е журнала «Илин», 1993. - 200 с.
    33. Гоголев И. Месть шамана. Последнее камлание. - М.: Сов. писатель, 1992. - 416 с.
    34. Гоголев И. Пляска стерхов // Социалистическая Якутия. - 1990. - 18 января.
    35. Гоголев И. Черный стерх. - М.: Сов. Россия, 1990. - 272 с.
    36. Гуревич А. Я. Вопросы культуры в изучении исторической поэтики // Историческая поэтика. Итоги и перспективы изучения. М.: Наука, 1986. - С. 153-167.
    37. Далан. Глухой Вилюй. - Якутск: Бичик, 1993. - 336 с.
    38. Далан. «Отчество исправим...» // Полярная звезда. - 1991. – N 4. - С. 69-112.
    39. Далан. Тыгын Дархан. - Якутск: Бичик, 1994. - 432 с.
    40. Данилов С. П. Лиственница. - М.: Сов. писатель, 1978. - 320 с.
    41. Данилов С. П. Красавица Амга. Бьется сердце. - М: Сов. Россия, 1986. - 656 с.
    42. Данилов С. П. Сказание о Джэнкире. - М.: Сов. писатель, 1991. - 544 с.
    43. Данилова В. Герои не умирают (размышления по поводу повести Н. Мординова «Беда») // Хальархад. - 2001. – N 1. - С. 36-40.
    44. Данчикова М. Д. Художественная картина мира в литературе Бурятии 1960-1990 гг. (пространственно-временная архитектоника): Ав-тореф. дис... канд. филол. наук / Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. - Улан-Удэ, 2000. - 17 с.
    45. Дементьев В. Летописец жизни народов // Слово русской критики о якутской литературе. - Якутск: Кн. изд-во, 1986. - С. 106-115.
    46. Дементьев В. О тех, кого ждали // Молодая гвардия. - 1988. –N 11. - С. 258-267.
    47. Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. Роман в четырех частях с эпилогом. Части III, IV. Эпилог. - М.: Современник, 1981. - 542 с.
    48. Ефимова Т. Круговорот жизни (Восточные реминистенции в творчестве Н. Неустроева) // Полярная звезда. - 1999. – N 3. - С.88-91.
    49. Жожикашвили С. В., Мейер Ф. История литературы и история менталитета // РЖ, серия «Литературоведение» - 1990. – N 3. - С. 58-60.
    50. Жукова Л. Н. Религия юкагиров. Якутский пантеон. - Якутск: Изд-во ЯГУ, 1996. - 92 с.
    51. Жулева А. С. Архетипы в ненецкой поэзии // Хальархад. - 2001. – N 1. – С. 198-206.
    52. Зеленкова И. Л, Беляева Е. В. Этика. - Минск: НТООО «Тетра-Системс», 1998. - 368 с.
    53. Иннокснтьев А. «Сновидение шамана» и менталитет народа саха // Илин. - 1997. – N 3-4. - С. 10-11.
    54. История и культура эвенов. - СПб: Наука, 1997. - 180 с.
    55. Карим М. Долгое-долгое детство. Коня диктатору! Пеший Махмут. - М.: Известия, 1984. - 368 с.
    56. Карим М. Помилование. Повести. - М.: Известия, 1989. - 304 с.
    57. Карим М. Собрание сочинений. В 3-х т. Т. 1. М.: Худож. лит-ра, 1983. - 558.
    58. Колпаков А. Где течет Индигирка // Слово русской критики о якутской литературе. - Якутск: Кн. изд-во, 1986. - С. 125-128.
    59. Кондаков В. А. Тайны сферы шаманизма. Часть третья: шаманизм - древняя культура и религия. - Якутск: ГУП «Полиграфист», 1999. - 214 с.
    60. Конецкий В. За Доброй Надеждой. - М.: Сов. Россия, 1987. - 740 с.
    61. Коптяева А. Северное сияние // Новые горизонты якутской литературы. - Якутск: Кн. изд-во, 1976. - С. 51-57.
    62. Копырин И. З. О влиянии русской литературы на развитие якутской национальной образности // Взаимодействие литератур народов Сибири и Дальнего Востока. - Новосибирск: Наука, 1983. - С. 143-147.
    63. Копырин И. З. Своеобразие изобразительных средств в поэзии Севера Якутии // Литература народов Севера Якутии. - Якутск, изд-во ЯНЦ, 1990. - С. ЗЗ-51.
    64. Кривошапкин А. Белая дорога. - М.: Современник, 1986. - 223 с.
