Google+ Followers

воскресенье, 30 ноября 2014 г.

Иван Абрамов, Эдуард Пекарский. На краю Сибири (Поездка к тунгусам). Койданава. "Кальвіна". 2014.



    Иван Спиридонович Абрамов род. 24 июня 1874 г. в мест. Воронеж Глуховского уезда Черниговской губернии Российской империи.
    В 1933 г., когда работал Центральном музее литературы в Ленинграде, был арестован по «Делу славистов» (58-10,11.), и сослан в Северный край на 3 года. Реабилитирован 28 ноября 1956 г. Умер в 1960 г. Автор работ: Черниговские малороссы. Быт и песни населения Глуховского уезда (Этнографический очерк). СПб. 1905. 41 с.; Инструкция по выделению [архивной] макулатуры. Москва. 1933. 21 с


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
   Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.


                                                                НА  КРАЮ  СИБИРИ
                                                                  (поездка к тунгусам)
                                                                                 I.
                                                  ОТ  ЯКУТСКА  ДО  НЕЛЬКАНА
                                                                    1. По Алдану
    Мы выехали из Якутска в средине Июня, намереваясь посетить стойбища тунгусов, пожить среди этих любопытных сибирских инородцев и собрать о них этнографические данные.
    До селения Нелькан, затерявшегося в глуши Восточной Сибири, на р. Мае (приток Алдана), мы плыли на пароходе «Громов», совершающим туда только два рейса в году.
    Спустившись вниз по Лене, мы вступили в устье ее протока Алдана, разлившегося вширь версты полторы. Сердито бурлит могучая сибирская река и качает пароход, словно недовольна она, что пароходный свисток будит ее сонные берега, на одном из которых смутно обозначились очертания далекого Верхоянского хребта. На правом берегу Алдана белеют глыбы весеннего льда, еще не успевшего растаять под лучами летнего солнца.
    Навстречу пароходу спешат якуты на своих утлых ладьях, что-то кричать и размахивают стерлядью, предлагая в обмен свой рыбный товар Буфетчик с парохода дает им в обмен за рыбу несколько кирпичей чаю, махорки и корзину хлебных ломтей, оставшихся от обеда. И якуты, очень довольные сделкой, покидают пароход.
    Вечереет. Пароход быстро несется вперед, рассекая колесами стихшие волны Алдана. Иногда пароход останавливается и забирает приготовленные на берегу якутами дрова; расплачиваться за дрова будет другой пароход.
    Вот устье реки Баяги. Берега ее, поразительно прямые, поросли тальником и напоминают собою широкую аллею в благоустроенном парке.
    Там, где Алдан был уже, находившиеся на берегах якуты, при виде парохода, снимали шапки и кланялись, а пароход давал свисток.
    — Уважение делаем якутам, — объясняли матросы.
    Прибытие парохода — большое событие в жизни якутов. Как только раздастся свисток, они торопятся на пристань и несут свои продукты: масло, дичь я т. п. Матросы бросают в воду куски хлеба, а якутские парни отважно лезут за ними в реку.
    Чем дальше вверх по Алдану, тем скалистее становятся берега. Поднимается дикий Тандинский хребет, и уходит вдаль ряд остроконечных отрогов.
    В одном месте, на отлогом берегу. лежит огромный камень пудов в восемьсот. Раньше его не было здесь. По уверению капитана, он приплыл сюда на ледяной глыбе.
    Однажды вечером, во время остановки парохода мы впервые встретились с тунгусами Они приплыли на семи берестяных лодчонках и привезли для обмена рыбу; женщина-тунгуска привезла горшок сливок.
    Родоначальником этих людей был тунгус, но сами они давно забыли родной язык и променяли его на якутский, — словом, как говорится, «объякутились», занимают определенную территорию и занимаются скотоводством и земледелием. Ночью они стащили у буфетчика пачку табаку: по этому поводу ехавшие с нами на пароходе пассажиры уверяли, что настоящий. «дикий», тунгус никогда и ни в каком случае не возьмет чужой вещи.
    Раздавшийся при отходе парохода свисток привел в неистовый восторг наших полудиких инородцев: они жестикулировали, прыгали и громко кричали. Капитан из внимания к ним приказал снова дать в честь их салют.
    Якуты и тунгусы долго бежали по берегу за уходившим пароходом, и к нам долетали отголоски их восторженных криков:
    — Уруй! Уруй!..
    Вечером мы прибыли к устью реки Маи, у которого расположилось небольшое сельцо Усть-Майское. Заслышав свисток, навстречу нам вышел тунгус — голова тунгусов Майского ведомства.
    На палубе всю ночь не смолкал шум. Это веселились прибывшие на пароходе здешние инородцы.
                                                          2. Сердитая старуха Мая.
                       [Якуты прозвали реку Маю «Уохтахäмäхсин — сердитая старуха
                                         — за ее необыкновенно бурное течение]
    Наш пароход покинул Алдан и движется по сердитым волнам Маи. Длинной лентой, белеющей издали, тянутся ее скалистые, отвесные берега...
    Вот виднеется какое-то полуразвалившееся здание, — бывшая станция Улукут на пролегавшем здесь Аянском тракте (от селения Усть-Майского до порта Аян). который содержался некогда российско-американской компанией, давно уже прекратившей свое существование. В то время по всему тракту были поселены старообрядцы. Ныне большая часть этих поселенцев живет в с. Павловском, в 18-ти верстах от Якутска.
    Воспользовавшись остановкой парохода на так называемом «Чайском станке», мы зашли к тунгусу Матвею Степанову, имеющему здесь свою усадьбу. Главным его занятием было скотоводство; занимался он так же, не без успеха, и земледелием. В загородке стояло 6 коров. На расчищенной поляне у него было посеяно около 1/2 пуда ржи, столько же пшеницы, около 5 пудов картофеля и немного конопли. На звериных тропах вокруг усадьбы были расставлены самострелы на лосей и зайцев. Должно быть, самострелы действовали хорошо, потому что на дворе мы заметили несколько сушившихся шкур убитых лосей.
    Одинокой и заброшенной казалась усадьба Матвеева, окруженная глухой, бесконечной тайгой, в которой преобладали лиственница, ольха да облепиха с узенькими сероватыми листочками.
    Двигаемся дальше.
    На берегу виднеется группа тунгусов, и между ними две женские фигуры. Качается подвешенная к лиственнице зыбка с ребенком. Здесь же развешены оленьи шкуры. Над пылающим костром висит котелок с каким-то варевом.
    Пароход оглушает окрестности протяжным свистком и останавливается.
    Буфетчик идет на берег покупать пушнину, но купить ему ничего не удалось, потому что хозяин урасы [так называется конусообразная тунгусская юрта] ушел за убитым лосем. Буфетчик оставляет для него бутылку водки, за которую надеется получить приличную мзду на обратном пути.
    Медленно и осторожно пробирается пароход дальше. Спустившийся ночной туман сильно мешает двигаться вперед. Миновали гору «Сосо», на которой якуты и тунгусы добывают красную глину (охру), употребляемую ими для окрашивания кож и других предметов.
    На одной из следующих остановок на пароход стремительно вбежала девушка-якутка, спасавшаяся бегством от жестокой старухи-мачехи. Пароходная прислуга и пассажиры приняли ее под свое покровительство и спрятали в каюту. Когда свирепая старуха, преследовавшая девушку, тоже явилась на пароход и потребовала от капитана выдать падчерицу, то ей предложили самой осмотреть пароход и разыскать беглянку, но все ее поиски оказались тщетными.
    Старуха, однако, на этом не прекратила своих поисков... На своей легкой берестяной лодке она погналась за пароходом и на следующей остановке снова явилась к капитану, и снова безрезультатно...
    Между тем, течение Маи становилось все более и более стремительным, и пароход с трудом справлялся с бурным течением. Когда его сносило назад, матросы выходили на берег и тянули пароход бечевой, закрепляя канат за деревья.
    В одном месте мы заметили на берегу сломанную лодку, поставленную торчмя. Это был знак, что в данном месте нужно было выгрузить товар, который пароход вез для одного якутского головы. Заказ на этот товар был получен ранней весной, когда доверенный фирмы Громовой проезжал в этих местах на лодке.
    Приближаемся к «Чертовой пещере», образовавшейся природным путем в прибрежных скалах. Много фантастических рассказов ходит из уст в уста об этой пещере среди инородцев. Суеверный страх заставляет их обходить пещеру далеко кругом. В жаркую пору пещеру любят посещать медведи.
    Вот и селение Нелькан.
    Заслышав свисток, все жители, принарядившись получше, спешат к пароходу. Впрочем, жителей здесь весьма немного, — всего в Нелькане 6 дворов и в том числе дом священника. Здесь же живет доверенный фирмы Громовой (которой принадлежал наш пароход), наведывающий перевозкой чаев, доставляемых в Аян из Владивостока.
    Доверенный пригласил нас к себе, и мы встретили у него радушный прием.
    Нелькан славится отличными крытыми лодками, которые изготавливают местные тунгусы.
    Перед нашим отъездом, в Нелькане случилось несчастье: умер от водки тунгус Петр.
    — Эти пароходы — большое зло для тунгусов, — говорили местные русские жители, — посмотрите: все повеселели в Нелькане! Все под хмельком!..
    И действительно, влияния обильной выпивки нельзя было не заметить.
    От этого пункта нам предстояло путешествие на лошадях по пустынной тайге. Поэтому, при помощи доверенного Громовой, мы наняли двух опытных проводников: якута Константина и тунгуса Сергея.
    Первым делом, проводники потребовали от нас пуд ржаной муки и стали готовить себе лепешки для дальней дороги.
    Тунгус Сергей жил в Нелькане в работниках. Прибыл он сюда лет десять тому назад.
    — Хорошо жить в Нелькане, — говорил он ломанным русским языком — хлеба много, водки много, карты есть!..
    С помощью проводников, перед отъездом мы принялись «вывязывать» своих лошадей, т.е. подготовлять их к дороге. Вывязка состоит в том, что лошадь заставляют некоторое время поголодать, — дня три, четыре, а то и целую неделю. Зимой во время вывязки стоит бедный конь на 40° морозе и дрожит, и дрожанье почему-то считается признаком здоровья. Один руский поселенец вздумал было доказать, что вывязка — предрассудок, и применил к лошади обычный в Европейской России уход, но лошадь его вскоре пропала. Поселенец не остановился на этом купил другую и стал продолжать свой опыт. Вторая лошадь отлично служить ему и до настоящего времени.
                                                                                   II.
                                                             ОТ  НЕЛЬКАНА  ДО  АЯНА
                                                                         1. Лесная глушь
    Вечером мы переправились на левый берег Маи, чтобы переночевать на открытом воздухе и, чуть зорька, пуститься в дорогу.
    На берегу мы увидели покинутую урасу умершего от водки тунгуса Петра. Его вдова, захватив покрышку урасы, как более ценную вещь, ушла искать для себя новое место. Тунгусы считают нечистым то место, где умер человек, и торопятся покинуть его. Около покинутой урасы лежала покинутая собака и жалобно выла.
    Утром стал накрапывать дождик, но он не мог удержать нас. Навьючив лошадей, мы двинулись в путь лесной тропой. Проводник-тунгус не позабыл захватить оставшиеся от вашего завтрака кости:
    — Потом обгложем? — пояснил он. [Отметим, кстати, оригинальный обычай, существующий у якутов. За обедом богатый хозяин (тайон) дает работнику обгладывать кость. Тот начисто обгладывает ее, раскалывает и потом подает хозяину обратно, чтобы тот съел костный мозг.]
    Почти целый день, не переставая, лил дождь. Мы с трудом пробирались вперед, находясь в полнейшей власти проводников.
    Как только стемнело, мы поторопились скорее устроиться на ночлег: развьючили лошадей, расчистили место в лесной чаще, развели костер и растянули палатку. Кусты голубики и лиственные ветви служили нам отличною постелью. Мы спали в палатке, а проводники дремали около костра. В этой глуши людей было бояться нечего, — сюда, как говорится, даже ворон костей не заносит. Проводники опасались лишь медведя, с которым нам действительно пришлось встретиться, но только в другом месте.
    Всю ночь шумел по лиственницам дождик. На разостланном с вечера макинтоше скопилось воды на целый чайник. Проснувшись, мы заварили кирпичного чаю и принялись жарить на вертеле убитых ранее уток.
    Самыми трудными моментами нашего путешествия были переправы через быстрые речки, часто встречавшиеся на пути. Лошади падали под тяжестью вьюков и не могли справиться с быстрым течением. Приходилось перетаскивать вьюки на собственных спинах.
    Наконец, мы выбрались на так называемую «казенную тропу», устланную при подъемах и спусках с гор гатями; впрочем, эти гати пришли в ветхость, и гораздо безопаснее обходить их стороной.
    В этих местах по ночам можно видеть много светящихся червячков, блестящих, как маленькие звездочки.
    Раз в стороне от тропы, мы встретили грубое изображение человеческого лица, сделанное топором на обтесанной лиственнице, по-видимому, уже очень давно. Такие изображения нередко встречает путник в глухой тайге. Что обозначают они? Говорят, лесного духа...
    Чем дальше забираемся мы в горы, тем труднее делается дорога. На расстоянии 6 верст мы проехали несколько горных речек, называемых здесь «Пять варнаков».
    На тропе встречаются изредка небольшие срубики из круглых бревен; здесь проезжие тунгусы прячут мясо обессилевших в пути и убитых оленей.
    Невольно обращаешь внимание на отсутствие живых существ в этой страшной глуши: ни зверей, ни птиц, ничего!.. Зато ужасно много комаров.
    Мы очень обрадовались. когда на пути встретили полусгнившую избу с провалившимся потолком (здесь был когда-то станок).
    Первым делом, на этот раз, мы принялись собирать грибы, которых тут было множество. Заметим, кстати, что тунгусы и якуты грибов не едят вовсе, считая их червивыми и грязными, а предпочитают собирать в прок разные коренья и травы. [Якуты также не употребляют в пищу головного мозга животных, костный же мозг у них считается лакомством.] Тунгуски, правда, иногда собирают грибы, но не для себя, а для продажи в подарок русским. Неумело приготовленное нами варево из грибов оказалось совсем не вкусным. Возле нашей стоянки мы заметили шест с вырезанной на нем фигуркой коровы. Эго значит, что тунгусы утеряли корову и извещают об этом своих отставших спутников.
    Погода установилась пасмурная. Ночи становились все холоднее.
    Мы с нетерпением ожидали встречи с более или менее значительной группой аборигенов. Признаки того, что мы вступили в страну коренных тунгусов, стали попадаться все чаще и чаще.
                                                                2. Среди тунгусов
    Проезжая вдоль речки Олгомдо, мы натолкнулись на тунгусское кладбище. На возвышенной береговой площадке, по прямой линии, расположилось около десятка могил с водруженными, по-видимому, недавно деревянными крестами. На некоторых могилах виднелись дощатые срубы в виде пирамидок. Внутри одного такого сруба мы нашли металлическую тарелку, на другой могиле валялась крышка чайника. На том же берегу, ниже по течению Олгомдо, мы заметили два могильных «арангаса». В старину якуты и тунгусы хоронили своих покойников на особых помостах, укрепленных на высоких столбах. Ныне на таком высоком помосте (арангас) инородцы кладут только те из принадлежавших покойнику вещей. которые должны следовать за ним в загробный мир, тела же умерших, под влиянием христианского духовенства, стали зарывать в землю. На одном из таких арангасов лежали остатки оленьей туши, два верховые седла и вьючные переметные сумы с бельем, шапкой и рукавицами. Другой арангас был разрушен упавшей лиственницей. На земле валялись оленьи рога и кожа. Якуты уже престали снабжать покойников вещами для загробного мира, тунгусы же снабжают их и по настоящее время. Мы заметили также следы влияния православных обычаев: к крестам были навешены иконки, и к одной из иконок прилеплена восковая свеча.
    Далее снова та же глухая тайга, те же лиственницы, изредка сосны, стелющийся по земле кедровник, да низкорослая березка.
    Однажды что-то блеснуло на солнце сквозь густую чашу. Мы остановились в недоумении: это были ледяные глыбы, сохранившиеся с весны... Лед в половине июня! Он лежал в долине по обе стороны горной речки, и над ним кружились чайки-рыболовы.
    Вдруг наши лошади насторожились, и одна испуганно бросилась в сторону. Мы взглянули на реку и заметили, что через нее бредут какие-то три зверя. Это были медвежата.
    — Эсэ!.. — заметил проводник.
    Якуты называют медведя «эсэ», что значит дедушка. Они так же, как и тунгусы, относятся к нему с почтительным страхом, считая его прародителем. Они и убивают его не иначе, как со всяческими извинениями и приговорами. Есть медвежье мясо дозволяется лишь при соблюдении такого приема: нужно предварительно поднять вверх руки и крикнуть, подражая крику ворона. На лиственницах можно иногда увидеть прикрепленные тальником медвежьи черепа.
    При переезде через мелкие горные речки мы ловили рыбу горбушку [рыба из семейства лососевых – Оchorhynchus proteus], которая в июле идет из моря к верховьям рек метать икру. Идет она громадными стаями, и в это время ее можно убить камнем или поддеть на нож. Тунгусы уверяют, что горбушка, живя в море, не имеет ни горба, ни зубов, а появляясь в реках, приобретает и то, и другое. Впрочем, у самки горба вовсе не бывает. Проголодавшись, горбуши начинают питаться насчет друг друга, что наглядно доказывается их общипанным видом. Преодолевая все препятствия, стаи горбуши упорно подвигаются вперед, хотя и гибнут во множестве. Зловонный запах от выброшенной на берег и разложившейся горбуши слышен издалека.
    По дороге, на берегу горной речки, внутри покинутого остова урасы мы увидели наскоро сколоченные деревянный крест с прилепленной к нему маленькой свечкой. Проводник объяснил что здесь зимою проезжие тунгусы провели праздник.
    Однажды, в воскресенье, мы увидели издали старика-тунгуса, стоявшего по ту сторону реки Алдомы. Он откликнулся на наш зов и сейчас же сообщил нам, что он сирота, т. е. вдовец; сообщил также, что вскоре — может быть, завтра — сюда должна прибыть с берегов Охотского моря партии тунгусов, возвращавшихся с нерпового промысла
    Мы тотчас же переехали вброд на противоположный берег.
    «Сирота»-тунгус закидывал невод при помощи двух подростков. Один конец сети он оставил на берегу, привязав его большим камнем, а другой унес на средину реки, опираясь на палку, и закрепил его за торчавший из воды кол.
    Поравнявшись со стариком, один из нас произнес по-якутски:
    — Кäпсіäнг, доготтор! — т. е., рассказывайте, братцы!
    И мы стали расспрашивать «сироту».
    Но старик молчал, а парни застенчиво улыбались.
    Оказалось, что мы поступаем не по этикету. Только вернувшись на берег и сложив валявшуюся гут же другую сеть, старик снял шапку, учтиво поклонился и проговорил:
    — Дорöбо, тойон (здорово, господин)!
    Он разъяснил нам, что промышляет «харбыска» (горбушку) и что маймы [морская рыба из семейства лососевых] еще не имеется.
    Расположившись на стоянку на острове, где было хорошее кормовище, мы стали ждать прибытия тунгусов.
    Вечером к нам в палатку зашел тунгус и сообщил что недалеко отсюда (верстах в двух) находится стойбище тунгусов, которые завтра могут разъехаться по разным речкам для ловли рыбы. Мы попотчевали гостя табаком.
    — Месяц не курил! — заметил он, затягиваясь с неописуем наслаждением.
     Мы послали его к стойбищу с поручением пригласить тунгусов сюда для собеседования об их житье-бытье.
    Рано утром, около палатки послышался разговор прибивших тунгусов с нашими проводниками, причем часто упоминалось якутское слово «ііджіт», т. е посол.
    — Дороболор (здорово)! — приветствовали нас сидевшие вокруг костра и вставшие при нашем приезде тунгусы.
    Мы стали угощать их табаком. Они столпились вокруг и на лице их было написано удовольствие.
    Тунгусы охотно и наперерыв друг перед другом давали ответы на наши вопросы, так что вести запись было довольно затруднительно. Разговор велся на якутском языке, который известен почти каждому тунгусу и с которым хорошо был знаком один из нас.
    В заключение этой предварительной беседы тунгусы пригласили нас к себе на стойбище.
    Между тем подходили все новые и новые тунгусы и также просили «боёк» (паек) табаку.
    Один тунгус, завидев невдалеке оленью самку, побежал и надоил для нас стакан молока. Мы осведомились, не будет ли в претензии хозяин.
    — О, нет, — ответил тунгус, принесший молоко, — я сам ему скажу.
    Кстати, зашел разговор о кражах. У нас не бывает краж, — говорили тунгусы, — случается разве, что кто-нибудь возьмет одну или две «юколы» (вяленую рыбу), но за это никто не взыскивает: пускай ест, если голоден...
    Приходили тунгусы с детьми; дети, увидев лошадей, убегали от них взапуски: они привыкли видеть только оленей.
    На следующий день, на рассвете, нас разбудил шум дождя и непонятные дикие крики:
    — Го-го-уй!.. го-го-уй!.. Го-го-го-го!!.
    И какое-то странное хрюканье и сввстъ. Это съезжались тунгусы и понукали своих оленей.
    Мы продолжали опросы, переходя из одной урасы в другую. Тунгусские урасы строятся большей частью из лиственничных жердей и покрываются берестой, а иногда холстом или ровдугой, т.е. выделанной оленьей кожей. Вид они имеют конусообразный.
    Внутри от дверей к стене протянуты над очагом шесты, на которых висят котлы и чайники. Очаг отгорожен от остальной части юрты бревешками сложенными в виде буквы П. Дым выходит через отверстие вверху и с непривычки ужасно режет глаза.
    Против входа к одной из жердочек привешена икона; место под ней считается почетным и предназначается для гостя. Ружья, сумочки и прочее также прикрепляется к жердочкам. Сидят на разном хламе, положив под себя ноги.
    Вверху дымятся нерпичьи (тюленьи шкуры). Для промысла нерп все тунгусы отправляются весною на Охотское море. Мясо у промышленного животного они поедают на месте, а жир сохраняют в нерпичьих пузырях.
    В настоящее время мужчины-тунгусы одеваются на русский манер; на некоторых даже можно увидеть пиджаки. Женщины ходят в длинных рубахах из ситца, бумазеи и дабы (китайской бумажной материи); поверх рубахи одевают «хомусол», нечто в роде камзола. Обувь состоит из ровдужных или камысных [камыс – шкурка с ног оленя] торбасов.
    В урасах нас угощали полусырыми лепешками из крупчатой муки, кирпичным чаем с сахаром и оленьим молоком.
    Когда свечерело, за нами пришел тунгус и сказал, что старики прислали его проводить нас в палатку, так как теперь ночь и мы можем в лесу сбиться с пути.
    Мы не раз имели случай убедиться, что тунгусы проявляли по отношению к нам трогательную заботливость. В то же время не было ни раболепства, ни заискивания. Наоборот, проглядывало желание не уронить себя. Однажды парень тунгус принес нам молока. Мы хотели отдарить его табаком, но так как у нас турецкий табак весь вышел, то мы предложили ему махорки. Парень замялся и не взял.
    — Нет, — заметил он, — скажут еще, пожалуй, что я не достоин лучшего табаку, и будут смеяться... Лучше уж не возьму никакого...
    Подходя к месту своей остановки, мы услышали издали какие то отрывистые восклицания:
    — Хо-хо! хо-хо!
    Оказалось что тунгусы, большею частью молодежь, устроили свою национальную пляску вокруг костра. Мужчины и женщины вперемежку, взявшись за руки, составили замкнутое кольцо и мерно двигались в одном направлении, ритмически поднимая и опуская руки и сопровождая эту своеобразную пляску громкими и однообразными восклицаниями. Уставшие выходят из круга, присаживаются отдохнуть, потом снова стремительно начинают кружиться с бешеной энергией. Заслышав издали веселые крики пляски, тунгусы бросают все и в свою очередь бегут принять в ней участие. До глубокой ночи продолжался безыскусственный тунгусский танец, столь картинно описанный известным путешественником Миддендорфом. Потрескиваюший костер бросал трепетный свет на двигавшиеся и кривлявшиеся фигуры.
    А вокруг поляны хмурой ратью стояли молчаливые лиственницы...
                                                                3. Поездка на р. Тэймэй
    Тунгусский староста сообщил нам, что большое стойбище тунгусов ждет нашего приезда на р. Тэймэй (к югу от Аяна). Мы поспешили туда.
    Дорога тянется по глухой тайге; по пути встречаются реки, которые мы переходим, по обыкновению, в брод, изредка попадаются летние урасы. Встречные тунгусы свободно подходили к нам и здоровались за руку.
    Тунгусские собаки, подняв вверх острые морды, встречали нас протяжным лаем.
    Злейшими нашими врагами явились несметные стаи комаров. Мы придумали от них предохранительное средство: стали густо смазывать лицо и руки глицериновым мылом. Оказалось, что это отлично помогает.
    Дорога поднимается все выше и выше на Уйский хребет. Здесь р. Уй превращается в жалкий ручеек, а между тем, сколько трудностей причинила она нам раньше! Перевалив через Уйский хребет, мы вступили в мшистое болото, на котором росло много голубики и особого рода желтой ягоды. похожей на малину и растущей на приземистых стебельках, которую тунгусы называют «нямукта» (морошка?) Далее на много верст потянулся сушняк, т. е. деревья, засохшие на корню от пала (лесного пожара).
    Когда мы подъехали к речке Тэймэй, проводник стал уверять, что здесь где-то живет пять тунгусских семейств. Он приложил руку ко рту и стал кричать:
    — Ку-у-у... Ку-гу!..
    Дико звучал его крик и замирал в тайге без ответа.
    — А вот они! — радостно вскрикнул проводник. Действительно, мы увидели тунгусские урасы и услышали лай собак.
    Место это называется «Мороской», что означает испорченное русское слово морской. С таким прозвищем здесь жил когда-то тунгус, с тех пор название утвердилось за местностью.
    Снимая шапки, подходили и здоровались тунгусы, за ними — тунгуски и дети обоего пола. Здороваясь, дети делали «тас», т. е. звонко ударяли тылом правой руки о ладонь левой. Тунгуски подносили даже грудных детей и тоже складывали им ручонки. Впоследствии мы узнали, что весь этот церемониал был подготовлен усердствовавшим старостой.
    В стойбище было около 16 урас. Мы дарили детям конфеты, а взрослым табак. Тунгусы охотно давали нам ответы, показывали предметы своего домашнего обихода и продавали все, что мы хотели купить.
    Вопреки ожиданиям, в урасах было очень чисто; на землю набросаны свежие ветви тальника и кусты голубики. Постели свернуты; на очаге весело трещал огонек. Тунгусы вообще выгодно отличаются от якутов своей опрятностью. Здесь мы тоже были свидетелями своеобразной тунгусской пляски, в которой принимало участие семнадцать мужчин и восемь женщин.
    Утром мы наблюдали, как хозяева отделяли из общей загородки своих оленей. Тунгусы различают оленей по меткам на ушах. По нашей просьбе несколько тунгусов быстро и хорошо вырезали из бересты образцы меток, другие же вырезали целые фигурки оленей больших и маленьких и украсили метками их уши.
    По мере того, как мы опрашивали тунгусов, они разъезжались одни за другими, оставляя лишь остовы своих урас. На прощанье один тунгус прислал нам четверть оленьей туши. Закончив опрос тунгусов, мы тронулись в обратный путь, чтобы затем свернуть на Аян.
                                                                          4. Порт Аян.
    Сделав остановку на р. Уе, ночью мы услышали глухой гул, не смолкавший ни на минуту. Это шумело и бурлило Охотское море, к которому мы приближались.
    Живущие здесь тунгусы весьма бедны. Все они безоленные; верным другом и помощником у них является собака. При перекочевке с места на место, эти тунгусы перевозят свой скарб на собаках, причем и сами впрягаются в тележку; на собаках же привозят муку из соседнего порта Аян, а также доставляют чай до р. Уя, откуда уже подрядчики-тунгусы увозят его далее на оленях.
    На здешних горных тропах с крутым спусками собаки положительно незаменимы. Содержание собаки обходится крайне дешево и по силам самому бедному тунгусу. Зимой собакам дают юколу, т.е. вяленую на солнце рыбу, пойманную в тот период, когда она перестала метать икру, исхудала и перестала быть годной в пищу человеку. Летом же собак совсем не кормят: они питаются большею частью рыбой горбушей, которую легко добывают, когда она сплошной массой идет к верховьям речек метать икру.
    Во время наших разговоров, к группе тунгусов подошел приехавший из Аяна казак и передал приказание урядника отправиться на розыски якута Егора и солдата, исчезнувших неизвестно куда. Пришлось прекратить опрос и отпустят тунгусов на розыски. Впоследствии оказалось, что солдат и якут погибли в море. Якута нашли на морском берегу, присыпанного песком.
    — Море похоронило! — говорили тунгусы.
    Нашли также шапку солдата. Все жалели якута Петра в особенности потому, что он был единственным кузнецом в Аяне...
    Порт Аян — совсем крошечное приморское поселение на берегу превосходной естественной бухты... В нем живет всего три семьи: урядник, лавочник и доверенный одной торговой фирны. Кстати сказать, и эти три семьи постоянно ссорятся между собою. Это тем более удивительно, что урядник и доверенный — родные братья.
    Ко времени нашего приезда лавочник был обеспокоен полученным из Владивостока письмом неизвестного корреспондента. Письмо начиналось также словами: «Во время литургии в Иерусалиме был слышен голос: «накажу вас, народы!» Внизу было приписано: «Кто эту молитву в течение 9-ти дней будет читать и 9 лицам каждый день пришлет одну, то уже после 9-ти дней желание его будет исполнено».
    Задача была не трудная, но в данной глуши неисполнимая: как ни бился лавочник, он не мог найти девять грамотных лиц ни в Аяне, ни в его окрестностях. Это обстоятельство очень беспокоило суеверного лавочника, и своим горем он поделился с нами. Мы успокоили его, как могли.
                                                                          * * *
    Долго оставаться в Аяне не было смысла, и мы на другой же день пустились в обратный путь.
    Взбираемся снова на горы и поднимаемся в сферу туманов. Вечером сквозь туман стал пробиваться слабый лунный свет. Мы поднялись еще выше, выше клубившегося над горами тумана, и царственный лик луны спокойно засиял над белой пустыней... Но сильный и холодный ветер подхватывал обрывки тумана и яростными порывами бросал их вверх. И снова затуманивался светлый лунный диск...
    На мгновение очерчивались контуры какой-нибудь высокой горной вершины, но тотчас же со всех сторон устремлялись к ней белые фантастические чудовища, родившиеся из белого тумана, и топили ее в молочно-белой мгле...
    Мы еле-еле подвигаемся вперед, боясь сорваться с изменчивой горной тропы.
    Все наши мысли теперь впереди, в среде культурных людей, которых мы покинули два месяца тому назад. Скорее бы туда, к тем привычным формам общественной жизни, на выработку которых затратило человечество много, много тысячелетий.
    Прощай, тихая тунгусская глушь! Здравствуйте, шумные, сияющие города?..
    Ив.  Абрамов
    Эд. Пекарский
    /На краю Сибири. Поездка к тунгусам. // Сибирскіе Вопросы. №№ 49-52. С.-Петербургъ. 29 декабря 1908. С. 119-135./