    65. Кривошапкин А. Берег судьбы // Полярная звезда. - 1993. – N 3. - С. 10-76; N 5-6. - С. 7-44.
    66. Кривошапкин А. Евразийский союз. - Якутск: Бичик, 1998. - 240 с.
    67. Кривошапкин А. В. Истоки и современность эвенской литературы. - Якутск: Сахаполиграфиздат, 1993. - 20 с.
    68. Кулаковский А. Е. Материалы для изучения верований якутов. - Якутск: Кн. изд-во, 1923. - 108 с.
    69. Кулаковский А. Е. Якутские пословицы и поговорки. - Якутск: Кн. изд-во, 1945. - 100 с.
    70. Курилов С. Ханидо и Халерха. - М.: Сов. Россия, 1988. - 624 с.
    71. Кэптукэ Г. Душа-судьба МАИН в мировоззрении шаманов // Полярная звезда. - 1996. – N 2. - С. 75-83.
    72. Кэптукэ Г. Имеющая свое имя, Джелтула-река. - Якутск: Кн. изд-во, 1989. - 120 с.
    73. Кэптукэ Г. Рэкег по тунгусски // Полярная звезда. - 1990. – N 3. - С. 14-45.
    74. Кэптукэ Г. Серебряный паучок // Розовая чайка. - 1991. – N 1. - С. 22-50.
    75. Ламутский П. Запретный зверь // Полярная звезда. - 1994. – N 3. - С. 5-52; N 4. - С. 54-95; N 5. - С. 65-102.
    76. Лебедева Ж. К. Мифологический генезис эвенского эпоса // Мифология народов Якутии. - Якутск, Як. филиал СО АН СССР, 1980. - С. 33-40.
    77. Лебедева Н. М. Введение в этническую и кросс-культурную психологию. - М.: «Ключ - С», 1999. - 224 с.
    78. Ленская А. Завещание // Полярная звезда. - 1988. – N 1.- С. 52-53.
    79. Леханов Б. И. Алкоголизм: его причины и пути устранения // Человек, общество, культура. Материалы Первых нерюнгринских философских чтений. - Якутск: Изд-во ЯГУ, 1998. - С. 96-99.
    80. Лихачев Д. С. Русская культура в современном мире // Новый мир. - 1991. – N 1. - С. 3-9.
    81. Ломидзе Г. Творческая окрыленность и братское единение // Слово русской критики о якутской литературе. - Якутск: Кн. изд-во, 1986. - С. 29-31.
    82. Ломунова М. Н. Мустай Карим: Очерк творчества. - М.: Худож. лит-ра, 1988. - 208 с.
    83. Ломунова М. Н. Софрон Данилов. - М.: Сов. Россия, 1985. - 160 с.
    84. Лугинов Н. Дом над речкой. - М.: Современник, 1988. - 286 с.
    85. Макашова П. В. Национальные художественные традиции в творчестве якутских поэтов, пишущих на русском языке // Литературные традиции эпохи и преломление их в Якутии. - Якутск: Изд-во ЯГУ, 1995. - С. 68-77.
    86. Марков Б. В. Разум и сердце: История и теория менталитета. - СПб: Изд-во С- Петербургского ун-та, 1993. - 229 с.
    87. Менеджмент / Автор-составитель Г. Б. Казначсвская. - Ростов н/ Д: «Феникс», 2000. - 352 с.
    88. Михайлов А. Новый этап в развитии литератур (о творчестве Галины Кэптукэ) // Полярная звезда. - 1993. – N 2. - С. 159-164.
    89. Михайлов А. От утренней звезды и до звезды вечерней. -Якутск: Сахаполиграфиздат, 1993. - 64 с.
    90. Михайлов А. Проблема национального менталитета в литературе (на материале литератур народов Севера) // Литературные традиции эпохи и преломление их в Якутии. - Якутск: Изд-во ЯГУ, 1995. - С. 104-113.
    91. Михайлов А. Художественная летопись народа // Полярная звезда. - 1980. – N 1. - С. 104-112.
    92. Михайлов Т. М. О некоторых параллелях в мифологии бурят и тюркских народов Сибири // Мифология народов Якутии. - Якутск, Як. филиал СО АН СССР, 1980. - С. 5-11.
    93. Михайлова М. Г. Высоких судеб ясный свет... - Якутск: Кн. изд-во, 1986. -72 с.
    94. Михайлова М. Г. «Как будто жизнь - пролог в повествованье свыше...» // Полярная звезда. - 2000. – N 5. - С. 75-80.