вторник, 25 ноября 2014 г.

Иван Ласков. Дипломная работа. Койданава. "Кальвіна". 2014.




                                                                   ПРЕДИСЛОВИЕ
   
 Моя дипломная работа состоит из трех частей:
    1) переводы из белорусских поэтов;
    2) подборка оригинальных стихов;
    3) статья о современном состоянии перевода белорусской поэзии на русский язык.
    Большинство оригинальных стихов - из сборника «Белое небо», введшего в 1969 году. Кроме того, в подборку вошли некоторое стихи из моей первой книжки «Стихая» (1966 г.)
    Не требует никаких предварительных разъяснений статья.
    Что же касается переводных стихов, то следует сказать хотя бы кратко об их авторах.
    Главное, что их объединяет - это принадлежность к лирическому или лирико-филосовскому направлениям современной белорусской поэзии. Конечно, это вовсе не значит, что переведенным мною поэтам совершенно чужды иные жанры. Скажем, лирические раздумья С. Гаврусева органично сочетаются в его творчестве с публицистическими стихами. Тоже можно сказать и о А. Вертинском, и о Н. Гилевиче. Последний, кроме того, работает в сатирическом жанре, пишет для детей. Но я не ставил себе задачи показать полно и всесторонне того или иного поэта. Гораздо важнее для меня было представить лирическое крыло современной белорусской поэзии.
    В моем выборе сыграли роль два момента: во-первых, близость переводимых стихов к характеру моего собственного творчества, во-вторых, неполное знакомство с ним русского читателя.
    Творчество самого старшего из представленных поэтов, Алексея Русецкого, весьма своеобразно. Оно уходит корнями в его профессию: А. Русецкий - биолог по образованию. Для А. Русецкого характерно сочетание лирического и научного начал.
    Особую известность принесли поэту его две поэмы об ученых – «Его величество» и «Монолог Земли».
    Интересные попытки в том же направлении делает и самый молодой участник моей поверки - Алесь Рязанов. Его манере присущи лирическая страстность, патетика, звонкие рифмы. В прошлом году 22-летний поэт издал свою первую книгу «Адраджэнне» («Возрождение»), тепло принятую критикой.
    Совсем еще молод и Микола Федюкович, прошлогодний выпускник нашего института. А в настоящее время он готовит к изданию вторую книгу стихов. Основное в его творчестве – любовная лирика.
    Анатоль Вертинский (родился в 1931 году) – мастер филосовско-публицистического жанра. Его перу принадлежат хорошо известные в Белоруссии книги «Песня о хлебе», «Три тишины», «Человеческий знак». В 1969 г. в «Советском писателе» вышел его сборник «Возвращение» (в переводе Г. Куренева).
    К тому, что уже было сказано о ровеснике А. Вертинского Н. Гилевиче, следует добавить, что он – первоклассный переводчик. За плодотворную работу над переводами болгарской поэзии Нил Гилевич награжден орденом «Кирилла и Мефодия» первой степени. В 1969 г. в Ленинграде вышла его книга «Голубиная криница» (в переводе группы поэтов).
    В 1931 году родился и Степан Гаврусев, Он - автор пяти книг на белорусском языке («Походные костры», «На гребнях волн», «Щедрость», «Ураган». «Профиль века») и одной на русском – «Отправление в полет» (перевел В. Тарас).
    Алексею Пысину среди белорусских лириков принадлежит особое место благодаря философской глубине и высокому мастерству его творчества.
    В 1970 г. А. Пысину исполнилось 50 лет. За плечами поэта - фронты Великой Отечественной, журналистская работа, учеба на Высших литературных курсах при нашем институте. Все пережитое властно входит в его стихи. Большое место в его творчестве занимают воспоминания о войне. Война для этого поэта – не ряд батальных сцен и даже не судьба человека на войне. Война для Пысина – борьба жизни со смертью, испытание всех духовных и физических сил всего народа и каждого отдельного бойца.
    Манера А. Пысина - скупая, лаконичная. Взгляд - сосредоточенный, несколько суровый. В стихах его часты трагические ноты. В то же время эти стихи пронизаны неиссякаемой верой в лучшие человеческие качества, в неистребимость человеческого духа.
    За двадцать лет поэтом издано шесть книг на белорусском языке и четыре в переводе на русский. Это «Эхо», «Миллион адресов», «Корабельные сосны» (перевел Н. Сидоренко), «Меридианы» (перевел Г. Пагирев).
    Часть переводов, включенных в мою дипломную работу, публиковались в журналах «Дружба народов», «Смена», «Неман» «Полярная звезда», а также в газетах центральных и республиканских.

                                                 ИЗ  БЕЛОРУССКОЙ  ПОЭЗИИ
                     Алексей Пысин
                                                                  УЗЕЛ
                                                   Не знаю сам, каким узлом,
                                                   Но я навеки связан
                                                   С журчаньем речки за селом,
                                                   С шуршаньем груш и вязов,

                                                   С высокой рожью на горе,
                                                   С травою в доле низком,
                                                   С кровавым шрамом на коре,
                                                   С гвардейским обелиском.

                                                   И где найдешь на свете меч,
                                                   Какому дашь умельцу,
                                                   Чтоб мог он узел мой рассечь,
                                                   Не полоснув по сердцу?

                                                                   * * *
                                                   Давний гул вокзалов и событий
                                                   В придорожном гуле узнаю.
                                                   Поезда ночные, покажите
                                                   Маленькую станцию мою.

                                                   Мчатся с лязгом дымные обозы,
                                                   Рельсы под колесами дрожат,
                                                   И густые белые березы
                                                   С грохотов уносятся назад.

                                                   И меня березовой весною
                                                   Подхватила эта карусель.
                                                   Тысяча земель передо мною
                                                   И за мною тысяча земель.

                                                   Горько мне, что редко был он сладок,
                                                   Долгий путь под ветром и дождем,
                                                   Сколько было разных пересадок
                                                   С оборвавшим руки багажом!

                                                   Мне бы вновь тропу свою направить
                                                   В угол тот, где каждой пчелке рад,
                                                   Греются в твоих карманах, память,
                                                   Две ладони, что глядят назад.

                                                   До зари чего-то жду с тоскою,
                                                   До зари кого-то я молю...
                                                   До рассвета грею под щекою
                                                   Маленькую станцию мою.

                                                                      * * *
                                                   Тянем мы махорки дым шершавый,
                                                   Видим мы окопы на лугу.
                                                   Будет бой. До той высотки ржавой
                                                   Может быть, и я не добегу.

                                                   Будут травы на курганах. Будет
                                                   На лугу на этом сенокос.
                                                   Нас, наверно, не забудут люди,
                                                   Как бы им на свете ни жилось.

                                                   ...Я стою на памятном кургане,
                                                   Ничего вокруг не узнаю...
                                                   Помните: когда меня не станет –
                                                   Я ушел в дивизию свою.

                                                                * * *
                                                   Вот пьедестал –
                                                   Как памяти привал,
                                                   Звезда Героя под гвардейским знаком.
                                                   ...Я вспомнил вас, товарищ генерал,
                                                   Я вспомнил ту -
                                                                              под Полоцком -
                                                                                                           атаку.
                                                   Уже врага рассеяли штыки,
                                                   Уже за нами блиндажи и доты.
                                                   Как вдруг обрушились штурмовики:
                                                   Отстали на мгновенье от пехоты.
                                                   Пока ракета бледная всплыла, -
                                                   Перетирая вдрызг тела и души.
                                                   Из-под родного близкого крыла
                                                   Дохнули вниз небесные «катюши»..
                                                   Отбой...
                                                   Отбой...
                                                   Как опоздал отбой.
                                                   Шуршала глина, музыка рыдала –
                                                   Над синею суровой Двиной
                                                   Мы хоронили первым генерала.
                                                   Ходил нередко он с пехотой в бой,
                                                   Умел он сердцем чувствовать мгновенье.
                                                   Когда уже созрело наступленье,
                                                   Когда удача манит за собой.
                                                   Он знал, когда поднять в атаку нас,
                                                   Когда вести на вражеские доты...
                                                   Откуда знать он мог, что в этот раз
                                                   Штурмовики отстанут от пехоты.

                                                                      * * *
                                                   А перед тем, как снять погоны –
                                                   В честь окончания войны
                                                   Впервые за четыре года
                                                   Фотографировались мы.
                                                   Над черной бухтою стояли,
                                                   Чужая хлюпала вода.
                                                   Сияли белые медали,
                                                   Как не сияли никогда.
                                                   Казалось все таким чудесным –
                                                   Ни битв, ни боли, ни утрат.
                                                   На память будущим невестам
                                                   Снимал гвардейцев аппарат.
                                                   Душистым тмином пахли гряды,
                                                   Веселый сад листвой шумел,
                                                   И вдруг из сада,
                                                   Из засады
                                                   Тяжелый выстрел прогремел.
                                                   Упал фотограф, местный житель,
                                                   А враг в кусты - и был таков.
                                                   Ну как догнать его, скажите,
                                                   Без пуль каленых и штыков,
                                                   Наверно, сами виноваты,
                                                   Что снимков нс досталось нам.
                                                   Сложили в груду автоматы,
                                                   Поверили: конец врагам.

                                                                * * *
                                                   Тропу к погосту размотали
                                                   И на товарища глядим.
                                                   И документы, и медали
                                                   Уже не с ним, не с ним...

                                                   Скрипит пороша под ногами,
                                                   Даль поднебесная темна.
                                                   ...Вот так ходили в тыл врага мы,
                                                   Оставив в штабе имена.

                                                   Друзья, обычной солью шуток
                                                   Благословив на тяжкий труд,
                                                   Потом по двое-трое суток
                                                   На линии нейтральной ждут.

                                                   Горит огонь в землянке жаркой,
                                                   Гудит при смене часовых.
                                                   Святой запас — по полной чарке –
                                                   На всех живых и неживых.

                                                   Мы землю ротами топтали,
                                                   Уйдем о земли по одному.
                                                   И документы, и медали
                                                   Уже солдату ни к чему...

                                                   Мы гроб в могилу опускаем.
                                                   Стой, братцы! Как же это мы?
                                                   В разведку друга провожаем
                                                   Без полушубка средь зимы!

                                                   А впрочем, что он, полушубок...
                                                   Там, под землей, не стынет грудь.
                                                   Путь без возврата тих и жуток.
                                                   Кто следующий в тот же путь?

                                                                      * * *
                                                   А я лучистый Млечный Путь
                                                   Переименовал бы смело.
                                                   Пускай отныне навсегда
                                                   Зовется он Путем Гастелло:

                                                   Чтоб люди всех материков,
                                                   Взглянув на небо, вспоминали,
                                                   Какими мы путями шли,
                                                   Когда пути им пролегали.

                                                                 * * *
                                                   Тропа к селу родному –
                                                   Как нитка без узла.
                                                   Я помню, у села
                                                   Лежал огромный камень.

                                                   Замшелый ноздреватый,
                                                   Камней безногий бог,
                                                   Куда он кануть мог,
                                                   Села бессменный сторож?

                                                   А, может, и не стоит
                                                   Грустить о камне, брат?
                                                   Ты столько знал утрат,
                                                   Что камень тот – песчинка...

                                                                    * * *
                                                   Над водою стрижи просвистали,
                                                   Под водой промелькнули лини.
                                                   Этот мир ты, дочурка. храни,
                                                   Как зеленый свой праздничный шарик.

                                                   Все, что видишь сегодня под небом,
                                                   Все, что выдохом стало моим,
                                                   Узелком завязал я тугим
                                                   И вручил тебе ниточку в руки...

                                                                          * * *
                                                   Явись, мой новый день, началом новым,
                                                   С рассветной заповедной чистотой,
                                                   С заботой песней, с холодком сосновым,
                                                   И юный мир открой передо мной.

                                                   Травой и лесом заросла дорога,
                                                   Травой и лесом вызрела в тиши,
                                                   Я знаю: не вернет мне боль души
                                                   Из прошлого ни много, ни немного.

                                                   С пригорка лет, с горн пережитого
                                                   Устало в душу дикую гляжу,
                                                   Но забытья у века громового
                                                   Униженно и льстиво не прошу.

                                                   Беру о собой нелегкие дороги
                                                   И угли мук, что не дотлели там.
                                                   Беру с собой бессонные тревоги,
                                                   А юный мир — я юным передам...

                                                       РОБЕРТИНО ЛОРЕТТИ
                                                   Над шаром земным,
                                                   Над шарами антоновок
                                                   Над жизнями нашими
                                                   Спутники плыли.
                                                   Слышались нам голосишки их тонкие,
                                                   Словно из колыбелей детских.

                                                   Подрастали, крепли младенцы,
                                                   Подрастала юная песня,
                                                   Крепла песня
                                                   И подрастала.

                                                   Мать-планета охнула:
                                                   Что это? Откуда?
                                                   Мать-планету пугает
                                                   Собственное чудо.
                                                   Боязно, боязно матери:
                                                   Так звонко поет мальчуган итальянский.
                                                   Что могут атомные бомбы
                                                   Взорваться от детонации.

                                                                      * * *
                                                   Не четвертый и даже не третий
                                                   Не вернется наверно, домой.
                                                   Звонкий голос мальчишки
                                                   Отзвенел в высоте голубой.

                                                   Плавно вертится наша планета
                                                   Под косым наведенным лучом.
                                                   Все, что пройдено,
                                                   Все, что пропето –
                                                   Все в витке остается земном.

                                                   Где-то тонкий, как волос, виточек
                                                   Детский плач твой надрывный хранит.
                                                   Где-то «синенький скромный платочек»
                                                   Над зеленой колонной гремит.

                                                   Узнаю по случайному звуку
                                                   Даль дороги,
                                                   Товарища след.
                                                   Слышу все —
                                                   От копытного стука
                                                   До могучего старта ракет.

                                                   Чуждых звуков грохочет лавина,
                                                   В ней свои отголоски ловлю.
                                                   Может, в эти часы Робертино
                                                   С грустью слушает песню свою.

                                                          НОЧЬ В ТАШКЕНТЕ
                                                   Знать не знали мы в ту ночь, что змеи
                                                   Сонное прервали забытье,
                                                   Что у змей, живущих в подземелье,
                                                   На беду особое чутье.

                                                   Горлинки над гнездами взлетели.
                                                   Воздух разорвал тревожный гам.
                                                   Спал Ташкент в сиреневой постели,
                                                   Маки разбросав по площадям.

                                                   Гул сплошной. Камней и щебня ливни.
                                                   Прочь из дома!
                                                                             Может быть, сейчас
                                                   Станет этот дом гостеприимный
                                                   Братскою могилою для нас.

                                                   Может, чьих-то переселенья
                                                   Жаждет фантастический обвал.
                                                   Подымается землетрясенье
                                                   На тяжелый следующий бал.

                                                   Молнии свистят над проводами.
                                                   С хрустом перемешаны слои.
                                                   Драма жизни - что пред нею драмы
                                                   Мудрого театра Навой!

                                                   Свет к тень смешались воедино.
                                                   Жизнь и смерть сплелись в один комок.
                                                   Вспомни города, чей гуд пчелиный
                                                   Навсегда в столетиях умолк.

                                                   Где-то за горами, за лесами
                                                   Два зрачка, что проводили в путь.
                                                   С теми беспечальными глазами
                                                   Распрощаться, память, не забудь!

                                                   Тишина всплыла могилой крика.
                                                   Тишина - как камень на столе.
                                                   Опоздавший встать рассвет безликий
                                                   Покатился молча по земле.

                                                   Птичьи перепуганные гаммы
                                                   И руины –
                                                                      страшная цена
                                                   Истина, что почва есть под нами.
                                                   Что порою так зыбка она.

                                                                        * * *
                                                   И зачем не стал я лесником,
                                                   Лес мой, брат мой...
                                                   Был бы я твоим замком
                                                   И твоей оградой.

                                                   Ходят многие на твой порог –
                                                   По весну, по воздух, по малину.
                                                   Каждая вершина - добрый бог,
                                                   Молча принимающий молитву.

                                                    «Под орешиной - любимой быть,
                                                   Слезы лить под белою ветлою.
                                                   Под рябиною — чужих любить,
                                                   Под березой - рано стать вдовою».

                                                   Так слыхал от матери своей
                                                   Я однажды в пору листопада.
                                                   Густо листья сыпались с ветвей,
                                                   Духом прели веяло из сада.

                                                   Отчего грустила так она,
                                                   Словно лето жизни хоронила?
                                                   Иль ее девичества весна
                                                   Деревом счастливым обделила?

                                                   Слышу - вновь девичий смех звенит:
                                                   К избам деревца переселяют
                                                   А другой борам как будто мстит:
                                                   Рубит, рубит, а за что - не знает...

                                                                      * * *
                                                   Небо синее манит нектаром,
                                                   Море синее брызгами жжет.
                                                   Все тревожнее пчелам усталым
                                                   Подыматься в привычный полет.
                                                   Стонут пчелы под тяжестью меда,
                                                   Жадно плещет лукавый пролив.
                                                   Пчелы падают, падают в воду.
                                                   Иссеченные крылья сложив.
                                                   Море чутко глубины листает,
                                                   Гонит волны к прибрежной гряде.
                                                   Море пчел ненасытно глотает,
                                                   Только горечь все та же в воде.

                                                                         * * *
                                                   Вот дорога - ветер сумасбродный,
                                                   Синих капель веер дождевой.
                                                   Вот автобус твой междугородный
                                                   С белой полосой.

                                                   В первый раз мы празднуем разлуку.
                                                   Будь здорова, дочка, в добрый час!
                                                   Легкий чемодан не тянет руку –
                                                   Что о собой взяла ты про запас?

                                                   Был и у меня запас отменный:
                                                   Хлеб в котомке да в груди запал,
                                                   И скажу тебе я откровенно -
                                                   О тебе тогда я не мечтал.

                                                   Ждешь посадки ты, как на иголках,
                                                   Землю ковыряешь каблуком.
                                                   Волосы в заколках и защелках,
                                                   Талия обвита пояском.

                                                   То любуясь, легкою, тобою,
                                                   То с досадой тайной узнаю
                                                   Рядом с материнской красотою
                                                   Угловатость мрачную мою.

                                                   Вся в порыве, вся в желанье ветра,
                                                   Ты возьми с собою в мир людей
                                                   Бесконечной материнской веры,
                                                   Молчаливой правоты моей.