    95. Михайлова М. Г. Очерки русской литературы Якутии. - Новосибирск: Сибирский хронограф, 1995. - 184 с.
    96. Михельсон М. И. Ходячие и меткие слова. - М.: ТЕРРА, 1997. - 624 с.
    97. Мординов Н. Беда. - М.: Сов. писатель, 1972. - 319 с.
    98. Мординов Н. Весенняя пора. - М.: Сов.Россия, 1978. - 544 с.
    99. Мординов Н. Друзья-товарищи. - Якутск: Кн.изд-во, 1976. - 488 с.
    100. Мыреева А. Н. Зрячее сердце Мастера // Якутия. -1999. - 22 декабря.
    101. Мыреева А. Н. Многонациональный роман 1960-1980-х годов. Типологические аспекты. - Новосибирск. Наука, 1997. - 159 с.
    102. Мыреева А. Н. «На великой родительнице - Земле...» // Полярная звезда. - 1998. – N 2. - С. 38-43.
    103. Мыреева А. Н. Роман В. С. Яковлева - Далана «Тыгын Дархан» // Полярная звезда. – 1994. - N 3. – С. 164 -
    104. Мыреева А. Н. Современная ситуация культурного взаимодействия: роман в литературах народов Якутии // Культурное взаимодействие народов Республики Саха (Якутия): история и современность. - Якутск: ИГИ АН РС(Я), 1995. - С 71-81.
    105. Мыреева А. Н. Человек и природа и женском романе 80-х годов // Полярная звезда. - 1994. - N 4. - С. 148-150.
    106. Николаев К. Б. Голоса новой Чукотки: Литература народностей Крайнего Северо-Востока - Магадан: Кн. изд-во, 1980. - 222с.
    107. Новиков А. Г. О менталитете саха. - Якутск: Изд-во Аналитического центра, 1995. - 147 с.
    108. Нюргун Боотур Стремительный. Якутский героический эпос олонхо. - Якутск: Кн. изд-во, 1975. - 432 с.
    109. Обновление. Национальное своеобразие: традиции и современность / На вопросы корреспондента М. Капустина отвечает М. М.Хайруллаев, директор Института философии АН УзССР, член-корреспондент АН Узбекистана, доктор философии // Литературное обозрение. - 1977. - N 1. - С. 80-87.
    110. Огрызко В. В. О Севере - без экзотики // Наш современник. – 1993. - М. – С. 181-191.
    111. Огрызко В. В. Писатели и литераторы малочисленных народов Севера и Дальнего Востока: Библиографический справочник. Часть I. М.: Концерн «Литературная Россия», 1998. - 536 с.
    112. Огрызко В. В. Под полярными созвездиями // Север. - 1989. - N 8. - С. 114-120.
    113. Одулок Тэки. Жизнь Имтеургина старшего. На Крайнем Севере. Николай Тарабукин. Моя жизнь. Джанси Кимонко. Там, где бежит Сукпай. - Якутск: Кн. изд-во, 1987. - 432 с.
    114. Оконешникова А. П. Постановка проблемы мультикультурного образования в условиях возрождения традиций народов Республики Саха (Якутия) // Мультикультурное образование. Материалы международной конференции «Методология и практика мультикультурного образования в условиях возрождения традиций народов Республики Саха (Я). - Якутск: Изд-во ИПКРО, 1996. - С. 3-16.
    115. Окорокова В. Б. Поэмы - как вершина творчества поэта // Хальархад. - 2001. – N 1. - С. 16-23.
    116. Окорокова В. Б. Развитие прозы в литературах народов Севера Якутии // Литература народов Севера Якутии. - Якутск: Изд-во ЯНЦ, 1990. - С. 7-32.
    117. Окорокова В. Б. Юкагирский роман. - Якутск: ЧИФ «Ситим», 1994. - 136 с.
    118. Осипов С. С. Шиповник. - Якутск: Кн. изд-во, 1988. - 80 с.
    119. Павлычко Д. Свет совести // Карим М. Собрание сочинений. В 3-х т. Т. 1. - М.: Худож. лит-ра, 1983. - С. 5-20.
    120. Парфенова О. Конь и харизма Тыгына в преданиях якутов // Илин. - 1999. – N 1-2. - С. 26-28.
    121. Петров В. Т. Взаимодействие традиций в младописьменных литературах. - Новосибирск: Наука, 1987. - 240 с.
    122. Петров В. Т. Опыт русской классики в советских младописьменных литературах // Развитие реализма в литературах Якутии. - Якутск: Изд-во ЯНЦ СО АН СССР, 1989. - С. 17-25.