                  Алексей Русецкий
                                                              ЛЕНИН В МИНСКЕ
                                                   На целый час остановился снова
                                                   Почтовый поезд, тряской утомлен,
                                                   И снова пассажир белоголовый
                                                   Выходит торопливо на перрон.
                                                   Прищурившись, глядит на башни Минска
                                                   И вспоминает, как под Минусинском
                                                   Почти что с детской радостью услышал
                                                   О первом съезде трепетную весть.
                                                   Всмотреться в эти звонницы и крыши:
                                                   Где это было? Здесь? А, может - здесь?
                                                   По улицам булыжным, двухэтажным
                                                   Бренчит коляска, скрепами скрипя.
                                                   Глухой провинциальный город важно
                                                   Показывает Ленину себя:
                                                   Сады и скверы, церкви и мечети...
                                                   ...худые псы, чахоточные дети,
                                                   Городового четкий силуэт.
                                                   В сырых дворах гуляет кислый ветер,
                                                   И партии еще, по сути, нет.
                                                   Да, нет пока - но зреют в мутной мгле
                                                   Истории решительные планы.
                                                   Рванет свистящий вихрь - и на земле
                                                   Из слабой искры возгорится пламя.
                                                   ...Опять в подсвечник оплывает воск,
                                                   За насыпью у изб ячмень и просо.
                                                   Грохочет поезд, мчит на Брест-Литовск,
                                                   Глотает темень искры паровоза.
                                                   Качает сны транзитные вагон,
                                                   А мысль спешит тропой борьбы и риска,
                                                   В глухое ночи предчувствуя огонь,
                                                   Который чрез год разбудит «Искра».

                                                                             * * *
                                                   Год спокойного солнца... А мне -
                                                   День спокойного сердце хотя бы.
                                                   На мерцанье светил телескоп равнодушно глядит;
                                                   А прижми стетоскоп к моим ребрам недужным и слабым -
                                                   И встревожено он загудит.
                                                   Если б смерти боялся,
                                                   Надел бы рубашку из стали,
                                                   Я б на сердце рубашку из стали надел броневой
                                                   В те года,
                                                   Когда
                                                   В сердце калибры чужие стреляли
                                                   Всею мощью своей огневой.
                                                   Нет на сердце моем никакого защитного слоя,
                                                   Злое слово его пробивает, как пуля мишень.
                                                   И кричит,
                                                   И смеется оно,
                                                   И не знает покоя -
                                                   Так вот изо дня в день.
                                                   Солнце и ибо сияет, довольное годом спокойным...
                                                   Ну, а сердце живое
                                                   Не радо спокойному у дню?
                                                   Против пошлости,
                                                                                    подлости
                                                                                                     вновь начинам мы войны -
                                                   Не нужна мне броня.
                                                   Не надену броню.

                                                                 ОТКРЫТИЕ
                                                   Сравнив гемоглобин из вен моих
                                                   И хлорофилл из жил кленовой кроны,
                                                   Биолог обнаружил их –
                                                   Родство багряной и зеленой крови...
                                                   Земных кровей таинственная связь!
                                                   На эту связь, на эту общность доли
                                                   Похожесть листьев и моих ладоней
                                                   Мне намекала,
                                                   Помнится,
                                                   Не раз
                                                   Когда деревья в отблесках восхода
                                                   Распахивают дыхальца свои
                                                   И росы сплошь дымятся кислородом
                                                   И по ветвям шныряют муравьи, -
                                                   Вновь расцветает алых легких крона
                                                   Под теплыми лучами небосклона.
                                                   Един природы животворный дух!
                                                   Он проявился в равных двух оттенках.
                                                   Но листопад повиснет па антеннах,
                                                   И станет красным мой зеленый друг.
                                                   Мой брат по крови,
                                                   Пусть пуржит зима,
                                                   Пусть стонет гром и хищно хлещут ливни –
                                                   Пока едины, мы неодолимы,
                                                   Как нас связующая жизнь сама!

                    Степан Гаврусев
                                                                     * * *
                                                   Какие яблоки, какие яблоки!
                                                   Слетит одно - а слышно за версту.
                                                   Оранжевые тучки-дирижаблики
                                                   Неслышно набирают высоту.

                                                   Кленовый лист уже дрожит пропеллером,
                                                   Готов ежеминутно загудеть.
                                                   Что ж, много добрых песен тут пропели мы,
                                                   Пора и на соседей поглядеть.

                                                   О, как доступна каждая планета нам,
                                                   Земля от крыльев птичьих шелестит,
                                                   По-молодому легкий и светлая,
                                                   Лишь дай сигнал - и с нами полетит!

                                                                        * * *
                                                   Гроза кричала в спину мне: - Спеши!
                                                   Иначе так родимого обмою!.. –
                                                   Гром заурчал в расколотой тиши,
                                                   И дождь помчался весело за мною.

                                                   Куда бежать? Я ж виден за версту,
                                                   Меня не спрячут ни овес, ни греча.
                                                   А за спиною дождик тук да тук,
                                                   И вот - рубашка облепила плечи.

                                                   И дождь, и - ночь, и - небо все в огне:
                                                   То молния пространство ослепила.
                                                   Я попросил пристанища — и мне
                                                   Свою кровать девчонка уступила.

                                                   Пришел покой, утих тяжелый гром,
                                                   Лишь сонный дождь лениво булькал в лужах..
                                                   Заснул я. А назавтра за селом
                                                   Два яблока в карманах обнаружил.

                                                   Не знаю я, что думала она,
                                                   Но с той поры, как только гром бабахнет,
                                                   Мне та деревня добрая видна
                                                   И даль полей антоновками пахнет...

                                                                       * * *
                                                   За выдумку пустую не примите
                                                   Мой сон -
                                                   Мне вправду снился этот сон:
                                                   Винтовку не нашел я в пирамиде,
                                                   Из отпуска вернувшись в гарнизон.

                                                   Свою винтовку. Был ли он героем,
                                                   Кто из винтовки до меня стрелял –
                                                   Не знаю я. Но сам я перед строем
                                                   Ее с суровой клятвой принимал.

                                                   Так где ж она? Казарма опустела.
                                                   Нет никого. Я выхожу во двор.
                                                   Рассветный холодок ласкает тело.
                                                   Гремит пальба на синих склонах гор.

                                                   Торжественны раскаты полигона.
                                                   Кровь или эхо в перепонки бьет?
                                                   Мне отделенный мой, с дежурства сонный,
                                                   Честь по ошибке первым отдает.

                                                   И вдруг в шеренге вижу я винтовку –
                                                   Ту самую, пропавшую, мою,
                                                   И в том, кто взял ее наизготовку,
                                                   Чубатого себя распознаю...

                                                   День добрый, однокашники! Так значит,
                                                   И до сих пор не списан я в запас:
                                                   Во мне и через десять лет маячат
                                                   Такие сны, в которых вижу вас...

                                                                  * * *
                                                   Я приду весною белой,
                                                   Лишь сады займутся снова –
                                                   Не с душою огрубелой,
                                                   Молодой и густобровый.

                                                   Гуси серые гогочут
                                                   За Днепром о дальних странах –
                                                   Прибывают днём и ночью.
                                                   Прилетают караваны.

                                                   Лед плывет раздольем синим,
                                                   Вербы сгорбленные гнутся.
                                                   Вместе с выводком гусиным
                                                   Я б хотел к тебе вернуться.

                                                   Приведет к тебе дорожка,
                                                   Попрошу воды напиться.
                                                   Сквозь открытое окошко
                                                   Смех знакомый заискрится.

                                                   И о том, о чем мечтаю,
                                                   Я скажу легко и просто:
                                                   - Знаешь, птицы прилетают,
                                                   Для того, чтоб ладить гнезда...

                                                                        * * *
                                                   Под крылами белогрудых чаек
                                                   Уплывем неведомо куда.
                                                   Нас вода соленая качает
                                                   Веселей, чем пресная вода.

                                                   Ну, а мы немало соли съели,
                                                   Плавали, бывало, без руля
                                                   И давно, давно уразумели,
                                                   Что такое море и земля.

                                                   Милая! Уже дымятся трубы.
                                                   Скоро уплываем от земли.
                                                   Так зачем свои ты прячешь губы?
                                                   И в любви хоть раз пересоли!

                                                                        * * *
                                                   В саду вечернем, саду зеленом
                                                   Журчит о чем-то холодный ключ.
                                                   Скользнул по яблоку с легким звоном
                                                   Последний луч.

                                                   Луч? А быть может, пчела медовый
                                                   Последний взяток еще брала?
                                                   Спеша к хозяйкам, мычат коровы
                                                   В конце села.

                                                   Нависли тучи ломтями меда.
                                                   Туман над лугом, в тумане сад.
                                                   Гусей тяжелых ведет от брода
                                                   Хвастун гусак.

                                                   Раскрыты в избах смолистых двери.
                                                   Над свежим хлебом блестят ножи.
                                                   Пора покоя, еды вечерней,
                                                   Земной тиши.

                                                   Кузнец усталый в одежде черной
                                                   Неторопливо домой пылит.
                                                   А за спиною - широким горном
                                                   Заря шумит.

              Анатоль Вертинский
                                                         МАРШАЛЬСКИЙ ЖЕЗЛ
                                                   Живу, как на марше с жарой и дождем,
                                                   Но не ношу я, если признаться,
                                                   Маршальского жезла с своем
                                                   Виды видавшем ранце.
                                                   Мне б только хорошим солдатом быть,
                                                   Солдатом, который в бою не робеет,
                                                   Умеет друга верно любить
                                                   И так же врага ненавидеть умеет,
                                                   Который вовек на посту не заснет,
                                                   С которым приято идти в поход:
                                                   Сможет и спеть, и кашу сварить.
                                                   Словом, таким бы хотел я быть,
                                                   Чтоб обо мне через много лет
                                                   Так говорили шагавшие рядом:
                                                    «С собой жезла не носил он, нет,
                                                   Но был настоявшим солдатом!»

                                                                 ДИНАМИК
                                                   Он посипел, похрипел и смолк,
                                                   Снова заговорить не смог.
                                                   Подошла бабуся, поохала,
                                                   Постучала пальцем сухим,
                                                   Походила вокруг да около:
                                                   Что это сегодня с ним?
                                                   Торопливо печь протопила,
                                                   Пол скорехонько подмела
                                                   И по улице тополиной
                                                   Побрела в конец села.
                                                   Всем говорит:
                                                                           «Иду к радисту,
                                                   Что-то радио молчит».
                                                   А у радиста сын родился,
                                                   Сын родился и кричит.
                                                    «У нас весело,
                                                                            говорит бабуся,
                                                   Хорошо, что у вас сынок.
                                                   Век гляди па него, любуйся,
                                                   Голосистый крикунок.
                                                   Так кричал и мой младшенький,
                                                   Загубили его в войну.
                                                   Ах ты лапушка мой, ладушки!
                                                   Имя-то выбрали ему?
                                                   Так кричал и мой средненький.
                                                   Партизанил он, да погиб.
                                                   Ах, голосишко мой серебряный!
                                                   Век бы он у тебя не хрип.
                                                   Ну, а старший был молчальником,
                                                   Как родился - спал да спал.
                                                   Может где и жив случайно –
                                                   Он ведь без вести пропал.
                                                   Всех своя забрала дорога,
                                                   Нет ребят у меня, никого.
                                                   Только радио -
                                                                             мне подмога.
                                                   Что б я делала без него?
                                                   И поет оно, и играет,
                                                   Доброй ночи желает мне,
                                                   И поплачем мы с ним, бывает,
                                                   Если вспомним о войне.
                                                   Только что-то вот с ним случилось,
                                                   Что-то треснуло внутри.
                                                   Ты уж, Костенька, сделай милость,
                                                   Подойди да посмотри.
                                                   Заходи ко мне, не хмурься,
                                                   Вот такие мои дела».

                                                   И пошла домой бабуся,
                                                   Белой улицей побрела.

                                                                      * * *
                                                    «День добрый, мама! –
                                                                                           твержу кресту
                                                   И бедному его убору.
                                                   День добрый, мама!» -
                                                                                         твержу кресту
                                                   И слушаю молчанье с болью.
                                                   Молчит могила, крест молчит,
                                                   Цветы и травы онемели.
                                                   Но слышу:
                                                                     надо мной навзрыд
                                                   О чем-то сосны зашумели.
                                                   Вершины сосен надо мной
                                                   О чем-то зашумели горько,
                                                   И я услышал голос мой
                                                   В их опечаленных иголках.
                                                   Шумит мой голос в вышине
                                                   И по стволам уходит в землю,
                                                   И мама отвечает мне,
                                                   И я ее ответу внемлю.
                                                   Далёкий горизонт погас,
                                                   Сомкнулся сумрак над поляной...
                                                   Спасибо, сосны!
                                                                                Как без вас
                                                   Поговорить я мог бы с мамой?

                           Нил Гилевич
                                                       СИНЯЯ ПУЩА
                                                   Значит, мать не шутила,
                                                   Правду мама сказала:
                                                   - Опоздал ты, мой милый,
                                                   Синей пущи не стало...
                                                   Пущи больше нет Синей...
                                                   Как понять это, мама?
                                                   Скорбно-серой пустыни
                                                   Не окинуть глазами.
                                                   Здесь разлатые листья
                                                   Пели, с солнцем играя,
                                                   А теперь обелиски –
                                                   Пни без счета и края.
                                                   Только стонут под ветром
                                                   Две сосенки кривые,
                                                   Словно кладбище это
                                                   Стерегут часовые.
                                                   Сколько тут их бывало –
                                                   Тихих сказок и гимнов...
                                                   Сколько сказок пропало!
                                                   Сколько гимнов погибло!
                                                   Сколько речек невинных
                                                   Здесь навеки зарыто!
                                                   Сколько песен щелинных
                                                   Топором перебито!
                                                   Как же ты от работы
                                                   От такой не согнулся?
                                                   Ты подумал, на что ты,
                                                   Мой земляк, замахнулся?
                                                   Пущу Синюю прадед
                                                   И берег, и лелеял...
                                                   По какому ж ты праву
                                                   Все по ветру развеял?
                                                   А, наверно, захочешь
                                                   Ты потомкам далеким
                                                   Глянуть в строгие очи
                                                   С сердцем чистым и легким?
                                                   Это право сумеешь
                                                   Вновь вернуть себе, если
                                                   Каждый пень ты заменишь
                                                   Новой пущею - песней!

                                                                      * * *
                                                   Возьми под зонтик мокрого меня!
                                                   Ты видишь, как немилосердно хлещет?
                                                   Прикрой хотя бы голову и плечи,
                                                   Возьми под зонтик мокрого меня.

                                                   Давай с тобою медленно пойдем
                                                   Под лопотанье быстрое и злое.
                                                   Пускай лопочет! Что я нам с тобою,
                                                   Когда мы вместе медленно пойдем.

                                                   Я расскажу тебе о той стране,
                                                   Что для меня любых святынь дороже.
                                                   Она с твоей ни капельки не схожа.
                                                   Я расскажу тебе о той стране.

                                                   А ты послушай, может, и поймешь,
                                                   Что так домой меня призывно манит,
                                                   Чем я богат и чем я дома занят...
                                                   Послушай тихо - может, и поймешь.

                                                   Захочешь — гостьей милой приглашу
                                                   В деревни наши, пущи и долины,
                                                   Под наше солнце и под наши ливни,
                                                   Лишь пожелай, тебя я приглашу,

                                                   Чтоб знала ты, каков мой отчий край.
                                                   Я сам виновен в том, что ты не знаешь,
                                                   Что ты никак себе не проставляешь,
                                                   За что люблю мой дивный отчий край...

                                                                                * * *
                                                   В далеком поле, на пригорках варненских,
                                                   Куда не вхож курортный шумный люд,
                                                   Симфонию времен еще доварварских
                                                   Болгарские кузнечики куют.

                                                   За каждым камнем, за кустом и кустиком,
                                                   Над блеском листьев и могильных плит,
                                                   Озвученная неземной акустикой,
                                                   Языческая музыка гремит.

                                                   Она гремит, пространство ею полнится,
                                                   Она проходит сквозь меня всего.
                                                   Ты не забудешь ли? Тебе запомнится
                                                   Твое разбуженное естество?

                                                   Она в земной простор не умещается,
                                                   Она уходит в лунный небосвод
                                                   И вновь ко мне оттуда возвращается
                                                   И за собой в ночную глубь ведет.

                                                   Вперед, вперед, равниною и кручею,
                                                   Туда, где август сладостью пьянит,
                                                   Где вековечной музыкой дремучею
                                                   Сама земля болгарская звенит.

                                                   Забуду я прославленные арии,
                                                   Певцов забуду - знатных и плохих...
                                                   Но и пред смертью вспомню я, Болгария,
                                                   Вселенский гимн кузнечиков твоих...

                Микола Федюкович
                                                                      * * *
                                                   Печаль садится
                                                                              на мои ресницы,
                                                   Касается
                                                   Моих тяжелых плеч...
                                                   Кого любил - вовек не возвратится,
                                                   Чем дорожил -
                                                                             не захотел сберечь.
                                                   Но все равно
                                                                         я ждать не перестану...
                                                   Согрею руки
                                                                          и опять пойду
                                                   На сумрачный холодный полустанок
                                                   Встречать свою надежду и беду.
                                                   И вздрогнет ночь от радостного звона,
                                                   Созвездия зажгутся в высоте,
                                                   Когда ко мне ты выедешь из вагона
                                                   На той
                                                               продутой ветрами
                                                                                              версте.

                                                                       * * *
                                                   По острому жнивью,
                                                   По травам бледным,
                                                   По вымокшим корням
                                                                                          холодной мяты
                                                   Вернусь в твое сочувствие последнее
                                                   Склонить колени,
                                                                                   гордые когда-то.
                                                   Прими мою любовь и униженье,
                                                   Все позабудь
                                                                          над верностью седой...
                                                   И помни:
                                                   Мой приход –
                                                                           не пораженье,
                                                   А только лишь победа над собой.

                                                                    * * *
                                                   Упираю в колени
                                                   Тяжелые локти.
                                                   Ослепительный день
                                                   За окном потемнел...
                                                   Не портрет -
                                                                         а сплошной
                                                                                             словно облако,
                                                                                                                      локон,
                                                   Непокорный твой локон
                                                                                             плывет по стене.
                                                   Потускнела улыбка на оттиске давнем,
                                                   И веселые губы
                                                                              давно отцвели...
                                                   Только локон,
                                                                               как облако,
                                                                                                   тихо к плавно
                                                   Улетает в высокую даль от земли.
                                                   Неужели один навсегда я останусь,
                                                   Не сумею сдержать твой крылатый разбег
                                                   И в бесплодной тоске
                                                                                         догорю и состарюсь
                                                   Перед рамой твоей,
                                                                                     опустевшей навек?
                                                   Буду ж вечно молиться
                                                   Зимою и летом,
                                                   Сенокосной порой
                                                                                   и в январский мороз,
                                                   За того -
                                                                  за другого,
                                                                                     которого где-то
                                                   Полонишь необъятной грозою волос.

                         Алесь Рязанов
                                                     ЭКСПЕРИМЕНТ
                                                   Как лава,
                                                                   из реактора
                                                   Вырывается распад...
                                                   Экспериментаторы -
                                                   Вырубленный сад.

                                                   Как панночка в свой терем,
                                                   Как в быстрину весло,
                                                   В неведомую темень
                                                   Открытие ушло.

                                                   Ушло крутое пламя,
                                                   Свершив жестокий суд.
                                                   Лови, кардиограмма,
                                                   Всплески амплитуд.

                                                   А молодому снятся
                                                   Улыбки и ручьи.
                                                   Тревожно суетятся
                                                   Спокойные врачи.

                                                   Но встанешь иль не встанешь -
                                                   Совсем не в эту суть,
                                                   Работу, что оставишь,
                                                   Другие донесут.

                                                   И в сумрак поседелый
                                                   Придет однажды весть,
                                                   Что твой преемник смелый
                                                   Сказал негромко: «Есть».

                                                   Мы гибнем, но над нами
                                                   Она не властна, смерть.
                                                   В бессмертие, как знамя,
                                                   Несем эксперимент.

                                                                   * * *
                                                   Урал,
                                                             Урал!
                                                   И степь, и море
                                                   Поишь ты бурною водой.
                                                   Твой гордый и тяжелый норов
                                                   Мне виден в капельке любой.

                                                   Летишь и скачешь в грозной пене.
                                                   Здесь не один нашел забвенье
                                                   В седой и хмурой глубине.

                                                   Шли в вековечное безмолвье
                                                   Надежды, воины, года.
                                                   А ты все так же катишь волны,
                                                   Несешь неведомо куда.

                                                   Ломая стрежень одичалый,
                                                   С самим собою не в ладу.
                                                   Как лошадей наездник шалый,
                                                   Меняешь русла на ходу.

                                                   Не разгадать глубин Урала,
                                                   Тайн погребенных не вернуть:
                                                   Вода, как занавес линялый,
                                                   Легла прошедшему на грудь.

                                                   Но я на берег твой сыпучий
                                                   Пришел от пущ своих, Урал!
                                                   Гляжу с невероятной кручи
                                                   В твой взбаламученный провал.

                                                   Клубятся волны в желтой смуте,
                                                   Клубись, Урал, спеши, круши!
                                                   В твоем дикарском неуюте
                                                   Ищу уюта для души.

                                                   Я слышу гулкие раскаты
                                                   Полузабытого «ура».
                                                   Неси меня, как нос когда-то,
                                                   Как нес Чапаева, Урал.

                                                            ИЗ  ДВУХ  КНИГ
                                                                          * * *
                                                   Я выполнял такой эксперимент:
                                                   Я, как алхимик, все свои стихи
                                                   В коническую колбу запечатал
                                                   И медленно их стал подогревать
                                                   На пламени струящемся горелки.
                                                   Но я напрасно, вглядываясь, ждал:
                                                   Стихи мои не тлели, не горели,
                                                   И только ядовитый дым чернил,
                                                   Как сажа, оседал на стенках колбы.
                                                   Тогда я хладнокровною рукой
                                                   Добавил миллиграмм гремучей ртути,
                                                   И не успел горелку поднести,
                                                   Как ахнул взрыв,
                                                   И если б не очки,
                                                   Глаза мои закрывшие надежно,
                                                   Наверняка остался б я без глаз.
                                                   Так было мной доказано, казалось,
                                                   Бессилье поэтического слова
                                                   Перед могучей силой вещества.

                                                   Лишь в повторении эксперимента
                                                   Мы черпаем уверенность свою.
                                                   Я целый килограмм гремучей ртути,
                                                   Почти разрушенной на холоду,
                                                   Стал нагревать в такой же самой колбе,
                                                   И к моему большому удивленью.
                                                   Реакция не шла, и вещество
                                                   Не пузырилось и не кипятилось,
                                                   И без движения на дне лежало.
                                                   Тогда стихи великого поэта
                                                   Я поднял высоко над головой,
                                                   Эго строку шепча, как заклинанье,
                                                   Строку, которая своею силой
                                                   Уже полмира подняла с колен...
                                                   Но я прервал эксперимент опасный:
                                                   Я понял вдруг, с чем я имею дело,
                                                   Что может дать могущество поэта
                                                   В соединеньи с силой вещества!

                                                      БАЛЛАДА О ЖЕЛТОМ
                                                                                   Перейдя границу, Джон Смит
                                                                                   попросил политического убежища.
                                                                                                                               (Из газет)
                                                   Все было желтым
                                                   Все!
                                                   Желтела простыня.
                                                   Подушка отдавала желтой хиной,
                                                   Желтело в небе зарево огня.
                                                   Желтели сумасшедшие мужчины.
                                                   Был коридор оранжев и суров.
                                                   Над койками термометры качались,
                                                   И лица сумасшедших докторов
                                                   Яичными желтками растекались.
                                                   Желта вода.
                                                                        И он ее не пил,
                                                   И часто оставался без обеда,
                                                   И желтые газеты находил
                                                   Не гвоздике в прихожей туалета.
                                                   Ему твердили:
                                                                            - Милый вы больны, -
                                                   И приносили желтые блины.
                                                   Проклятая,
                                                                      глухая желтизна!
                                                   Рассвирепел
                                                                          и вылез из подвала,
                                                   И убежал,
                                                                     и ранняя весна
                                                   Грачами над дорогой бушевала.
                                                   Он мчался, желтым пламенем гоним,
                                                   И слушав сердца частые удары,
                                                   И долго с пеной на губах
                                                                                               за ним
                                                   С носилками бежали санитары.
                                                   Потом,
                                                                речушку где-то перейдя,
                                                   Он лег на мох,
                                                                            довольный сам собою,
                                                   И слушал шелест спорого дождя,
                                                   И вдруг увидел что-то голубое,
                                                   И озером плеснула синева,
                                                   И понял он, что спасся от погони,
                                                   И мягкая зеленая трава
                                                   Упала водопадом на ладони.
                                                   Звенело солнце в горле и ушах,
                                                   И он подпрыгнул -
                                                                                    весело, как мальчик,
                                                   И радуга пылала на ветвях,
                                                   И разлетался в небе одуванчик.

                                                                        * * *
                                                   Это было в столетье прошедшем:
                                                   Юный химик, чумазый чудак,
                                                   Остролицый и гибкий, как шершень,
                                                   Забирался на пыльный чердак.