    123. Попов Б. Н. Человек в детстве // Айсберг. - 1991. – N 2. - С. 72-79.
    124. Портнягин И. С. Кто он, человек солнечного улуса айыы? // Илин. - 1999. - N 1-2. – С. 8-10.
    125. Пошатаева А. В. Литература и фольклор (к проблеме взаимодействия) // Взаимодействие литератур народов Сибири и Дальнего Востока. - Новосибирск: Наука, 1983. - С. 135-142.
    126. Пудов А. Г. Методологическое значение понятия «менталитет» в систематизации глобального кризиса современности // Философско-методологические вопросы современной науки. Выпуск 1. - Якутск: Изд-во ЯГУ, 1999. - С. 74-79.
    127. Пушкарев Л. И. Что такое менталитет? Историографические заметки // Отечественная история. - 1995. – N 3. - С. 158-166.
    128. Ранчин А. Национальный космос и личная мифология // Новый мир. - 1990. - N 2. - С. 257-260.
    129. Рогов Е. И. Психология общения. - М: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 2001. - 336.
    130. Романова Е., Слепцов П., Колодезников С. Жизненный круг якутов // Илин. - 1992. - N 1. - С. 64-73.
    131. Российская ментальность (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. - 1994. – N 1. - С. 25-53.
    132. Руткевич А. М. К. Г. Юнг об архетипах коллективного бессознательного // Вопросы философии. - 1988. – N 1. - С. 124-133.
    133. Рыжов С. Чорон поэта // Полярная звезда. -1984. – N 6. - С. 99-101.
    134. Рытхэу Ю. Дорога в Ленинград. Полярный круг. - Л.: Лениздат, 1986. - 460 с.
    135. Рытхэу Ю. Конец вечной мерзлоты. - М.: Современник, 1977. - 415 с.
    136. Рытхэу Ю. Магические числа. - Л.: Сов. писатель, 1986. - 432 с.
    137. Рытхэу Ю. Остров надежды. - М.: Современник, 1987. - 303 с.
    138. Рытхэу Ю. Перешагнув через века... // Вопросы литературы. - 1977. – N 6. - С. 3-16.
    139. Рытхэу Ю. Сон в начале тумана. - М.: Современник, 1986 - 496 с.
    140. Самсонов Н. Г. Два языка - два родника. - Якутск: Бичик, 1993. - 176 с.
    141. Санги В. Месяц рунного хода - М.: Сов. писатель, 1985. - 512 с.
    142. Санги В. Поэзия охотников и оленеводов // Новые горизонты якутской литературы. - Якутск: Кн. изд-во, 1976. - С. 146-151.
    143. Санжаева Р. Д., Намсараев С. Д. Личность как субъект мультикультурного образования // Мультикультурное образование. Материалы международной конференции «Методология и практика мультикультурного образования в условиях возрождения традиций народов Республики Саха (Я). - Якутск: Изд-во ИНКРО, 1996. - С. 36-40.
    144. Сборник якутских пословиц и поговорок. - Якутск: Кн. изд-во, 1965. - 242 с.
    145. Серошевский В. Л. Якуты Опыт этнографического исследования. - 2-е изд. - М., 1993. - 736 с.
    146. Сивцева И. С. Явление двуязычного художественного творчества в современной поэзии Якутии // Взаимодействие литератур народов Сибири и Дальнего Востока. - Новосибирск: Наука, 1983. - С. 135-142.
    147. Сидоров Е. О Георгии Гачеве и его книге // Гачев Г. Д. Национальные образы мира. - М.: Сов. писатель, 1988. - С. 3-6.
    148. Сидоров Е. Таланта яркого звезда // Илин. - 1999. – N 3-4. -С. 76-81.
    149. Сперри Р. У. Перспективы менталистской революции и возникновение нового научного мировоззрения // Мозг и разум. - М.: Наука, 1994. - С. 2-44.
    150. Спиридонов И. Талант яркий, самобытный (к 60-летию Ивана Гоголева) // Социалистическая Якутия. - 1990. - 18 января.
    151. Сухарев В. А. Этика и психология делового человека. - М.: Агентство «ФАИР», 1997. - 400 с.
    152. Сыромятникова А. Дорога жизни. - Якутск: Кн. изд-во, 1992. - 128 с.
    153. Сыромятникова А. Кыыс-Хотун. - М.: Современник, 1981. - 287 с.
    154. Сыромятникова А. Подруги. - Якутск: Якуткнигоиздат, 1965. - 196 с.
    155. Тайные знания. Шаманизм / Авт.- сост. А. Е. Польской. - Минск: Харвест, 1998. - 576 с.
    156. Твардовский А. Т. О литературе. М.: Современник, 1973. - 445 с.
    157. Тидор С. Размышления о северной ментальности // Север. - 1997. – N 11-12. - С. 108-113.
    158. Тобуроков Н. Н. Андрей Кривошапкин (Очерк жизни и творчества) - Якутск: Изд-во «Северовед», 1999. - 76 с.
    159. Турсункулов К. Пароль: «Здравствуй, Якутия!» - Якутск: Кн. изд-во, 1984. - 288 с.
    160. Укачин Б. Голос снега. - М.: Сов. писатель, 1978. - 150 с.
    161. Улуро Адо. Семен Курилов. Юкагирские костры. - Якутск: Кн. изд-во, 1965. - 72 с.
    162. Урнов Д. М. Национальная специфика литературы как предмет исторической поэтики // Историческая поэтика. Итоги и перпективы изучения. - М: Наука, 1986. - С. 168-187.
    163. Уткин К. Д. Религиозные и философские воззрения коренных народов Якутии. - Якутск: Бичик, 2000. - 224 с.
    164. Ушинский К. Д. Педагогические сочинения: В 6 т. Т. 2. М.: Педагогика, 1988. - 496 с.
    165. Федоров В. Автограф души. - Якутск: Кн. изд-во, 1986. - 80 с.
    166. Федоров В. Радушная хозяйка Бакалдына // Якутия. - 2001. - 23 марта.
    167. Федорова Л. И. Проблема нравственного воспитания в мировоззрении народа саха и коренных народов Аляски // Мультикультурное образование. Материалы международной конференции «Методология и практика мультикультурного образования в условиях возрождения традиций народов Республики Саха (Якутия). - Якутск: Изд-во ИП-КРО, 1996. - С. 81-83.
    168. Федосеев И. Берестяная лодка. - М.: Современник, 1986. - 63 с.
    169. Федосеев И. Имен немеркнущая память. - Якутск: Кн. изд-во, 1987. - 144 с.
    170. Хазанкович Ю. Имеющая свое имя Галина Кэптукэ // Полярная звезда. - 2001. – N 4. - С. 84-89.
    171. Хазанкович Ю. Национальный мир северной прозы // Полярная звезда. - 2000. - N5. - С.81-86.
    172. Хазанкович Ю. Пути и путы критики (о современном состоянии изучения литературы народов Севера) // Полярная звезда. - 1999. - N 4. - С. 63-66.
    173. Чертова Н. Якутская эпопея // Мординов Н. Весенняя пора. - М.: Сов. Россия, 1978. - С. 527-538.
    174. Шишков В. Я. Угрюм - река. Роман в двух томах. Т. 1 - М.: Худ. литература, 1987. - 461 с.
    175. Шолохов М. Тихий Дон. Роман в четырех книгах. Книга I. М.: Русская книга (Сов. Россия), 1992. - 352 с.
    176. Шукшин В. Собр. соч: В 5 т. Т. З. - Екатеринбург: ИПП «Уральский рабочий», 1992. - 480 с.
    177. Эргис Г. У Очерки по якутскому фольклору. - М.: Наука, 1974 - 403 с.
    178. Эрилик Эристин. Молодость Марыкчана. - М.: Современник, 1974. - 190 с.
    179. Якименко Л. О поэтике современного романа // Дружба народов. - 1971. – N 6. - С. 242-253.
    180. Якутский Н. Алмаз и любовь. - М.: Сов. писатель, 1971. - 176 с.
    181. Якутский Н. Искатели алмазов. - М.: Сов. Россия, 1989. - 144 с.


                                                                        СПРАВКА


    Ольга Иосифовна Пашкевич род. 2 мая 1960 г. в городе Якутске. Ее отец, Иосиф Антонович Пашкевич уроженец д. Хадорки Ошмянского повета Виленского воеводства Польской Республики (Сейчас Республика Беларусь), мать, Надежда Дмитриевна, род. в Иркутской области.
    После окончания средней школы в Якутске училась в Иркутском государственном пединституте. Затем работала преподавателем русского языка и литературы в Якутском педагогическом и Якутском командном речном училищах. С 2003 года доцент Якутского института водного транспорту (филиал Новосибирской государственной академии водного транспорта).
    Председатель русскоязычного отделения Союза якутских писателей.
    Сабеслав Ашмяна,
    Койданава

Отправить комментарий