                                                   И под ним от воскресной обедни,
                                                   Щегольские расправив усы,
                                                   Шли сограждане, мирные шведы,
                                                   Фабриканты, писцы и купцы.

                                                   Эти уличка вечно бывала
                                                   И в сухую погоду грязна;
                                                   В дождь по склонам ее гарцевала
                                                   Океанская прямо волна.

                                                   И когда мимо лужи студеной
                                                   Батальон богомольный шагал,
                                                   Грязный натрий рукою зеленой
                                                   Химик в воду с мансарды швырял.

                                                   По студеному морю катались,
                                                   Некрасивы сея пары,
                                                   Клокотали и шумно взрывались
                                                   Окруженные дымим шары.

                                                   Убегали дородные шведы,
                                                   Ног не чуя лихих под собой,
                                                   И восторженный химик победно
                                                   Хохотал за печною трубой.

                                                   Улепетывали горожане,
                                                   Задирая над грязью штаны.
                                                   Вслед им слышалось дикое ржанье,
                                                   Словно месть самого сатаны.

                                                   ...Я вполглаза гляжу на малинник,
                                                   На поникший к воде краснотал...
                                                   Это было: восторженный химик
                                                   За печною трубой хохотал.

                                                                   * * *
                                                   Снова колени скрутила
                                                   Слабости жесткая плеть,
                                                   Снова меня окатило
                                                   Слово холодное смерть.

                                                   Мною навеки потерян
                                                   В тряске дорожных огней
                                                   Солнечней дар Прометея
                                                   Смерти не помнить своей.

                                                   Все забываю на свете, -
                                                   Думать, работать, любить.
                                                   Только о собственной смерти
                                                   Мне невозможно забыть.

                                                   Рухнула наземь калина,
                                                   Солнце запуталось в сеть.
                                                   Снова меня опалило
                                                   Слово слепящее смерть.

                                                   Красные руки роняю,
                                                   Падаю глухо в траву.
                                                   Кажется мне – умираю,
                                                   Кажется мне – не живу.

                                                   С криком ворона крутятся,
                                                   В пляске зашлось комарье.
                                                   ...Если она постучится –
                                                   Что мне бояться ее?

                                                   Я ли не знаю, что в мире
                                                   Даром ничто не дано?
                                                   Я ль не платил за квартиру,
                                                   Хлеб, огурцы и вино?

                                                   Помню, спасаясь от жажды,
                                                   Я улыбнулся ключу...
                                                   Так же в грядущем однажды
                                                   Смертью за жизнь заплачу.

                                                                      * * *
                                                   Я чувствую себя большим и сильным,
                                                   Когда в леса дремучие вхожу.
                                                   Я становлюсь хорошим и красивым,
                                                   Когда на дымном вереске лежу.
                                                   Струится по ветвям волнистый свет,
                                                   На солнце млеют травы и коренья...
                                                   Печали нет.
                                                   Затерянности нет.
                                                   Одни деревья,
                                                                           чистые деревья.
                                                   Иду туда,
                                                                   куда душа велит,
                                                   Могу заснуть в любом пригодном месте –
                                                   Меня от всех напастей сохранит
                                                   Лесное благородное семейство.
                                                   Под головой моей кусок коры.
                                                   Засну - и лес напрасно не разбудит.
                                                   Деревья молчаливы в добры,
                                                   Как сильные доверчивые люди...

                                                                      * * *
                                                   Дети неосознанно жестоки.
                                                   Как тревожно это сознавать.
                                                   Детства беспощадные уроки
                                                   Вспоминаю с горечью опять.

                                                   Рыли мы игрушечный колодец,
                                                   И, в лохмотья бурые одет,
                                                   Шел по нашей улице уродец
                                                   Сорока-пятидесяти лет.

                                                   Память мне еще не изменила,
                                                   Память до сих пор хранит моя,
                                                   Как прошел он осторожно мимо,
                                                   Бурый, как осенняя земля.

                                                   Вспоминаю все, не понимаю:
                                                   Что нас за причина повела?
                                                   Может быть, наследственность дурная,
                                                   Может быть, прошедшая война?

                                                   Мы за ним бежали и орали,
                                                   Выли неизвестно отчего
                                                   И тяжелой глиною швыряли
                                                   В рубище посконное его.

                                                   Только я щемящий знак вопроса
                                                   В двух зрачках, печальных, как слюда,
                                                   Вдруг увидел и комок отбросил,
                                                   И упал на земля от стыда.

                                                   Помню блеск велосипедной спицы,
                                                   Помню под ладонями песок.
                                                   Мне как будто нечего казниться,
                                                   Даже в детстве не был я жесток, -

                                                   Почему ж опять меня тревожат
                                                   На истоде солнечного дня
                                                   Сын и дочь, которых нет и, может,
                                                   Никогда не будет у меня?
                                                                                                1067

                                                   ЗЕМЛЯ ЗАВОДСКОГО ДВОРА
                                                   Науку мою не ругаю –
                                                   Она к человеку добра.
                                                   Но вот –
                                                                   под моими ногами
                                                   Земля заводского двора.
                                                   Бетоном придавлена грубо,
                                                   Она, как железо тверда.
                                                   В ней спрятаны черные трубы,
                                                   А в них - неживая вода.
                                                   Но влага хотя бы такая
                                                   Земле до зарезу нужна,
                                                   И бульканью жадно внимая,
                                                   По влаге тоскует она.
                                                   Она б не томилась от жажды,
                                                   Была бы сильна и щедра,
                                                   Когда бы не стала однажды
                                                   Землей заводского двора,
                                                   Растила бы зерна и  ела клубни,
                                                   Кормила людей и стада...
                                                   Но прочно закована в трубы,
                                                   Земле недоступна вода.
                                                   Земля керосином намокла,
                                                   Земля от мазуте черна.
                                                   В ней смешаны уголь и стекла,
                                                   И все ж -
                                                                   не бесплодна она!
                                                   Я видел -
                                                                     уборщица Таня,
                                                   Науке моей вопреки,
                                                   Для кактусов или герани
                                                   Землей набивала горшки.
                                                   И пусть она землю рубила,
                                                   Как рубят сырые дрова, -
                                                   Я верю в надежную силу
                                                   Земли заводского двора.

                                                                * * *
                                                   Щурю глаза от ветра,
                                                   Свежий покос топчу,
                                                   Тайную сущность века
                                                   В голосе трав ищу.

                                                   Мне отвечает травы
                                                   Светом умерших глаз:
                                                   Рано пришли вы, рано,
                                                   Рано скосили нас.

                                                   Пали мы наземь, пали,
                                                   Наша тоска темна:
                                                   В недрах цветов завяли
                                                   Слабые семена.

                                                   Небом, рекой и лесом
                                                   Велено вас спросить:
                                                   Что вы грядущим летом
                                                   Будете здесь косить?

                                                   Резкие крылья ветра
                                                   Хлопают по плащу.
                                                   Тайную сущность века
                                                   Я на лугу ищу -

                                                   В этом пустом пространстве,
                                                   В этой сухой стране
                                                   Краснов порой закатной
                                                   Страшно бывает мне.

                                                                  * * *
                                                   Ты – как волна:
                                                                              приходишь и уходишь,
                                                   А я - как берег:
                                                                              вечно недвижим.
                                                   Вот уплывает шустрый пароходик,
                                                   И ты опять торопишься за ним.
                                                   А я молчу. Я остаюсь над морем.
                                                   Я остаюсь из гордости мужской.
                                                   Я берег,
                                                                  неподвижен и упорен.
                                                   Я не ступлю ни шагу за тобой.
                                                   И море закипает между нами,
                                                   И в море между нами облака.
                                                   Но добрыми и грустными глазами
                                                   Я на тебя гляжу издалека.
                                                   Ты вся на солнце!
                                                                                  Ты синее неба!
                                                   Ты дразнишь ветер,
                                                                                     бликами слепя.
                                                   А я молчу,
                                                                      молчу окаменело.
                                                   Мне кажется,
                                                                          что не люблю тебя.
                                                   Но ты придешь к моим ребристым складам.
                                                   Но я навстречу шагу не ступлю!
                                                   Но ты приходишь,
                                                                                    тихо и устало.
                                                   Мне кажется,
                                                                            что я тебя люблю.
                                                   И я не говорю тебе ни слова.
                                                   И я желаю доброго пути.
                                                   И ты уходишь,
                                                                             чтоб вернуться снова,
                                                   И ты вернешься снова,
                                                                                           чтоб уйти.
                                                   Я остаюсь.
                                                                      Я неподвижный берег.
                                                   Я на тебя гляжу из-под руки.
                                                   Я жду тебя.
                                                                      Я жду тебя и верю.
                                                   И зажигаю ночью маяки.

                                                                           * * *
                                                   Женщина за длинным гробом плачет.
                                                   Ленты суетятся на плите.
                                                   Нашего участка аппаратчик
                                                   Растворился в серной кислоте.

                                                   Я иду среди других за гробом,
                                                   Лишь одною мыслью одержим:
                                                   Что хороним? Для чего хороним?
                                                   Для чего мы землю ворошим?

                                                   Замолчи, - сказал мне чей-то старый
                                                   Голос, исчезающий во мгле, -
                                                   Пусть земле он тела не оставил,
                                                   Но остаться должен на земле.

                                                   Это нужно, это очень нужно,
                                                   Если и не телу, то душе.
                                                   Чем он хуже, чем, скажи, он хуже
                                                   Тех, что похоронены уже?

                                                   Человек хорошей был породы,
                                                   Он работал, он не просто жил,
                                                   Оступался, может быть, порою,
                                                   Но хотя б могилу заслужил.

                                                   Пусть стоит она, могила эта,
                                                   С виду неприметная собой.
                                                   Чтоб и ты пришел однажды летом
                                                   И подумал над своей судьбой.

                                                                      * * *
                                                   Не знаю, кто змею принес
                                                   И для каких затей,
                                                   Но наш дворовый черный пес
                                                   Беспечно ткнулся к ней,

                                                   И я стоял, ошеломлен,
                                                   И я не мог понять,
                                                   Куда бежал от боли он,
                                                   И где его искать?

                                                   Что, если пес дворовый — я,
                                                   На горле кровь моя,
                                                   Меня ужалила змея,
                                                   Что буду делать я?

                                                   Мое спасение в лесу,
                                                   По листьям и воде
                                                   В гнилые дебри уползу
                                                   На мокром животе,

                                                   Как предки серые мои,
                                                   Не помнимые мной,
                                                   Противоядье от змеи
                                                   Найду в земле лесной.

                                                   Как их, меня среди осин,
                                                   Среди глухих колод
                                                   Испепеляющий инстинкт
                                                   К спасенью приведет,

                                                   Сомкну плечом раскисший груздь,
                                                   Багульник разорву
                                                   И носом ноющим упрусь
                                                   В крылатую траву.

                                                   Чтоб разжевать, и проглотить,
                                                   И лечь во мглу корней
                                                   И завтра встать, и снова жить,
                                                   И ненавидеть змей!

                                                                 * * *
                                                   Как хорошо, что у воды
                                                   Вполне приемлемые свойства:
                                                   Не причиняют нам беды,
                                                   Не доставляют беспокойства.

                                                   Когда б она не при нуле,
                                                   При ста мороза заставала,
                                                   Тогда б вовеки на земле
                                                   Ни льда, ни снега не бывало.

                                                   Тогда б на нашей широте,
                                                   В печальных северных просторах
                                                   Зимою слышался б везде
                                                   Один дождя зловещий шорох.

                                                   Меня охватывает дрожь,
                                                   Я бьюсь в постели, как тифозный,
                                                   Едва представлю этот дождь,
                                                   Тридцатиградусноморозный.

                                                   Почти мазутной густоты,
                                                   Лишенный плеска и порыва,
                                                   На шубы, шапки и зонты
                                                   Он льет и льет без перерыва.

                                                   В саду пустынно и черно,
                                                   Ни звука птичьего, ни трели -
                                                   За ясной осенью давно
                                                   Откочевали, улетели.

                                                   Я знаю сам, что рыщу зря,
                                                   Так почему же, почему же
                                                   Ищу в саду я снегиря,
                                                   Тоскливо шлепая по лужам?

                                                   В кромешно липкой слепоте
                                                   Стволы и ветви потонули.
                                                   Я снегиря ищу везде,
                                                   Ищу его не потому ли,

                                                   Что в имени его простом
                                                   Речь золотая сохранила
                                                   Воспоминание о том,
                                                   Как хорошо при снеге было?

                                                   ...Как хорошо что хоть вода,
                                                   Ее испытанные свойства
                                                   Не причиняют нам вреда,
                                                   Не доставляют беспокойства.

                                                             * * *
                                                   Сгущается вечер
                                                   На левом моем берегу.
                                                   Последний кузнечик
                                                   Тревожно трещит на лугу.

                                                   По данным науки,
                                                   Почти недоступным уму,
                                                   Далекие звуки
                                                   Слышны и понятны ему.

                                                   Врываются в уши
                                                   Недобрые вести земли:
                                                   Взрывается суша,
                                                   Уходят на дно корабли.

                                                   За что искалечен
                                                   Так страшно природой самой
                                                   Забавный кузнечик,
                                                   Веселый скакун луговой?

                                                   Всю ночь до рассвета
                                                   Кричит он в осенней траве.
                                                   Все ужасы света
                                                   В зеленой его голове.

                                                   И нечем утешить,
                                                   Но, крыльями страстно звеня,
                                                   Последний кузнечик
                                                   О помощи молит меня.

                                                   Но знаю, не знаю,
                                                   Ничем не могу я помочь...
                                                   Как черное знамя,
                                                   Гудит беспощадная ночь.

                                                                    СТАТЬЯ
                                     В  НЕОТШЛИВОВАННОМ  ЗЕРКАЛЕ  ПЕРЕВОДА
    Рассматривая первую книгу В. Коротича, изданную на русском языке, Н. Сотников в статье «Не узнаю поэта в переводе» («Литературная газета», 21. Х - 1970) говорит: «Близость наших языков, их родственность, открывают большие возможности для переводчика: зачастую можно сохранить авторскую рифму, всегда – ритм, трудно, но заманчиво добиться напевности, мягкости украинского оригинала, некоторые слова стоит перенести из одного языка в другой, не переводя».
    После всего, что было сказано за последнее столетие (в том числе такими авторитетами, как Н. А. Некрасов и М. Ф. Рыльский) о трудностях перевода о близких языков, утверждение о «больших возможностях» звучит настолько легковесно, что можно было бы с ним и не спорить. К тому же на той же странице газеты В. Огнев дает Н. Сотникову достойный ответ. Однако, к сожалению, «теоретическое положение» Н. Сотникова давно и в широких масштабах применяется не практике.
    В чем заключаются «больше возможности», о которых говорит Н. Сотников? В том, что «зачастую можно сохранить рифму, всегда - ритм... некоторые слова... перенести из одного языка в другой, не переводя. Фактически же первое и второе осуществляется за счет третьего: ритм и рифма оригинала (особенно это касается рифмы) очень часто сохраняются благодаря беспереводному переносу слов из одного языка в другой.
    К чему это приводит, я хотел бы проиллюстрировать на примере нескольких книг белорусских поэтов, переведенных на русский язык за последние годы. Ни для кого, пожалуй, не секрет, что в области перевода белорусских стихов у русских стихотворцев меньше всего удач, и читательская публика не открыла для себя ни одного белорусского современного поэта такой величины, как Э. Межелайтис или Р. Гамзатов.
    Не собираюсь составлять табели о поэтических рангах. Этоа неа и невозможно, да и не к чему. Хочу только засвидетельствовать со всей ответственностью, что у белорусов есть настоящая большая поэзия - к сожалению, не переведенная, несмотря на обилие переводимых книг.
    У нас много говорят о переводе с подстрочника, о его вынужденности, о его недостатках. Белорусской поэзии как будто повезло: ее переводят с оригинала. Действительно, зачем подстрочник, если текст в большинстве случаев понятен даже без словаря? Увы, читая многие переводы, ловишь себя на сожалении, что перед глазами переводчика был оригинал, а не квалифицированный, добросовестный подстрочник. Ведь если бы переводчик видел перед собой, скажем, слова: «рожь», «кажется», «когда», «родник», «болезнь», «прильнуть» и т.д., а не «жыта», «здаецца», «калі», «крыніца», «хвароба», «прытуліцца», то стал ли бы он пересыпать свой перевод такими диалектизмами, просторечиями и устаревшими словами, как «жито», «сдается», «коли», «криница», «хвороба», «притулиться»? скорее всего ему, как человеку, мыслящему современным литературным языком, они бы и в голову не пришли.
    Пусть не поймут меня так, будто я ратую за подмену оригинала подстрочником. Просто я позволил себе горько пошутить. Ну, а если серьезно, то речь идет о необходимости глубокого и всестороннего знания переводчиком переводимого языка. Более того - знания научного.
    Наверно, никому не придет в голову переводить с французского языка, зная лишь алфавит. За переводы же с близких языков берутся многие, самонадеянно рассчитывая на интуицию и родство языков. Но это родство часто подводит.
    Вот, скажем, читаю я в журнале «Неман» (1970 г., № 7) переведенные стихи С. Гаврусева:
                                                   Прилетев, и, забравши с постелью,
                                                   Развернулся, аж искры с подков.
                                                   Суматошно сороки взлетели,
                                                   Отступили деревья с боков.
    Я точно помню, что это четверостишие переписано почти буквально. Вот оригинал:
                                                   Прыімчаў, і, забраўшы з пасцеллю,
                                                   Развярнуўся, аж іскры з падкоў.
                                                   Палахліва сарокі ўзляцелі,
                                                   Адступіліся дрэвы з бакоў.
    Что же мешает восприятию русского адеквата? Не то ли, что это адекват лишь формальный, кажущийся, а не действительный?
    В самом деле, белорусское «забраўшы» переведено как «забравши». Но если в белорусском языке это деепричастие вполне нейтрально, то в русском оно имеет некий просторечный оттенок.
    Частицы «аж» в русском литературном языке нет. И, наконец, последняя строка перевода. С чьих боков отступали деревья? По-белорусски здесь – обочины, стороны дороги. Поддавшись гипнозу – близкого, но чужого языка, переводчик попал в самую обыкновенную ловушку.
    На той же странице журнала тот же переводчик (В. Гордейчев) попадает в новую ловушку: оставляет непереведенным слово «чуешь», что по-белорусски означает «слышишь». Таким образом лирический герой стихотворения в переводе оказался перед задачей чуять тиканье часов...
    Еще М. Ф. Рыльский писал о такого рода опасностях, подстерегающих переводчика с близкого языка. Существует даже ряд дежурных примеров, приводимых в курсах теории художественного перевода - ну, скажем, польское «урода» (красота). Число таких совпадающих лексем в польском и русском языках достигает многих тысяч. Эта картина легко объяснима, если принять во внимание общее происхождение и раздельное существование славянских языков. Часть форм совпадает случайно, в результате действия законов фонетического развития. Такие эпизоды бывают и в пределах одного языка - омонимия (например, русское «ключ»: и родник и металлический стержень для отпирания и запирания замка и т. д.). Бывает и наоборот - одно и то же слово приобретает в разных языках различные значения благодаря иному осмыслению. Взять хотя бы те же русское «урод» и польское «урода». У них общий корень – родиться. Но уродиться можно и красавцем» и уродом. Русский язык принял одно значение, польский – другое.
    Много таких ловушек для русского переводчика и в белорусском языке. Они еще опаснее, ибо противоположность значений, легко обнаруживаемая, здесь редка. Гораздо больше полутонов значения, его оттенков, уводящих переводчика в сторону.
    Белорусско-русская омонимия начитается уже с предлогов. Например, белорусский предлог «у» не совпадает по значению с «у» русским и должен переводиться как «в»: «у горадзе» - «в городе». Правда, здесь ошибиться трудно: смысл подсказывается окончанием. Ну, а если попадется словосочетание «у дзяжы»? Не переведут ли его «у дежи»?
    Это отнюдь не риторический вопрос. Ошибки в переводе предлогов нередки.
    Белорусский предлог «да» может переводиться как «до». Но гораздо чаще ему соответствуют русские «к», «в», «на»: «іду да брыгадзіра» - «иду к бригадиру», «падобны да бацькі» - «похожий на отца». а вот строки из стихотворения А. Вертинского, переведенного Г. Куреневым:
                                                    «Сделай, Костенька,
                                                                                      самую малость:
                                                   Подскочи как-нибудь до двора».
    Г. Куренев может возразить, что это «до двора» находится в прямой речи, что он хотел сохранить речестрой белорусской крестьянки. Но в таком случае надо было весь ее монолог оставить непереведенным. А так получалось, что старушка просит Костеньку не зайти к ней, а только «подскочить до двора».
    Совершенно непонятно звучат в переводе Г. Пагирева следующие строки А. Пысина:
                                                   От беды - до соленой воды,
                                                   От соленой - до облачной пены.
                                                   Сутки лета в быстрой езды
                                                   Просветили меня, как рентгены.
    Но стоит выяснить, что пагиревские «до воды» и «до пены» - непереведенные «да вады» и «да пены» А. Пысина, как все становится на место:
                                                   От беды - к соленой воде,
                                                   От соленой - к облачной пене.
    Не всегда совпадают белорусский предлог «з» и русский «с» о чем красноречиво говорят следующие строки из книги Н. Гилевича: (пер. А. Прокофьев):
                                                   Край мой белорусский, край!
                                                   Дай ты мне напиться, дай!
                                                   Той воды дубравной
                                                   С той криницы вечной...
   Как видим, гипноз близости языков увел в сторону от грамматических норм даже такого опытного мастера, как А. Прокофьев.
    Но оставим предлоги и перейдем к более существенному: глаголам, наречиям, существительным и т.д. Здесь нас тоже ждет много интересного. Для начала приведу маленький словарик, который при желании можно расширить.



    Если бы даже кто-то был в состоянии составить исчерпывающую таблицу этих омонимов, то, как видим, запомнить ее было бы недостаточно. Положение осложняется тем, что некоторые слова переводятся так и этак. Сколько было уже путаницы при переводе слов «зорка», «зоры»! Мне приходилось встречать первую строку романса М. Богдановича, переведенной следующим образом: «Зорька Венера взошла над землею». В том же переводе А. Прокофьева, отрывок из которого уже приводился, можно прочесть:
                                                   Край мой белорусский, край!
                                                   По тебе пройтись мне дай!
                                                   На твоем просторе
                                                   По тропинкам росным.
                                                   Вечером при зорях,
                                                   Поутру при солнце...
    И здесь сработала ловушка: звезды («звезды») оригинала превратитесь в зори. Строка же потеряла смысл, ибо вечерем больше одной зори не бывает.
    Не так заметна ошибка в переводе другого стихотворения Н. Гилевича:
                                                   Оно завещала другим, молодым,
                                                   Лугов неотцветшие краски...
                                                                                    (Пер. Г. Пагирев)
   «Краскі» оригинала – цветы. И хотя в переводе нет бессмыслицы, зато поэтическая фраза потеряла конкретность.
    А вот как начинается в переводе Г. Пагирева стихотворение А. Пысина «Гул вакзалаў у шкляным блакіце» («Гул вокзалов в стеклянной голубизне»):
                                                   Гул вокзалов. Облака в зените.
                                                   Бесконечность рельсов познаю.
    У Пысина - тоже «пазнаю», но здесь оно означает «узнаю». В словаре можно найти и тот вариант, которым воспользовался Г. Пагирев, но в контексте стихотворения он неуместен. Стихотворение это - не о познании, а скорее об узнавании, воспоминании.
    Не правда ли, странно встретить слово «хвоя» во множественном числе, да еще в таком сочетании: «зеленые иголки хвой». Ведь хвоя – это и есть иголки. Появилась же эта неточность благодаря непонятному оригиналу: «хвоя» по-белорусски – сосна. Это тоже из книги А. Пысина «Меридианы» (пер. Г. Пагирев).
    Там же: «Первое поле не вздыбил сохою, первых дерев не посек» (Вспоминаешь некрасовское: «Отечески посек его, каналью!). Нужно бы «не срубил». Опять подвел омоним.
    А вот В. Тарас, переводя книгу С. Гаврусева, оставил «звоночек». Так у него и получилось: вместо «колокольчики» - «звоночки льна».
    Теперь предлагаю вниманию читателя словарик № 2.


    Как видим, в этой таблице собраны слова, которые можно переводить двояко, причем оба перевода не только близки по значению, но и входят в литературную лексику. Разница между ними та, что одна половина слов нейтральна, а вторая - экспрессивно окрашена: это преимущественно слова «высокого стиля», причем экспрессивно окрашены слова, совпадающие с белорусскими. Они-то, как правило, и используются переводчиками.
    Казалось бы, это не так уж и плохо: переведенным стихам придается благородное, возвышенное звучание. Но познакомимся с этим явлением поближе.
    Конечно, совершенно правильно «дрэва жыцця» А. Вертинского Г. Куренев переводит как «древо жизни». Здесь точно уловлено философское, небытовое содержание словосочетания: «дерево жизни» здесь не годится. Но через несколько страниц в той же книге («Возвращение») находим: