Google+ Followers

четверг, 4 сентября 2014 г.

Иван Строд. В Якутской тайге. Ч. 2. Койданава. "Кальвіна". 2014.




                                          СМЕРТЬ  ПЕПЕЛЯЕВСКОГО  ПОЛКОВНИКА
    Возвращавшийся из преследования эскадрон, пробираясь через кусты, наткнулся на неподвижное тело полковника. Подумали — мертвый, подошли к нему, чтобы снять оружие, присмотрелись, а тот дышит — ранен и лежит без чувств. Забрали с собой, принесли в юрту и положили в угол на сено. Через несколько минут освободившийся фельдшер попросил красноармейцев поднести раненого поближе к огню. Сняли борчатку, расстегнули френч — рубаха вся в крови. Фельдшер осмотрел и, безнадежно махнул рукой:
    — Полчаса не проживет.
    Ранение было тяжелое: двумя пулями в грудь навылет.
    — Давай сделаем перевязку, — предложил только что подошедший фельдшер Куприянов.
    Проворными руками достали из санитарной сумки бинт, марлю и раствор марганки, обмыли раны и быстро наложили широкую, па всю грудь, повязку.
    Полковник не двигался, он только изредка вздрагивал. Сквозь крепко сжатые челюсти иногда прорывался стон, похожий на мычание, да слышно было, как в простреленной груди порой, при более глубоком вздохе, что-то клокотало и переливалось. Повязка быстро промокла.
    — Отходит, — сказал фельдшер и отвернулся.
    В это время в юрту зашел вооруженный винтовкой пепеляевец. Бывшие в юрте красноармейцы ринулись к выходу, думая, что нас окружили белые.
    Вошедший же несколько секунд осматривался кругом и наконец раскрыл рот.
    — Я думал, наши заняли, а тут красные. В разведке был, на левом фланге, оторвался от своих и во время боя в лесу просидел. Слыхал, «ура» кричали, потом стрельба кончилась, и я подался сюда, а то попадет — удул от боя, скажут. Вот поди ж ты, оказия какая. Сам черт тут не разберет, ежели русские с русскими воюют, — все за своих сходят. Были бы немцы, тогда другое дело, а тут и язык один и матерятся одинаково.
    Полковник с усилием открыл глаза. Мутным, немигающим взглядом стал смотреть в потрескивающий камелек, потом медленно поднял руки и, закрыв ладонями лицо, пальцами начал тереть потный лоб, затем резким движением опустил руки, уставился на пленного и неожиданно для всех нас заговорил:
    — Как наши дела, брат Юрецкий? Потери у нас большие? Ты тоже ранен?
    — Нет, брат полковник, цел я остался, но мы оба в плену у красных.
    — Ка-ак? — полковник решительно оторвался от пола и, обессиленный, опустился обратно.
    — Наши отступили. В Амгу, видимо, ушли, — равнодушно пояснил солдат.
    Полковник снова завозился на полу и, приподнявшись па локтях, со злостью плюнул на уголья в камельке. Слюна зашипела и исчезла.
    — Вот, Юрецкий, видел? Весь наш поход — один плевок, и закончится он так же. Где были мои глаза? Кому я поверил? «Народные представители...» «Восстала вся область...» «Красные войска не боеспособны — сдадутся, а там вся Сибирь наша, на Москву пойдем...» Вот тебе и Москва — валяйся, как скот в вонючем хлеву. Отступили, а дальше что?
    Кровь хлынула изо рта раненого полковника, лицо стало мертвенно бледным, еще больше расширились зрачки глаз. Он захрипел и вытянулся на полу во весь свой рост. Тяжело поднималась и опускалась его грудь. Коротко подстриженные черные усы резко оттенялись на бескровном, с энергичным подбородком лице. Лет тридцати, хорошо сложенный, видимо, отличный гимнаст, умирающий производил на присутствующих какое-то располагающее к нему впечатление.
    Вдруг, как бы вспомнив что-то очень важное и желая сказать, он с нечеловеческим усилием приподнялся на локтях, навалился на одну руку, поднял другую и, протянув ее вперед, как бы прося слова у собрания, крикнул: «Довоевался, мать...» и рухнул, на этот раз уже мертвый, на забрызганное кровью сено.
                              ПОЗДНЕЕ  РАСКАЯНИЕ  БЕЛОГО  ФЕЛЬДФЕБЕЛЯ
    Не успели вынести во двор мертвого полковника, как следом принесли двоих скончавшихся от ран красноармейцев. Вид своих мертвых товарищей заставил на минуту задержать стоны остальных раненых. Они молча проводили глазами до самых дверей тех, кого уже коснулась смерть. Что-то завозилось в дальнем углу юрты. Это молодая мать-якутка перебирала и трясла тряпицы. Она все чаще и тревожнее останавливала свой взгляд на спящем в люльке ребенке. Глубокая щемящая тоска залегла не только в чертах ее лица, но и во всей фигурке. Ребенок проснулся и запищал. Мать только этого и ждала. Быстрым движением она схватила малютку, порывисто прижала его к груди и начала нежно ласкать, как бы боясь потерять его. Крупными каплями, перегоняя друг друга, падали слезы. Да, мать-якутка боялась смерти, которая у нее на глазах уносила   здоровое и молодое... «У-у...» вырвалось у одного раненого. Оторвавшись от ребенка, хозяйка проворно достала с полки пустую кружку, зачерпнула воды, подошла к раненому, нагнулась и с трогательной заботливостью предложила ему пить. Но тот отрицательно замотал головой, чем очень удивил и даже сконфузил ее. Крестьянин из Петропавловского, умевший говорить по-якутски, объяснил ей, что красноармеец стонет от боли, а не просит пить. Оказалось, что вода по-якутски называется «уу».
    Скрипнув, открылась дверь в юрту. За облаком ворвавшейся морозного воздуха нельзя было разглядеть сразу вошедшего, который молча подошел к камельку и тогда только заговорил.
    — Замерз я, дайте погреться!
    Ему уступили место у камелька. Вошедший был огромное роста и могучего телосложения. Одет он был в широкие шаровары и френч из серого шинельного сукна. Ни дохи, ни полушубка на нем не было. По погонам на френче нетрудно было определить фельдфебеля.
    — Братцы, перевяжите! Я весь изранен, под пулемет угодил... Отступал вместе со своими, вернулся — вижу, не дойти мне... Перед смертью захотелось все вам высказать, о чем душа наболела... — говорит, а на лице желваки прыгают.
    В камелек подложили несколько поленьев дров, жадными длинными желто-розовыми языками забегало по ним пламя. Фельдфебель пересел на скамью — она затрещала под тяжестью его тела. Два фельдшера приступили к перевязке. Когда сняли с фельдфебеля рубаху, то обнаружилась вся заливая кровью, зияющая несколькими ранами широкая, мощная грудь и сильные, перевитые канатами мускулов руки.
    Фельдфебель продолжал говорить свою предсмертную исповедь.
    — Братцы, я рабочий с Ижевского завода. У меня жена, двое детей. Жил я при заводе, имел свой домик и маленькое хозяйство — огород, корову и несколько свиней. Жил ничего. Пришла революция — одна, потом вторая. Советская власть продолжалась у пас недолго. Не успел я и разобраться-то как следует. Потом пришли белые и стали расписывать большевиков. Все, говорят, у тебя отберут, нельзя никому и ничего своего иметь, все должно быть общим, жена и то не твоя. Э-эх! Дайте закурить, братцы. — Фельдфебель перевел дух, потом глубоко затянулся махорочной папироской, закашлялся и вместе с дымом выплюнул сгусток крови. — Поверил, пошел с белыми. Доходили до Волги, потом пришлось отступать. Я тогда еще почувствовал, что тут что-то не так; почему большевики сильнее нас оказались, хотя нам помогали и японцы, и англичане, и кто хочешь? Хотел я остаться, да побоялся — уже очень много страшного про красных говорили, особенно в газетах писали. Так и ушел в Маньчжурию, потом в Харбин попал, долго безработным был, голодал, о семье мучился, наконец кое-как поступил работать на электрическую станцию. Домой сильно тянуло, да все ожидал — и сам не знал чего. Однажды, идя по улице, встретился с капитаном, мы с ним в одной роте служили, он меня и смутил.
    — «По всей Сибири, — говорит, — восстания против коммунистов идут. Пепеляев в поход собирается, бросай работать, записывайся к нему в дружину. Теперь не побежим, на пашей улице праздник будет, освободим родину от большевиков и свои семьи увидим, если их не перерезали красные черти».
    Меня ровно обухом ударило, — ничего я ему сразу не ответил. Записал он мой адрес, и мы расстались. Два дня точно я пьяный был, на работу не вышел, спать не мог, от еды отбило, все об одном думал: о семье и о России. Сильно хотелось увидеть, как там живут. А в душу сомнение закралось, не верится как-то: а что, если ничего этого нет и они просто банду, думаю, организуют для набега на советскую территорию, чтобы пограбить? Слыхал я, что уже не один раз это было. Жить не на что, а жрать надо: ворвутся, сожгут целые деревни, перебьют, кого захватят, — большевиков и тех, кто у них работает, и обратно за границу. Думаю, думаю и не знаю, на что решиться, а расспросить, посоветоваться не с кем. На третий день зашел капитан ко мне па квартиру.
    — «Ну, что, — говорит, — едем? Завтра Харбин оставляем, штаб во Владивосток перебрасывается».
    Я и согласился и попал в Якутию. Сам в капкан залез.
    Силы покидали фельдфебеля. Он закачался и чуть не упал со скамьи. Его уложили недалеко от камелька па пол. Минут пять фельдфебель пролежал спокойно, потом вдруг сел, засунул руки под бинты. Как нитку порвал их и швырнул перевязки наземь.
    — Не надо... Умираю... Смерти не страшно, а тяжело то, что раньше не примирился с Советской властью, как бешеный волк кусал ее, где только мог. Верил газетам и генералам... Сволочи, опутали кругом! Простите меня, товарищи! Не там и не за то я умираю, где должен умереть...
    Фельдфебель упал наземь, скоро потерял сознание и умер. Хозяин юрты, боясь возвращения белых и нового боя, торопился поскорее уехать и вышел на двор запрягать своих быков. Хозяйка в первую очередь ухватилась за ребятишек. Она укутала их в грязные, с порванной покрышкой заячьи одеяла, затем посадила каждого малыша в большую кожаную суму, которую ловко зашнуровала мягким тонким ремешком из лосиной кожи. Из сумы выглядывала только одна детская головка. Старуха-мать, низко опустив свою седую, с растрепанными волосами голову, грелась у камелька. Она часто вздыхала, охала и что-то говорила па своем родном языке.
    Скоро зашел в юрту и сам хозяин. В этот момент произошел случайный выстрел в одном из наших караулов. Хозяин заметался, забегал по юрте и стал собирать свой небогатый домашний скарб. Все полетело в одну общую кучу: подушки, торбаза, горшки, рыбачья сеть, берестяные туеса, различные шкуры. Перья и пыль пусто висели в воздухе. Бедняга, отец семейства, до того запарился, что на просьбу своей жены увязать последнего ребенка, он схватил стоявший рядом с люлькой самовар и стал засовывать в предназначенную для ребенка суму.
    — Туох буоллунг? (Что с тобой?) — удивилась жена. — Иирдинг дуо! (С ума ты сошел!) Кер! (Смотри!)
    Грустно и тяжело было видеть, как торопились жители покинуть свой засиженный угол и бросали на произвол свое маленькое, с огромным трудом сколоченное хозяйство.
    Авантюра Пепеляева никого не щадила, и население бежало от него, как от чумы.
    В юрте плакали дети, стонали раненые, а на дворе мычал скот, ржали уцелевшие после боя лошади, доносился говор красноармейцев и тяжелый топот их ног по твердой, как кость, земле. Среди всех этих звуков выделялся нудный и протяжный вой забытых собак.
    Закончив своп сборы, якут медленно в последний раз ощупал глазами голые стены своей юрты, потом зачем-то заглянул в камелек (оказывается, как объяснил нам крестьянин, «аал уот», т. е. священный огонь, который дает жизнь и тепло жителю тайги, особенно дорог для якута, и хозяин юрты прощался с домашним очагом), а затем, сняв шапку, обратился к нам со словами:
    — Протайте, товарищи! Желаю вам устоять, не поддаваться белым, иметь мало раненых и ни одного убитого, разбить генерала и вернуть скорее мне мою юрту и мирную жизнь всему нашему краю. Если бы не семья, остался бы с вами — стреляю хорошо, да сами видите, один я на семь человек работник, больше нету. Самовар оставляю — мы обойдемся, а вам нужен. Прощайте! — Он махнул рукой, торопливо надел на голову старую, вытертую жеребковую шапку и вышел на двор, где его уже ожидала готовая в дорогу семья42.
                                                ПЕРЕГОВОРЫ  С  ПЕПЕЛЯЕВЫМ
    Для всех нас было ясно, что отряд стоит перед лицом нового боя и что нам нужно спешно к нему готовиться, а также принять всевозможные меры к длительной обороне этого пункта. Мое ранение оказалось довольно серьезным: пуля застряла в правом легком, я харкал кровью и не мог ходить.
    Оставлять батальон на старом месте было нецелесообразно, следовало объединить все наши силы в один кулак и укрепиться. Батальон оставил занимаемые им юрты и перешел в нашу. Отряд был сведен в одну роту и эскадрон и немедленно приступил к работе. Общее руководство по устройству окопов возложили на Адамского. Таскали во двор балбахи, возили сено, дрова, стаскивали убитых быков и лошадей.
    Все это быстро находило свое место. Быки и лошади оставлялись посредине двора — это был наш провиант. Сена настилали в юрте и хотоне. Последний очистили от навоза и туда перенесли всех раненых. Балбахи ставили по четыре-пять штук в ряд, снаружи засыпали снегом и поливали водой, которую таскали на себе из проруби озера. Мороз помогал нам: он быстро цементировал наши сооружения. Окопы делали кольцевые, вся площадь двора была шагов сто в длину и тридцать — сорок шагов в ширину. Для пулеметов устраивали специальные бойницы — всего семь или восемь бойниц, так как нужны были запасные на случай переброски пулемета в наиболее угрожающее место. Тайга покачивала верхушки своих деревьев и, как бы разделяя рвение и спешку копошащихся и снующих людей, хотела сказать: «Так надо, готовьтесь, так надо». Солнечные лучи отражались и блестели на застывшей ледяной броне выросшего невысокого вала. Ветерок своим невидимым веером опахивал и скользил по гладкому ледяному кольцу окопов, улетал в тайгу и на ходу делился тихим шепотом с елями и кустарниками о всем виденном на Лисьей поляне.
    Глядя па вырастающие закрытия, красноармейцы чувствовали себя бодрее и увереннее. Кто-то из них догадался развести в сторонке, за окопами, большой костер и приставить к нему несколько ведер, наполненных мясом. К вечеру окопы были готовы, а также было заготовлено и донесение Байкалову.
    Послать нашего нарочного днем мы воздержались, и только с наступлением темноты красноармеец Константинов якут, хорошо знающий дорогу, — выехал в город. На пакете был помечен аллюр, по — увы! — лошадь под нашим гонцом явно не могла развить такой скорости, и мы опасались, что нашему нарочному придется идти пешком. Если же он не сделает в первую же ночь семьдесят — восемьдесят верст, то его нагонят. Так оно и случилось. Проехав верст двадцать, Константинов бросил своего коня и пошел пешком.
    Его нагнали белые и взяли в плен.
    Весь день и вся ночь прошли спокойно, белые ничем себя не обнаруживали. Высланная нами разведка, пройдя верст пять, никого не обнаружила и вернулась ни с чем. Углубляться дальше было рискованно — могли отрезать и захватить.
    Пепеляев, получив тревожные известия о неудаче Вишневского, поспешил с остальными силами дружины к месту боя, намереваясь в кратчайший срок разделаться с красным отрядом. Но, прибыв в Сасыл-сысы, он обнаружил, что взять укрепившегося противника открытой атакой будет стоить громадных жертв, и поэтому счел за лучшее вступить с красными в переговоры и предложить им слаться без боя.
    На следующий день 14 февраля, часов в одиннадцать дня к одному из наших караулов пришли два парламентера от Пепеляева, оба бывшие красноармейцы, взятые в плен в амгинском бою.
    Они сообщили, что Пепеляев с шестьюстами человек, при пяти тяжелых пулеметах и трех автоматах Шоша, находится в полуверсте от нас. Передав пакет, они ушли обратно.
    Пепеляев писал:
    «Вы окружены со всех сторон сибирской добровольческой дружиной и повстанческими отрядами. Сопротивление бесполезно. Во избежание напрасного кровопролития, исключительно в интересах сохранения жизни красноармейцев, предлагаю сдаться. Гарантирую жизнь всем красноармейцам, командирам и коммунистам. Окончательный ответ должен быть к двенадцати часам дня.
    Командующий сибирской добровольческой дружиной и повстанческими отрядами генерал-лейтенант Пепеляев.
    Начальник штаба полковник генерального штаба Леонов».
    Пакет был получен нами в 11 часов 15 минут. Это предложение Пепеляева было зачитано всему собиравшемуся отряду.
    Настроение у всех было одно: драться до последнего патрона. Но прежде чем ответить Пепеляеву отказом, я решил сам осмотреть наши окопы и определить их пригодность.
    На меня накинули доху, и при помощи двух красноармейцев я вышел во двор и бегло осмотрел пашу крепость. Результаты были вовсе не утешительны. Окопы защищают только от фронтального огня и открыты для флангового и тыльного обстрела. Их необходимо перестроить. А время подходит к концу.
    В такой ничтожный срок не успеть. Чтобы выиграть время, решили пойти на хитрость и написали Пепеляеву ответ следующего содержания:
    «Ваше предложение о сдаче ввереного мне отряда получил в 11 часов 15 минут 14 февраля. Ввиду громадной важности вопроса о сдаче целого отряда с оружием в руках персонально решить не могу. Необходимо сделать общее собрание отряда, на котором и обсудить ваше предложение. Для этого требуется время, каковым мы не располагаем. Прошу продлить срок до 16 часов.
    Комсводотряда И. Строд
    Начштаба Дмитриев
    Военком Кропачев» 43.
    Для передачи нашего ответа выбрали двух человек: комвзвода Алексея Волкова и пулеметчика Пожидаева. Вручили им пакет и палку с привязанным к ней грязным белым носовым платком. Парламентеры быстро поднялись на гору, вышли в расположение наших караулов и, отойдя от них шагов триста, встретили заставу белых: один взвод с пулеметом, начальником которого был Ренкус. Парламентеров задержали. Подошел офицер, и узнав, в чем дело, предложил обоим завязать глаза.
    — Зачем это вам нужно?
    — Чтобы вы не увидели наше расположение и силы, — ответил на вопрос начальник заставы белых.
    Пришлось согласиться, и дальше уже пошли с завязанными глазами, держась за руки двоих провожатых. По дороге пробовали было завязать разговор, но пепеляевцы не отвечали, перестали спрашивать и наши. Только в юрте сняли с парламентеров повязки. Сначала они не могли ничего разглядеть и только жмурились. За столом сидело человек пять офицеров, очевидно штаб.
    — Кто из вас генерал Пепеляев? — спрашивают парламентеры.
    — Я, — отозвался чернобородый высокого роста человек, стоявший у потрескивающего камелька. На нем суконные брюки, оленьи камузы, вязаная красная фуфайка без погон.
    Он протянул руку, поздоровался, а за ним стали здороваться и все остальные офицеры. Пригласили сесть, стали угощать папиросами. Пепеляев взял пакет. Прочел. Подумал.
    — А командир у вас партийный? — спросил Пепеляев у Пожидаева.
    — Нет, беспартийный.
    — Ну вот, сразу видно сознательного человека. А много у вас в отряде коммунистов? — задал вопрос Пепеляев Волкову.
    — А не все ли вам равно? — ответил вопросом товарищ Волков.
    Пепеляев па минуту задумался. В это время в юрту зашел генерал Вишневский.
    Пепеляев подошел к нему, и тихим голосом они стали совещаться. Потом громко обратился к своему штабу:
    — Братья офицеры, Строд просит отсрочки па четыре часа, чтобы на общем собрании отряда обсудить создавшееся тяжелое для них положение и принять окончательное решение. Как вы думаете — можно отсрочить? Я и брат Вишневский полагаем, что можно. Возражений нет?
    Начальник штаба полковник Леонов тут же написал ответ и передал Пепеляеву. Тот подписал, потом фамильярно потрепал по плечу Волкова.
    — Я рад, что напрасного кровопролития не будет. Если первый бой был неудачен, то только потому, что я выделил малые силы. Теперь же сопротивление бесполезно — я собрал все силы, и у меня громадный перевес. Если почему-либо ваши командиры не согласятся на сдачу и я поведу наступление, стреляйте в воздух. Помните — я никого не расстреливаю, и ваши товарищи, взятые в плен, добровольно служат в дружине. Кто не захочет служить у меня, тех отпущу в Якутск.
    Подал пакет. Парламентеры направились к выходу. Им снова завязали глаза и проводили до заставы и только там разрешили снять повязки.
    Ренкус спросил разрешения у начальника заставы белых немного поговорить с ребятами.
    Офицер разрешил, сам подошел шагов на десять и стал наблюдать за разговаривающими.
    — Ну как дела, товарищи? Как там наша братва поживает?
    — Ничего, брат Ренкус, живем хорошо, ожидаем лучшего.
    — Какой черт брат! Волк в тамбовском лесу брат им, а не я. Офицер поморщился, но смолчал.
    — Шея до сих пор болит, так эти братья меня навернули прикладом в Амге. Но и в долгу не остался, тоже пошерстил. Жалко, что мало нас было, а то бы...
    — Прекратите разговоры, Ренкус, а вы, братья, идите, не задерживайтесь, вас там ждут, — не выдержал начальник заставы.
    — Ну а ты, Ренкус, что поделываешь?
    — Да ничего, как видите. Начальником пулемета у них.
    — Что ж, по своим стрелять будешь?
    Ренкус в ответ покосился только глазами в сторону офицера.
    — Все монатки они у меня ошманали, последнюю пару белья забрали, а потом братом еще называют.
    Начальник заставы подошел к разговаривающим и категорически предложил нашим парламентерам продолжать свой путь.
    Прощаясь, старые друзья расцеловались, и Волков с Пожидаевым быстро зашагали к своим, а коренастая фигура Ренкуса сразу как-то сгорбилась и осела, придавленная тяжестью пережитого и надвигающегося.
    Потом Ренкус энергично встряхнул головой и закричал вслед уходящим товарищам:
    — Передайте от меня привет всем вашим! Скажите, чтоб не сдавались и хорошенько наклали нашим!
    Офицер злобно начал кричать на Ренкуса. Тайга подхватывала сердитые звуки его голоса и прятала в своих белозеленых мягких складках.
    Ответ Пепеляева гласил:
    «Продлить срок переговоров до 16 часом по нашему времени согласен. За это время боевых действий ни с одной стороны быть не должно».
    Наша хитрость удалась. Работа горела, и к 15 часам 39 минутам окопы были переделаны. К этому же времени был заготовлен и ответ Пепеляеву следующего содержания:
    «Обсудив всесторонне ваше предложение о сдаче, вверенный мне отряд пришел к следующему заключению:
    Вы бросили вызов всей Советской Сибири и России. Вас пригласили сюда купцы-спекулянты и предатель-эсер — Куликовский. Народ не звал вас. С оружием в руках он стал на защиту Советской власти. Теперь бывшие повстанцы вместе с Красной Армией стали на защиту автономной республики. Якутская интеллигенция идет вместе с трудовым народом. Вся ваша авантюра построена па песке и обречена на неминуемую гибель.
    Сложить оружие отряд отказывается и предлагает вам сложить оружие и сдаться па милость Советской власти, судьба которой не может решиться здесь. Ваша же авантюра закончится в Якутии.
    Помните, что народ с нами, а не с генералами».
    С нашим ответом на этот раз отправился только один Пожидаев. Вдогонку слышны были замечания:
    — А ведь белые могут расстрелять...
    — Я готов умереть, — был его ответ. — Жалко, что не в бою... На заставе опять та же процедура с завязыванием глаз. Через несколько минут ходьбы снова в юрте, теперь уже знакомой. Там ничего не изменилось, все те же лица.
    Пепеляев берет пакет. Нервничая, вскрывает. Вздрагивают руки. Потом читает, лицо все больше и больше хмурится. Остальные с напряженным вниманием наблюдают за генералом. Наконец прочитал, отбросил бумагу в сторону и удивленно обратился к офицерам:
    — Братья офицеры! Он предлагает сдаться мне!
    Раздался общий смех. Смеялся и Пепеляев, но невеселым, а каким-то нервным смехом.
    Потом Пепеляев повернулся к парламентеру:
    — Вы, наверное, укрепились?
    — Да, окопы кое-где малость подправили.
    — Я так и думал, я так и думал... Значит, у вас все коммунисты. И вы тоже коммунист.
    — Нет, товарищ... гражданин генерал! У нас есть коммунисты, но больше беспартийных. Я не коммунист, но мы все умрем так же, как коммунисты умирают, если потребуется.
    — Очень жаль, что придется напрасно пролить кровь. Еще раз советую стрелять в воздух. Сопротивление все равно бесполезно, только напрасные жертвы с обеих сторон будут.
    — Хорошо, там увидим.
    Пожидаев скоро вернулся. Пепеляев писал:
    «Мы сюда пришли по зову населении. Настроение населения я знаю. К сожалению, вы не считаетесь с мнением народа. Переговоры считаю оконченными. Открываю военные действия».
                                                           ХИТРОСТЬ  БЕЛЫХ
    Все бойцы на местах. Рота в окопах, эскадрон в резерве. Ждем час, ждем два — противника нет. Наступила ночь, а его все нет. Выслали разведку в трех направлениях. В Якутск на лыжах отправили двух человек с донесением: красноармейца Алексея Вычужина и с ним крестьянина из д. Петропавловское Сергея Мирушниченко, хорошо знавшею тайгу и обещавшего пройти без дороги. Для легкости нарочных вооружили только наганами и парой гранат: винтовки они оставили. Вместе с разведкой они прошли верст семь — восемь, потом свернули с дороги и пошли целиной. Несмотря на все принятые меры предосторожности и на то, что они вышли ночью, их все-таки белые обнаружили. Пять вооруженных пепеляевцев-лыжников гнались следом за нашими нарочными целых сто верст и на третий день чуть обоих не захватили. Спаслись они благодаря одному якуту.
    У нарочных сломалась лыжа. Усталые гонцы зашли в населенный пункт, чтобы сменить лыжи, а заодно немного передохнуть и закусить что-нибудь горячего. Было всего две юрты. Зашли во вторую, более дальнюю, хозяин которой, узнав, в чем дело, сразу же принес несколько пар лыж и предложил выбрать, какие понравятся, а хозяйка занялась самоваром. Не прошло после их прихода и пятнадцати минут, как к первой ближайшей юрте подъехали пять человек белых лыжников. Они зашли в юрту и стали спрашивать хозяина, не проходили ли здесь двое на лыжах.
    — Как же, как же, — ответил тот. Я встретил их на дворе не больше как полчаса тому назад. У одного лыжа была поломана. Они взяли у меня коня и сани, сели и уехали, даже чай пить не стали.
    — А, черт возьми! Думали — тут их захватим: они версты три пешком по дороге шли. Кони есть у тебя?
    — Есть, да только в тайге я их отпустил, к вечеру приведу, обождите.
    — Зачем нам вечером твои кони? Тоже сказал! До старости лет дожил, а ум прожил. Или никогда его у тебя не было? Нам сейчас надо, а он «вечером»... Сходи узнай у соседа — может быть, у него кони дома. А мы пока чайку выпьем.
    Якут прибежал во вторую юрту и все рассказал красным. Те живо смотали удочки и подались дальше. Лошадей, конечно, не оказалось и у соседа. Белые прекратили свою погоню.
    Через несколько часов наши разведки вернулись и сообщили, что все дороги свободны, на семь-восемь верст вокруг белых нигде нет. Это нас и обрадовало и озадачило. Сначала мы решили, что к Амге подходят наши от Якутска и Пепеляев бросился им навстречу, оставив нас в покое, предоставив нам возможность двигаться куда угодно. Но, поразмыслив, мы решили, что это военная хитрость. Пепеляев открыл ловушку с расчетом, что красные вздумают прорваться и оставят свои укрепления. Тогда Пепеляев в удобном для него месте разобьет весь отряд. Если бы даже мы не раскусили этой хитрости Пепеляева, то и в этом случае мы все же остались бы сидеть па месте, так как нам не на чем было двигаться, обременяли раненые и мы не имели никакой связи со своими. Только узнав о близости наших частей, мы с боем пошли бы па соединение с ними. Пока мы усилили сторожевое охранение, разобрали один амбар на дрова и снесли во двор. Кроме того спилили десятка три деревьев и положили их впереди окопов, верхушками в сторону противника. Получилось нечто вроде засеки, правда довольно жалкой и ненадежной. Но для наступающего иногда даже слабое искусственное препятствие кажется сильным, трудно преодолимым и действует на психику. На этот раз так оно и получилось в действительности. Наша засека издали показалась противнику серьезной преградой для атаки, он с ней считался и занес ее на свою схему как серьезное препятствие.
                                     НАСТУПЛЕНИЕ  ГЛАВНЫХ  СИЛ  ПЕПЕЛЯЕВА
    Часов около двенадцати ночи с нашими караулами вошла в соприкосновение разведка белых. Завязалась перестрелка. Она так и не утихала всю ночь. Противник поставил себе целью, прежде чем повести свое наступление, измотать нас, не дать уснуть, держать все время наготове. Мы же только усилили одним взводом и двумя автоматами Шоша наше сторожевое охранение. В окопах дежурил попеременно один только взвод, остальные бойцы отдыхали.
    Часов в пять утра разведка белых отошла к перестала нас тревожить.
    Ночь подходила к концу. В сгустившуюся предутреннюю темь большими белыми заплатами вкрапливался туман. Темнота начала постепенно перекрашиваться в молочный цвет. Мороз стал острее. Часовые в караулах мерзли. Они легонько пристукивали ногами, терли рукавицей щеки, носы.
    — Ну и холодище! — шепчет один красноармеец.
    — Ничего, брат, не впервые, не такой видывали. Вот в двадцать втором году так до шестидесяти градусов доходило и то ничего — дожили, а сегодня не больше сорока будет.
    — Вот покурить бы. Страшно охота.
    — Пожалуй, закуришь тут. Черт их батьку знает, где они! Может, совсем близко. В лесу да в тумане далеко не увидишь.
    — А наступать они сегодня наверняка будут.
    — Непременно. Пепеляев на Якутск торопится, а мы его задерживаем.
    — Тссс... Идут! Слышишь?
    — Да. А может, это свои из Якутска подоспели? Окликнуть надо бы.
    — Кто идет?
    Бах! Бах! Бах! Пиу-пиу-пиу... — ответили за человека быстрые невидимые пули.
    — Может, опять разведка?
    — Какой черт разведка! Смотри! Цепь идет...
    Не дальше как в двадцати - тридцати шагах впереди караула сквозь белую пелену тумана смутно виднелись черные копошащиеся силуэты люден.
    Караулы, отстреливаясь, начали покидать гору и отходить к юрте, а через несколько минут все они уже были во дворе.
    На этот раз наступлением руководил сам Пепеляев. Стремительным натиском всех своих сил он надеялся быстро добиться победы. Тайга наполнилась белыми. Их цепи вытянулись по опушке вперед и наступали со всех сторон.
    Вся рота и пулеметная команда были в окопах. Эскадрон остался в юрте в резерве, готовый в любую минуту оказать поддержку.
    Предутреннюю тишину разорвала тревожная предостерегающая дробь наших пулеметов. Навстречу белым огненными вспышками громыхнул окоп. Сотнями смертей, в виде раскаленных пуль, дунули черные дыры бойниц. Падали идущие впереди одетые в полушубки люди, а на смену им шли другие. Лесная опушка выбрасывала на Лисью поляну все новые и новые цепи. Не обращая внимания на потери, оставляя позади себя убитых н раненых, напористо лезли белые, подгоняемые и ободряемые своими командирами.
    Стоны раненых, свист пуль, треск ружей и пулеметов, крики «ура» — все смешалось, перепуталось в один клубок смерти.
    Два раза пепеляевцы подходили на тридцать — сорок шагов к нашим окопам и оба раза откатывались назад.
    Рассвело. Теперь хорошо видны атакующие цепи белых. Они отошли па опушку и оттуда открыли сильный ружейный и пулеметный огонь. Минут через сорок повторили атаку, но опять неудачно. До часу дня атаки чередовались с обстрелом, и каждый раз они были отбиты. В результате противник временно приостановил свое наступление и залег в лесу, за амбаром и в березняке. Только пулеметы белых, заметив у нас движение, открывали огонь да изредка постреливали винтовки.
    Наступила короткая передышка. Часть красноармейцев, обутых в ботинки, поморозили ноги. Самому жарко, с лица льет пот, а ноги стынут без движения. Люди с самого утра ничего не ели. На морозе особенно сильно давал себя чувствовать голод. Организм расходовал много тепловой энергии и требовал пищи. Под обстрелом белых несколько бойцов подтащили ближе к окопам лошадиные туши, отрубили топорами куски мерзлого мяса и ели. Хлеба не было, соль принесли из юрты. Чтобы промочить пересохшее горло, брали пригоршнями грязный, истоптанный снег, давали ему таять во рту и глотали, простуживались, хрипло кашляли.
    Часа в три противник снова перешел в наступление. По-видимому, он бросил в бой новые, свежие силы. Снег па поляне был истоптан предыдущими атаками, и теперь цепи белых, не задерживаясь, быстро шли вперед. Несмотря на наш жестокий огонь, они не останавливались и не ложились. Когда до цепи противника, наступавшей с севера, осталось шагов пятьдесят, наш пулемет «льюис» разбило пулей, автомат Шоша сломался, а у пулемета Кольта выбили все номера, и он замолчал. Дмитриев потребовал резерв. Эскадрон кинулся из юрты во двор как раз вовремя. На участок первого взвода ворвалось человек тридцать белых. Подоспевшим резервом белые были частью уничтожены, остальные бежали. Опасность миновала, и эта атака противника также потерпела поражение.
    Командир эскадрона Иннокентий Адамский, мужественный, беззаветный герой, прошедший всю гражданскую волну, был убит. Второй брат погиб в Якутии. Ранило в руку Дмитриева. Две пули получил командир взвода Алексей Волков. Выбыл из строя и начальник пулеметной команды Хаснутдинов, Командование эскадроном принял комвзвода Александр Метлицкий, ротой — Александров, а начальником обороны был назначен командир взвода Жолнин, очень энергичный и смелый товарищ. Бой продолжался. Противник время от времени повторял свои безуспешные атаки.
    Юрта с хотоном замыкали центр наших окопов. Во все время боя десятки пуль бились в стены, влипали в них, пронизывали насквозь, летели низко над полом. Чтобы не быть убитым или раненым, нельзя было не только стоять, но даже и сидеть. Все живое в хотоне и юрте плотно прижималось к земле — иначе смерть. В помещение темно. Несколько маленьких окон, прорубленных скорее для воздуха, чем для света, заложены от пуль балбахами. Со двора весь день прибывали раненые. Очутившись в хотоне, они чувствовали себя в сравнительной безопасности, сразу не ложились, а полусогнувшись, стояли и не обращали внимания на предостерегающие крики своих товарищей: «Ложись! Ложись!» Некоторые из них падали убитыми или же еще с одной новой раной.
    Два фельдшера находились в окопах, а два других — в хотоне. Они лежали па полу, недалеко от дверей. Около фельдшеров слабо мерцали огоньки двух самодельных светильников, которые не могли побороть окружавшую темноту и освещали только не большой круг около себя. С риском для собственной жизни фельдшера перевязывали раненых. Часто они прекращали свою работу, прижимались к земле и, когда редел свист пуль, снова приступали к перевязке раненых. Наступила ночь. Бой не прекращался. Темное кольцо окопов беспрерывно опоясывала огненная молния ружейной пальбы. Жгучим шквалом продолжали сыпать оставшиеся четыре пулемета. Сегодня все наши автоматы Шоша окончательно выбыли из строя. Дула у винтовок накаливались, затворы отказывались работать. Пулеметы охрипли, неохотно жевали наспех набитые патронами ленты и стали давать порядочно задержек.
    Наконец стрельба с обеих сторон стала ослабевать. Один за другим умолкли пулеметы. Вслед за пулеметами стала редеть и ружейная стрельба, а потом и она прекратилась. Где-то устало хлопнул последний одинокий выстрел, и все стихло. Было около двенадцати часов ночи.
    Пепеляев прекратил свое наступление, потеряв убитыми и ранеными до ста пятидесяти человек.
    Наши потери — шестьдесят один человек убитыми и ранеными.
                                                                ДВЕ  РАКЕТЫ
    Второй бой, продолжавшийся восемнадцать часов, закончился новым поражением Пепеляева. Дорого обошелся этот бой и для нас. Отряд остался без командного состава. Хотон наполнился ранеными. Люди в окопах замерзали. Развели костры и по очереди грелись в них. Но настроение у всех было хорошее. Каждый видел и понимал, что наши жертвы не были напрасными. Пепеляев вынужден теперь задержаться в Амге и во что бы то ни стало покончить с нами. Если это ему и удастся, то силы белых будут настолько надорваны, что не представят опасности для Якутска. Взять наш отряд новым наступлением было чрезвычайно трудно. Об этом говорил сегодняшний бой. Достигнуть победы противник мог только через новые большие потери. Начальник одного пулемета Максима говорил:
    — Мне еще ни разу не приходилось столько стрелять из пулемета, как сегодня. Выпустили сорок лент. Как только выдержал пулемет? Задержек и то мало было, а ведь десять тысяч патронов расстреляли. Вот и попробуй возьми, подступись! Это им не Амга...
    Пепеляев приказал генералу Вишневскому: «Сегодня же ночью произвести еще одну атаку и во что бы то ни стало взять Сасыл-сысы». Сам он уехал в Амгу.
    Мы ждали нового наступления и были начеку. Бойцы так устали, что половину своих сил нам пришлось перевести в юрту на отдых. Пулеметы остались в окопах, кроме одного, который занесли в юрту, разобрали и стали чистить. Так по очереди прочистили и смазали все пулеметы, и теперь они стали работать легко. Из всех бывших у нас автоматов Шоша собрали два. Пулеметчики также отдыхали в юрте по очереди, но не больше как по два человека от каждого пулемета.
    Часа в три утра в стороне противника послышался шум. Подготовлялась новая атака. В отряде имелось пять ракет: четыре осветительных и одна сигнальная — красная. О них как-то позабыли и вспомнили только теперь. Шум в лесу все усиливался и приближался.
    Из окопов взвилась одна ракета и, разорвав черное покрывало ночи, осветила поляну, окопы и опушку леса. Следом взметнулась вторая ракета. На короткое время сделалось светло, как днем. Затем обе ракеты падающими звездами полетел и вниз, мягко стукнулись о землю и с тихим шипением, испуская трепетный матовый свет, угасали. Густой мрак снова окутал поляну, юрту, лес. Началась перестрелка, которая продолжалась до самого утра.
    Атака белых не состоялась. Вишневский донес Пепеляеву: «Красные имеют большой запас ракет и беспрерывно освещаются. Это отрицательно действует на дружинников. Жду вашего распоряжения».
    Ночь 16 февраля от Пепеляева вместе с приказом прибыло несколько возов зеркал всяких размеров. Их собрали у жителей. Зеркала предназначались для борьбы с осветительными ракетами. Если поставить зеркало против окопов, то при вспышке ракеты зайчики — отражение света — мешали стрелкам, сидящим в окопах, видеть спереди себя.
    Применению этого «последнего слова техники» помешали наступившие лунные ночи.
                                                            ПРИКАЗ  ПЕПЕЛЯЕВА
   «16 февраля 1923 года, 21 час 20 минут, № 3, д. Табалах.
    При сем объявляю предписание командующего дружиной для прочтения и разъяснения добровольцам. Сообщаю копию расшифрованного донесения Строда. Донесение было послано с нарочным, захваченным жителями и доставленным в штаб:
    «Просьба расшифровать и передать Байкалову (шифр «Америка»). Доношу: с Петропавловского выступили 7 февраля отряды Дмитриева и Строда под общим командованием штаба. Прибыли в местность Сасыл-сысы 12 февраля вечером, 13 февраля на рассвете белые повели наступление первым, батальоном и офицерской ротой, всего 230 человек, под командой генерала Вишневского. Наступление отбито с потерями с обеих сторон. Ждем нового наступления, двигаться не можем — нет транспорта, раненые.
    Пепеляев в Амге; всего частей: три батальона, офицерская рота, конный дивизион, артиллерийский дивизион без орудий, — всего 700 человек и бывших повстанцев около 300 человек. Ждем срочной выручки. С продовольствием плохо — одна конина, скверно и с перевязочным  материалом.
    Стоим в шести верстах северо-восточнее Абаги в Дженкунском наслеге.
    Нач. сводного отряда Строд. Начштаба Дмитриев. Военком Кропачев. 13 февраля 1923 года, м. Сасыл-сысы».
    На словах нарочному приказано было передать: «Лучшие командиры наши ранены. Просим подкрепления. Строд ранен в правую половину груди, ранение слепое. Дышит тяжело».
    Братья добровольны, вы разбили амгинский гарнизон, гарнизон Петропавловского загнали в Сасыл-сысы и нанесли ему тяжелые потери, ранили старших начальников.
    Теперь необходимо разбить этот отряд и развязать себе руки для взятия Якутска.
    Братья! Вы боретесь за счастье народа и устройство свободной жизни. Народ с вами, он вам помогает во всем, он радуется вашим победам и зашей доблести.
    Командующий сиб. добр, друж. генерал-лейтенант Пепеляев. Верно: Начальник штаба, полковник генштаба Леонов П. п. Начальник авангарда полковник Рейнгард. С подлинным верно: старший адъютант штаба подполковник Симонов».
                                                          ЯКУТСКИЕ  ТАНКИ
    Белые никак не могли примириться с мыслью, что им придется потерять много времени, чтобы разгромить и уничтожить этот отряд красных.
    Обстановка требовала скорейшей развязки. Предпринять еще одно наступление противник воздерживался, будучи не уверенным в успехе своей атаки и боясь понести новые напрасные потери. Дальнейшая же затяжка подрывала морально пепеляевскую дружину и могла окончательно разбить у них слепую, ни на чем не основанную веру в успех своей авантюры. Это обстоятельство учли и сам Пепеляев и генерал Вишневский. Дабы в кратчайший срок разделаться с сильно пострадавшим отрядом красных, чтобы с малыми потерями и скорее это сделать, пепеляевцы решили удивить отсталую и темную Якутию новым своим техническим достижением. По распоряжению Вишневского белые стали сооружать своеобразные «танки»: на сани с деревянным настилом накладывали пять-шесть рядов балбах. Такую толщину пуля не пробивает. Таких танков они оборудовали несколько десятков. За каждым таким импровизированным прикрытием могли укрыться восемь-десять человек. Толкая перед собой «якутский танк», белые могли бы безнаказанно продвинуться вплотную к нашим окопам, забросать их гранатами и броситься в атаку. Полный успех генеральской предприимчивости, казалось, был обеспечен. Но пепеляевцы, ослепленные своей идеей, упустили из виду одно «маленькое» обстоятельство. На каждые сани приходилось груза не менее чем по сто пудов. Чтобы толкать их по глубокому снегу, нужно было, кроме восьми-десяти человек сзади, еще запрячь впереди саней пару добрых лошадей. К великому сожалению белых, красные стреляли не горохом, и затею с «якутскими танками» пришлось бросить так же, как и: зеркала.
                                                                         ОСАДА
    Весь следующий день, 16 февраля, шла ружейная перестрелка. Она то замирала, то опять возобновлялась с новой силой. Короткими очередями такали пулеметы. И так до самого вечера. Пепеляевцы не наступали.
    Спустившаяся ночь также прошла без каких-либо активных действий со стороны противника. Лишь изредка тишина нарушалась непродолжительными вспышками ружейного огня с обеих сторон. Пулеметы почти не стреляли. Наутро начальник обороны Жолнин сообщил, что белые возводят из балбах вокруг нас окопы. Противник решил взять нас измором. Мы очутились в кольце. Началась осада, и с ней пришли лишения. Первое, с чем пришлось столкнуться, — это отсутствие воды. Имевшийся небольшой запас льда вышел, и в это утро мы остались без кипятка. У нас был единственный выход из создавшегося положения — это пользоваться снегом, но снег за окопами, и его можно достать только с западной стороны, где имелось озеро и до противника была тысяча шагов. Но белые этот участок фланкировали своим огнем с двух сторон.
    Днем нечего было и думать отправиться на охоту за снегом. Его можно было достать только ночью и то с опасностью для своей жизни. Раненых мучила жажда, и они ежеминутно просили воды.
    — Товарищи, дайте воды! Умираю! Пить хочется, все пересохло... О-ох! Горит внутри. Дайте каплю воды!
    — Товарищи, потерпите до вечера. Нет воды, лед кончился, а снегу сейчас не достанешь — убьют. Ишь, стрельба на дворе не утихает! Белые близко, кругом засели.
    Легко раненые смирялись и молчали, но тяжело раненые все время жалобно просили пить.
    Наконец наступила долгожданная ночь, но, как нарочно, лунная. Из находящейся в юрте резервной части отряда вызвались два красноармейца пойти за снегом. С ними добровольно пошел и пленный унтер-офицер, захваченный при нашем подходе к Сасыл-сысы.
    — Разрешите мне пойти вместе с красноармейцами за снегом. Сам поглотаю и другим принесу, — попросился он у меня, и я его отпустил.
    Все трое захватили с собой по мешку, вышли во двор и перешагнули за окоп...
    В лунной светлой мути отчетливо выделяются черные тени ползущих за снегом людей. Их заметили пепеляевцы и открыли сильную стрельбу. Двоих ранило, унтер-офицера убило. Вернулись ни с чем. Пошли еще двое. Опять одного ранило, второй принес немного снега. Его высыпали в ведро, поставили к огню в камелек. Получилось несколько кружек воды, которую разделили между тяжело ранеными.
    Припав присохшими губами к кружке, они отхлебывали маленькими глотками, как очень вкусный редкостный напиток. Выпили, облегченно вздохнули, но через несколько минут снова стали просить воды. Неутоленная жажда стала еще острее и невыносимее. Что делать? За ночь нужно натаскать много снегу — на целый отряд, но пока светит луна, снег для нас недоступен. Враг хорошо учитывает наше положение, он зорко следит за единственной для красных дорогой к снегу. Луна скроется часа за два до рассвета — за это время много не натаскаешь. К большой нашей радости, в санитарной части оказалось несколько простынь, из которых мы и сшили халаты. Вышло только три, но и это хорошо. Три красноармейца, теперь уже в белых халатах, выползли за окопы. Противник их обнаружил и открыл стрельбу. Мы отвечали мощным огнем. Начался настоящий бой. А три человека в халатах, припав к земле, гребли и гребли снег в мешки, набивали их потуже, оттаскивали во двор, высыпали в кучу и отправлялись обратно. И так до самого утра. За ночь успели запастись снегом ровно столько, что хватило сварить мясо один раз в сутки да еще осталось по две кружки воды на раненого, а здоровым по одной.
    Огонь пепеляевцев теперь не приносил нам большого урона, но все же не всегда для нас кончалось благополучно: были раненые, были и убитые. За кучу добытого снега осажденные расплачивались своей кровью и жизнями.
                                                                      БЕЗ  ХЛЕБА
    Выступая из Петропавловского, мы запаслись хлебом только на десять дней. В пути за отсутствием сена нам пришлось кормить хлебом лошадей и быков.
    С первых же дней осады вопрос о продовольствии стал остро. Единственным нашим ресурсом были убитые лошади и быки, которых по нашему расчету должно было хватить па месяц. Несмотря па морозы, мясо стало портиться. Оказывается, причиной этого были внутренности. Нашлась случайно завалязшаяся пила. Мерзлые, твердые, как кость, трупы лошадей пришлось перепиливать пополам, чтобы выбросить внутренности и если и не сделать мясо свежим, то хоть предохранить его от дальнейшей порчи. Как только наступали сумерки и темнота стирала белую полосу, отделявшую нас от пепеляевцев, на середину двора, к трупам животных, подползали два человека. Работа шла медленно. За ночь успевали перепилить три-четыре туши. Визг пилы слышали белые, догадывались, в чем дело, и начинали постреливать, «пока наугад, усиленно засыпая двор пулями. Пули стукались в мерзлую землю, отскакивали и летели дальше. Иные попадали в лошадей и там застревали. Но это вредило мало. Укрытые тушами бойцы были в сравнительной безопасности и продолжали свое дело. Распиленное на куски мясо мыть было нечем — воды в обрез. Варили какое есть, часто с кожей: отодрать ее трудно, да и некогда — есть хочется. Шерсть спаливали на огне и обтирали полой шипели или какой-нибудь тряпкой, после чего спускали в ведро с водой. Больше ничего туда не клали, единственной приправой являлась соль.
    Часам к девяти-десяти вечера поспевала пища. Каждый получал по куску мяса и немного варева.
    — Сегодня суп с харбинской фасолью, — шутили бойцы, обнаружив в какой-нибудь порции засевшую там пулю.
    — Фасоль не проварилась — твердая. Дежурный по кухне, чего смотришь? Фасоль совсем сырая, не упрела. Ее нужно с вечера замачивать — к утру размякнет, а так еще зубы поломаешь.
                                                           БЕЗ  МЕДИКАМЕНТОВ
    Скоро утро. Луна медленно сползала вниз и упала за черту гор. Сгустившийся мрак начал уступать место мутно-синему рассвету. На дворе хлопают выстрелы. В юрте никто не спит. Скоро будут раздавать кипяток. Со скрипом распахнулась дверь. Вместо ведра с чаем два красноармейца несли только что раненого товарища. На пороге задержались, стали ощупывать и смотреть на лицо раненого.
    — Ишь ты! Перевязать не успели — помер. Куда она его хватила? — беспомощно развел руками один.
    Второй красноармеец, жалея убитого товарища, глубоко вздохнул, громко высморкался и стал ругать белых:
    — Сволочи, мало крови пролили, сюда пришли, убийцы, мясники!
    Затем подхватил под мышки труп товарища и потащил обратно во двор.
     Пошто им не ходить? — угрюмо изъяснялся лежавший недалеко от дверей боец. — Делать им больше нечего. Ремеслом это ихним стало. Думали, встречать хлебом-солью, колокольным звоном будут. Надеялись на темноту якутов — вот и приперлись. Но не так вышло, как рассчитывали. Помню я одну басню про волка. Забежал волк в деревню и стал просить мужиков спрятать его от погони. Никто волку не помог — всем он насолил: у того овцу стащил, у другого целую корову зарезал. У Пепеляева то же самое получилось. Он не первый волк в Якутии. В восемнадцатом году тут побывали всякие волки и все из одной колчаковской стаи, а два раза быть па зубах у волка никому неохота. Якутский парод хорошо помнит беляков, знает им цену, на красивые, сладкие слова не пойдет.
    — Да., якуты теперь изменились, совсем другими стали, — поддержал разговор другой красноармеец.
    — Когда мы уходили из Петропавловского, прощаясь с нами, якуты ругали Пепеляева. Подойдет якут к красноармейцу, протянет правую руку, левую сожмет в кулак и грозит в ту сторону, откуда ожидали белых. Жалко, что не понимаешь, что он говорит по-своему. По-русски только ругается: «Пепеляев мать.., Пепеляев разбой!»
    — А может, это якут нас крыл и пожимал руку за то, что мы уходим, — перебил кто-то говорившего.
    — Ну и сказанул! Выскочил, тяп-ляп! «Нас крыл!» Если бы нас, то полмешка замороженного молока он не принес бы отряду на дорогу. Да почти никто с пустыми руками не пришел провожать. Много не взяли: подвод не было, на себе всего не унесешь.
    — Насчет населения за примером ходить далеко не надо, — вмешался в разговор протиравший затвор у винтовки отделком. — Взять хотя бы хозяина этой юрты. В то утро, когда он уезжал, я на дворе был — рубил мясо. Якут складывал в сани и увязывал свое имущество. В запряжках два быка стояли и все снег у себя под ногами рыли, я потом как начали реветь, да так жутко, словно кожу с них живьем снимают. Хозяин на них сначала все покрикивал — не помогало: оказалось, в том месте снег был в крови... Когда все увязал, подошел ко мне и сунул в руки топор. У меня топоришко плохонький был. Я отказываюсь, не беру. Даже неловко как-то стало — человека и так разорили: пять или шесть коров у него убило в первом бою. Съезжая, сколько он разной мелочи бросил, а в хозяйстве, как известно, каждый кусок железа или веревки пригодится. Он всадил свой топор в тушу и пошел обратно к возам. На одни сани поверх поклажи посадил ребят, которых привязал ремнями, чтобы не упали. Жена взяла в руки один конец повода, другой был привязан к небольшому деревянному кольцу, пропущенному сквозь бычьи ноздри, и пошла вперед. Бык послушно поплелся за ней тяжелыми ровными шагами. Хозяин, отправив свою семью, подошел к убитым красноармейцам, снял шапку, с минуту постоял и пошел прочь. Когда проходил мимо меня, я заметил на глазах у него слезы. Ничего не сказал он мне, махнул только рукой, быстро отвязал вторую подводу и ушел. Да что и говорить, — продолжал отделком, — ошалели белые, па рожон лезут. Все против них, а они видеть этого не хотят, агитируют, зовут к себе, а кто за ними пойдет? Населению белые нужны, как на кафтане дыра.
    В юрту втащили раненого командира взвода. Разговоры прекратились. Фельдшер Куприянов, сделав раненому перевязку, подошел ко мне, лег рядом на пол и сообщил неприятную вещь, медикаменты на исходе, а перевязочный материал кончился.
    Вся походная аптечка отряда помещалась в санитарной сумке каждого фельдшера, никаких запасов у нас не было. Того небольшого количества бинтов, дезинфицирующих и прижигающих средств, которое было в отряде, хватило лишь на несколько дней. Нужно делать перевязки, а чем? Пришлось пользоваться старыми бинтами, насквозь пропитанными кровью и гноем. Их мыли по нескольку раз, пока они не разваливались. Пополнять запасы было неоткуда. Раны гноились. Повязки промокала. Многих необходимо было перевязывать по два раза. К концу первой недели осады бинтов никаких больше не было, иоду ни капли, сулемы — тоже. Перевязывать раненых стало нечем.
    В хозяйственной части отряда имелась мануфактура, на которую до этого мы выменивали у населения продукты и фураж. Справился у завхоза, много ли у нас осталось мануфактуры. К нашему счастью, ее нашлось около тысячи аршин. Бинты заменили мануфактурой, но чем заменить иод и прочие дезинфицирующие средства?
    Пришлось промывать раны снеговой водой. Мануфактура вся цветная. Прежде чем ее употребить на повязки, надо было кипятить раза два-три, пока не полиняет. Появились смертные случаи от заражения крови. В невероятных условиях работали наши четыре фельдшера: Куприянов, Токарев, Волонихин и Фогель. Они обслуживали около семидесяти раненых.
    Бесконечно страдали раненые. В этом темном, как гроб, хотон е были замурованы и отрезаны от всего остального мира живые люди. Наступавший новый день не приносил с собой ничего утешительного. Сегодня было, как вчера, а вчера — как сегодня.
                                                  АНТИСАНИТАРНЫЕ  УСЛОВИЯ
    Гарнизон первоклассной крепости, вполне приспособленный к обороне и к осаде, после нескольких месяцев окружения начинает испытывать тяжелые, полные лишения дни, начинает страдать не только от противника, но в первую очередь от антисанитарных условий. Наша «крепость» в Якутии, в Сасыл-сысы, состояла из одной юрты с пристроенным к ней хотоном. Все пространство «крепости» — сто шагов в длину и тридцать - сорок в ширину. Юрту занимали здоровые бойцы. На них приходилось не более восьми-девяти квадратных сажен.
    Раненые размещались в хотоне. После двух боев и нескольких дней осады их насчитывалось семьдесят человек, а площадь хотона не более двадцати квадратных сажен. В юрте и хотоне темно — открыть окна нельзя. Небольшой запас жиров пришлось беречь для светильников, которые зажигали только па время перевязки раненых. Только у дежурного фельдшера круглые сутки теплился еле заметный огонек-звездочка. Слабый свет его не мог рассеять окружающую тьму. Забудется раненый па несколько часов тревожным сном, проснется и спрашивает:
     — А что, товарищи, на дворе день или ночь?
    Начинают догадываться. Кричат здоровым:
    — Товарищи! Утро или ночь?
    Все раненые отправляют свои естественные надобности здесь же, в хотоне, прямо на сено. Потом санитары выносят. Мочились в котелки. Были турсуки (посуды из бересты), сломались — заменить нечем. Но часто случалось так, что в этот момент белые начинали обстреливать хотон. Пули низко стлались над полом. Раненый ложился, котелок опрокидывался, а все содержимое выливалось и впитывалось землей, отчего она размякала и получалась грязь, прикрытая сеном, которое в свою очередь делалось сырым.
    Первые дни, пока были дрова, часто протапливали камелек. Это несколько освежало и отогревало воздух. Но скоро пришлось экономить дрова, топить камелек один раз в сутки и класть не более шести-семи поленьев. В результате воздух стал гнилым и спертым.
    Душно. Откроешь дверь — раненые начинают кричать:
    — Холодно, товарищи! Закройте дверь.
    Укрыть раненых потеплее было нечем. Темно, сыро. Голова как свинцом налита. От постоянной темноты стали болеть глаза. Не было спасенья от другого врага — миллионов вшей. От них особенно тяжело страдали тяжело раненые. Там, где раны,, где кровь или гной, целыми кучами ползали вши, копошились одной сплошной живой массой.
    Беспрестанный кашель простуженных людей, мучительные выкрики тяжело раненых, с раздробленными костями рук, ног, с перебитыми ребрами, хрипящие, тяжелые вздохи, оханья, мечущиеся в бреду люди еще больше усугубляли и без того скверное наше положение и угнетающе действовали на здоровых — на тех, кто еще оставался цел, у кого еще не было выбито из рук оружие.
    Никто не боялся смерти, боялись получить ранение и целыми днями лежать в этом темном хотоне, где физические страдания удесятерялись обстановкой и беспомощным, кошмарным положением раненых.
    В этом темном, насквозь пронизанном пулями хотоне страдания были нечеловеческие. Черные крылья смерти закрыли солнце, воздух, свет. Но вместе с дыханием смерти и ужаса, реяли другие — красные крылья Октябрьской революции, непреклонной борьбы и неизбежной победы. Не слышно жалоб, не слышно упреков, нет малодушия и отчаяния. Из каждого угла этой черной ямы несутся проклятия, плещет классовая ненависть к врагам трудящихся, последним могиканам сибирской контрреволюции, приехавшим из Харбина.
    Шумит вековая тайга. От одного до другого таежного жителя несутся вести. Они доходят до самого Якутска. Крепко держатся красные, не взять их Пепеляеву. Разве голод одолеет упорство и сломит железную волю защитников Советов?!
                                                            НОЧНЫЕ  ПЕРЕГОВОРЫ
    Убийственно медленно ползут часы. День чередуется с ночью. Сегодня исполнилась неделя с момента прибытия отряда в Сасыл-сысы. Стрелка часов показывает девять. В окопах происходит смена цели. Отдыхавшие в юрте красноармейцы по одному, по два выползают во двор. Дверь открыта. Видим, что на улице день, а не ночь. В одном углу хотона слабо мерцает, испуская струйку копоти, светильник дежурного фельдшера. В потухающих огневых отсветах камелька зарождаются тени. Они то стоят на одном месте, то, вздрагивая, перебегают, прыгают по лежащим на полу 'раненым, сливаются в одну бесформенную массу, то снова разбегаются по хотону, из насквозь промерзших углов которого выглядывает белая борода дедушки-мороза. Из углов особенно несет холодом, но из-за тесноты приходится волей-неволей занимать и углы хотона. Туда ложились только такие раненые, которые могли передвигаться сами, без посторонней помощи. Долго оставаться там нельзя было — холодно.
    Часа через два-три дежурный санитар, имевший список наиболее легко раненых, будил смену. Такие смены красноармейцы называли: «на пост к денежному ящику».
    На дворе ясная лунная ночь. В морозном воздухе повисла легкая, прозрачная дымка. Длинные тени-мосты перекинулись через лощину. Природа, скованная стужей, укутанная в снежную мантию, погрузилась в глубокую, задумчивую спячку. Тихо у нас. Тихо и у белых. Изредка где-то треснет, точно выстрелит, промерзшее насквозь дерево, и опять тишина. Вдруг из черной стены тайги летит к окопам:
    — Эй! Эй! Слушай... Красные... Братья, а братья! Давайте поговорим!
    — Го-во-ри... Слушаем, что петь будете.
    Эхо разносит далеко вокруг. Пепеляевцы агитируют:
    — Слушай, братья! Из-за чего воюете? Кого защищаете? За что так упорно деретесь? Ведь все мы русские люди и одному богу молимся. У нас есть рабочие Ижевского, Боткинского заводов. Есть крестьяне Пензенской, Самарской и других губерний. Зачем нам убивать друг друга? Мы бьем только коммунистов и жидов. Идем освобождать русский народ. Сдавайтесь... Вам ничего не будет. Вместе пойдем спасать Россию...
    Замолчали. Ждут ответа.
    Летит из окопов в тайгу:
    — Мы воюем за Советскую власть, на власть трудящихся всего мира. Мы защищаем рабочих и крестьян от помещиков, буржуазии и генералов. С вамп деремся потому, что вы, дураки, целуете руки своим хозяевам-буржуям, которые покупают вас за несколько золотых рублей и посылают вас против Советской власти спасать не Россию, а их фабрики, заводы, имения. Бросьте вы спасать родину и помещиков, спасайте лучше свою шкуру, бросайте оружие и сдавайтесь. Советская власть простит вам ваши преступления...
    Пепеляевцы недовольны таким исходом своей агитации. Повисла в воздухе цветистая брань и угроза:
    — Через два дня мы с вами разделаемся! Все вы там коммунисты, сволочи...
    Переговоры прерваны. Начинают разговаривать винтовки и пулеметы. Прошло еще два дня без особых перемен. В переговоры больше не вступали. За это время белые продвинули свои окопы еще ближе. В хотоне бессменная ночь, а на дворе надвинулись сумерки. Раздаются короткие ружейные выстрелы. Обрывистые, резкие постукивания пулеметов глухими отзвуками проникают сквозь стены в хотон и юрту. Чтобы хоть чем-нибудь заполнить время, начинаешь думать, но мысли обрываются, путаются и не могут ни на чем остановиться: получается какой-то хаос в голове. Со двора заполз в юрту товарищ Жолнин Дмитрий Иванович и просит разрешить красноармейцам поговорить с белыми.
    — Ладно, валяйте! Небось, и вам скучно — надо же чем-нибудь убить время.
    Скоро начинаются разговоры. Теперь вызываем мы.
    — Гей! Гей! Белые, а белые, не стреляйте, давайте разговаривать...
    — Говорите, стрелять не будем.
    — На Москву скоро пойдете?
    — Скоро, на днях. Вот только вас пришьем, а там Якутск возьмем и дальше двинем, не задержимся...
    — Го-го-го! Пустяки, за малым задержка у вас... Басню мы хотим рассказать!
    — Ладно, давай. Реже говорите. Слушаем.
    — Одна синица взялась зажечь море и везде стала хвалиться. Звери и птицы собрались посмотреть, как она это сделает. Рыбы испугались и не знали, куда деваться. Синица моря не зажгла и от стыда улетела за тридевять земель...
    — А вот вы все еще сидите, как курица на яйцах, а что высидите — знаете?
    — Вас из этой юрты высидим...
    — Насчет нас — дело темное, а вот, что все вы тюрьму себе наживаете, — это ясно, верное дело, обеспеченное. В корыте моря не переплывете. Сдавайтесь, переходите к нам — лучше будет: повоевали, хватит...
    Началась перебранка, а потом перестрелка. Больше не разговаривали.
                                                   ВТОРОЙ  ПРИКАЗ  ПЕПЕЛЯЕВА
    «Генерал-майору Вишневскому, полковнику Рейнгарду или Александрову и полковнику Драгомирецкому.
    № 123, 23 февраля, 12 часов.
    Противник, держась пассивно в занимаемых укрепленных домах, продолжает упорно обороняться, имея, по-видимому, надежды на выручку.
    Только упорной работой, активностью мы можем сломить волю противника и, подавив его психику, принудить его к сдаче или уничтожить его.
    Приказываю: с сегодняшней же ночи приступить к самой энергичной методической работе по сближению с противником ходами сообщений и выдвижением вперед окопов.
    Руководство работами возлагаю на полковника Александрова, в распоряжение которого от батальона и дивизиона высылать ежедневно к 20 часам на южный конец деревни по 15 человек рабочих.
    Полковнику Драгомирецкому днем и ночью подвозить кизяк по указанию полковника Александрова. Работы должны вестись быстро, неутомимо, дабы в два-три дня сблизиться с противником па 100 шагов.
    Особое наблюдение за работами возлагаю на полковника Рейнгарда, которому ежедневно мне доносить о результатах работ.
    Начальникам частей внушить добровольцам, что нам во что бы то ни стало необходимо разбить противника в кратчайший срок, от этого зависит все наше движение, и я жду от каждого добровольца неутомимой энергии.
    Командующий сибирской добровольческой дружиной генерал-лейтенант Пепеляев».
                                                          НОВАЯ  ОПАСНОСТЬ
    Бесконечно долго тянутся дни. Противник все время, с небольшими перерывами, ведет ружейный и пулеметный огонь. Посвистывают пули. Нет-нет да и ползет в юрту раненый неосторожный боец. Отдыхающие в юрте красноармейцы лежат, только некоторые, махнув на все рукой, не обращая внимания на пощелкивающие в стены юрты пули, сидят.
    — Э-эх, покурить бы. Ну и дела! Черт, а черт, если ты есть, как говорят попы, на, возьми мою душу — дай табаку осьмушку! Хоть бы окурок найти разок затянуться.
    — Поищи получше, может и найдешь. Пятый раз все в одном кармане шаришь, а про левый карман забыл, что ли?
    — Дыра там вместо кармана. Я его вырвал со злости.
    Два дня подряд пепеляевцы систематически стреляют по окопам концентрированным огнем из пулеметов. Окопы к вечеру третьего дня разрушены в нескольких местах, в особенности около пулеметов и самые пулеметные гнезда.
    Начальник обороны Жолнин доложил штабу, что в наших окопах образовались разрывы, часть бойцов уже не имеют прикрытий, и если завтра белые будут вести такой же огонь, то наше дело плохо.
    Нужно было найти выход и разрешить возрос, чем заменить разрушенное и из чего устроить новое закрытие.
    Спрашиваю у Жолнина, сколько у нас на дворе имеется убитых.
    — Наших человек пятьдесят, а с белыми больше ста. Выручили мертвые. Решили из трупов убитых построить баррикады. Пока светло, осуществить этот план было нельзя. Пришлось ждать ночи.
    Вечером пепеляевцы злорадно кричат:
    — Скоро вы останетесь без окопов. Скоро вам конец. Лучше сдавайтесь, пока целы!
    Со всех сторон из глубины хотона, наполненного продырявленными человеческими телам и, несутся стоны. Просят пить, пить, хоть глоток воды.
    Нехватает двух кружек воды раненому, мучит жажда.
    — Нет снегу, весь вышел. Подождите до вечера.
    — Пожалуйста, товарищ, хоть глоток, немного снегу. Санитар не выдержал, выполз из юрты и через полчаса притащил мешок. Десятки рук жадно тянутся к мешку.
    — Нет. Подождите, вскипячу самовар. Скорее, скорее пить...
    Самовар готов. Разливают по кружкам. Принеи и мне с полчашки. Отхлебнул глоток, но почему-то кажется, что вода пахнет трупом. Спрашиваю санитара, где он взял этот снег. Оказывается, санитар взял его из-под убитых, набрал целый мешок. Снег был смешан с кровью.
    Справляюсь у фельдшера, можно ли такую воду давать раненым.
    — Можно. Все бактерии убиты кипячением.
    Я пить не мог, даже чуть не вырвало. Остальные пили — ничего, была бы вода. Жажда мучит — до того ли, что спасительная вода пахнет трупами?
    Дежурный фельдшер обходит раненых, справляется о самочувствии, не промокла ли повязка. Наклонится над одним, посмотрит другого...
    Цокнула в стену хотона и упала где-то у порога одинокая пуля. Фельдшер лег наземь. Больше не стреляют.
    — Повязка свалилась... Здорово болит — перевяжи, — просит раненый.
    Подошел фельдшер и при скудном освещении самодельной лампы — «действующего вулкана» (так называли красноармейцы эту коптилку) — начал разматывать повязку. Санитар держал раненую ногу. Ранение болезненное — разбита кость. Раненый, стиснув зубы, молчит. Наконец повязку сняли, начали промывать рану водой. В это время пепеляевцы дали залп по хотону. Отвратительно щелкая, зашлепали о противоположную стену помещения пули. Санитар убит. Уронил ногу раненого и всем своим весом упал на нее. Раненый дико кричит: «Ой-ой! А-а-а!..» Белые обстреливают хотон. Все живое в нем прижалось к земле. С большим трудом и риском для своей жизни стащил фельдшер убитого санитара и освободил ногу раненого. О перевязке нечего и думать. Раненый перестал кричать. Он приподнялся при помощи рук и сел.
    — Ложись, укокошат! — кричат ему.
    — Не лягу — пусть убьют. Лучше конец сразу, чем такая мука.
    Фельдшер уложил раненого насильно и, не обращая внимания на ругань и просьбы отпустить, держал, пока не прекратилась стрельба но хотону. Раненый плакал.
    Всю ночь исправляли красноармейцы разрушенные окопы. Подтаскивали замерзшие, обледенелые трупы, примеряли, переворачивали, укладывали рядом. Заменяли один труп другим.
    — Этот длинный — не подходит. Тащи покороче. Вот бери того — кажется, Федоров...
    Небольшие дыры в стенах окопов затыкали конскими головами.
    И когда прошла ночь, то к утру готовы были новые окопы. Напрасно белые открывали сильный пулеметный огонь. Мертвые-тела тверды,  как камень. Их можно разбить только из орудий.
    Жертвы кровавой пепеляевской авантюры и после своей смерти продолжали служить делу мужественной защиты революционных аванпостов в далекой Якутии.
    Мертвые служила надежным прикрытием для своих живых товарищей, продолжавших бессменно дежурить около ружейных и пулеметных бойниц.
    Грозны баррикады из мертвых, застывших людей. Окоченевшими, изогнутыми позами заслонили они бойцов от смерти. Протянутые руки грозили противнику: «Уйдите!»
                                                               НОВОЕ  ИЗВЕСТИЕ
    Холодно и сыро. Затопили камелек. Первые языки пламени стали разгонять вечный сумрак в хотоне. Жадная смерть своей костлявой рукой гасит все новые и новые жизни. Сегодня ночью умер еще один раненый товарищ.
    Его передали в распоряжение Жолнина — на баррикады. На освободившееся место только что унесенного бойца положили другого — ранило во время таскания снега. Вскипятили воду, выпили по кружке кипятку — согрелись, только есть хочется. Порцию мяса пришлось сократить чуть ли не наполовину — часть лошадей была использована для баррикад. Хоть табак был бы — заморили червяка.
    Красноармейцы больше молчат. Редко беседуют между собой. Но сегодня военком отряда Кропачев — бойцы просто называли его Мишей,—пробыв всю ночь в окопах, утром заплел в хотон, улегся между ранеными и начал беседовать. Потом рассказал какой-то эпизод из гражданской войны. Завязался разговор. У каждого было что вспомнить. Каждый не раз побывал в боях, видел смерть, испытал голод, холод. Начались воспоминания.
    В 1918 году я был в Красной гвардии, — начал свой рассказ красноармеец Андросов. — После падения советской власти в Сибири я попал в руки белых. Били меня до того, что я терял сознание. Японцы едва не закололи. Все это я вытерпел, вынес. Потом мне удалось бежать. Из Читы я пробрался па станцию Оловянную и поступил на работу в дело. Тут же, при станции, был большой поселок, где жило большинство рабочих и служащих. Не помню — в ноябре или декабре месяце, когда крепчали забайкальские морозы, к нам прибыл целый эшелон казаков-семеновцев.
    Вскоре после их приезда начались аресты всех заподозренных в большевизме. Многих арестовали прямо на работе и уводили в холодные товарные вагоны, которые стояли на запасном пути. Набрали человек до ста. По какой-то счастливой случайности меня не арестовала. Скоро началась расправа. Некоторых, наделив по мягкому месту шомполами, освобождали, а остальных все допрашивали в контрразведке. В депо словно все вымерло. Ходили страшные слухи о пытках и смерти наших товарищей. Не один выстрел слышали мы в холодные ночи. Это белые расстреливали арестованных — их выводили по десять-нятнадцать человек сразу.
    Последняя страшная ночь, которую, кажется, я никогда не забуду, была особенно холодная, ветрастая. Состояние было у меня тогда — ну, хоть сейчас петлю... Долго в ту ночь я бродил и не помню, как очутился у взорванного железнодорожного моста через реку Онон. Взорвали его белые — семеновцы — месяцев семь тому назад при отступлении в Маньчжурию.
    Хотел уже идти обратно в поселок — вдруг слышу ругань и грубые окрики. Разобрать слова не мог, относил ветер. Подозрение, словно иглой, кольнуло в голову: «Наших ведут...» Меня будто кто по ногам ударил, и я упал наземь. Оторопь взяла. Ну, думаю, пропал, если увидят. Скоро стал слышен дробный тяжелый топот сотен ног, а потом из темноты стали вырисовываться неясные очертания идущей толпы.
    В ста шагах прошли от меня. Сколько вели товарищей на казнь, разобрать было нельзя — кругом оцеплены казаками. Я не мог понять, почему сегодня избрали это место. Всегда расстреливали в лесу, за водокачкой. Подошли к самому берегу, недолю постояли и стили спускаться на реку. Вышли почти на середину Онона и остановились. Канвой застучал стальным острием пешни об лед.
    «Раздевайся, снимай сапоги!»
    Закопошились притворенные к смерти товарищи, скинули с себя одежду, постаскивали обувь. Холодный ветер окатил дрожащие нагие тела. Из-за туч выглянула — сначала одним краешком, а потом выплыла вся — луна. Тускло заблестела медь па рукоятках казачьих клинков и сталь ружейных затворов. Белые что-то тачали приказывать, ветер подхватывал и доносил до меня только обрывки слов.
    «...уай......ные... ти...»
    Из кучки голых тел приблизительно человек в двадцать отделились пять или шесть товарищей. У каждого из них в руках была пешня. Стали прорубать лед.
    Тюк!.. Тюк!.. Тюк!.. — отзывалась река на каждый удар стального острия пешни об лед.
    Все раздетые, босые люди кричали и выли от мороза. Сменяли своих товарищей, выхватывали у них из рук пешню и торопились открыть скорей дверь в свою могилу. Казаки-семеновцы курили, смеялись, и кто-то из них даже затянул пьяным голосом песню.
    Наконец прорубь готова.
    «Прыгай!» скомандовал кто-то, видимо, казачий офицер.
    Посыпались удары нагаек. Один за одним стали бросаться в черную полынью реки голые люди. Бултыхали падающие тела, обрывались человеческие вопли...
    Скоро все было кончено, стало тихо.
    Белогвардейцы-семеновцы покинули реку.
    Не знаю, сколько времени я пролежал у взорванного моста. Домой пришел только к утру. В этот день на работу не вышел.
    Рабочие глухо роптали, проклинали палачей, рассказывали, что на реке Онон, у проруби, на льду видели кровь и кожу от подошвы ног — она примерзла и осталась на льду. После этой расправы, учиненной семеновцами над рабочими депо и служащими станции Оловянной, много рабочих ушло в сопки. Кто жив остался, наверно теперь уже работает, вернулся из сопок, а я еще воюю. Надо добить контрреволюцию без остатка, — решительно заключил Андросов.
    — В прошлом году мы гнались за Коробейниковым, — начал другой красноармеец. — Я шел в разведке. Заняли Абагу. Там был белогвардейский застенок. Жители рассказывали нам о том, что там творилось. Арестованные сидели полураздетые в холодной, наглухо забитыми окнами юрте. Кормили так, чтобы только не умирали. Часто издевались, били. Некоторые сидели недолго — их куда-то уводили, должно быть убивать. А те, кто возвращался с допроса, не могли говорить и только стонали от побоев. Перед дверями юрты белые посадили замороженный труп одного из убитых. Проходящих пленников заставляли с ним здороваться.
    После таких рассказов темный хотой становится еще мрачнее. Не хотелось думать о том, что все это делали люди. Непонятная, тупая боль щемила сердце.
    — Эй, товарищи! — не выдержал один из выздоравливающих красноармейцев. Он давно уже просился в строй, в окопы, но фельдшер не разрешил, оставил па один-два дня, чтобы не застудить подсохшей раны. — Как хочется увидеть нашу советскую рабоче-крестьянскую Россию, занятую стройкой, восстанавливающую разрозненное хозяйство, приложить свои силы на другом, бескровном фронте, сдать винтовку и пойти на завод! До революции я работал на Тульском слесарем. Там, наверно, теперь все гудит и грохочет, из труб дым валит, про войну забыли. А тут — на вот тебе! — не было, так из Харбина пожаловали, черти проклятые! И чем только они думают? Дробинкой слона убить. Историю, брат, не перехитришь, не обманешь. Хоть ты, Пепеляев, и испепелил всю Сибирь, да прошла коту маслениица. Крышка тебе в Якутске будет! Засунул голову — не вытащишь...
    Долго еще говорил этот рабочий. Внимательно слушали его слова остальные красноармейцы.
    На фронте без перемен. Ночь. Дремлет растянутая вдоль окопов наша цепь. Комочками свернулись красноармейцы, в руках зажаты винтовки. Не спят лишь наблюдатели да дежурные у пулеметов.
    Налетит, выскочит откуда-то ветерок, пробежит по тайге заденет, зашумит иглами сосен и пихт... Вздрогнут, насторожатся часовые; стукнет несколько ружейных выстрелов; та-та-та... — выплюнет и замолчит пулемет.
    Стряхнет с себя дремоту красная цепь, штыками, точно еж, закроется разбуженный окоп. Десятками гулких огоньков засверкает опушка леса, взвизгнут, пролетят над головами бойцов пули.
    И снова тишина. Через каждые два часа осторожный шорох заполняет двор: загремит нечаянно выроненная на мерзлую землю винтовка, тихо выругается красноармеец — происходит смена пашей цепи в окопах. А за окопами, в стороне противника, через одинаковые отрезки времени слышен скрип снега — у белых тоже сменяется находящаяся в окопах часть.
    Время около двух часов ночи. В разговоры с пепеляевцами за последнее время мы больше не пускались.
    Но сейчас, несмотря на позднее время, противник настойчиво вызывает нас на разговор.
    Наконец мы не выдерживаем. Дежурный по отряду спрашивает у белых:
    — Что вам нужно?
    — Новость сообщить хотим.
    — Говорите. Послушаем, что врать будете.
    — Сейчас из Амги пакет от брата Пепеляева привезли. Пишет, что генерал Ракитин вчера в три часа дня взял Чурапчу. Гарнизон сдался. Два орудия захвачено. «Дед» Курашов со штабом успел прорваться к Якутску. Поздравляем вас с Чурапчой. Оттуда к нам выслано одно орудие, скоро здесь будет. Тогда недолго продержитесь. Лучше сдавайтесь, пока целы...
    — Ладно. Передадим командиру, тогда ответим.
    — Хорошо, будем ждать.
                                                                        НАШЕ  РЕШЕНИЕ
    Известие было неприятное. С одной стороны, можно было предполагать, что белые провоцируют, но, с другой, не было оснований им вовсе не верить. Как быть? Орудийным огнем они разнесут нас в два счета. Строго анализировали свое положение и решили, что лучше всего приготовить себя к самому худшему. Мы отлично понимали, что Пепеляеву не столько важен разгром нашего отряда, сколько важно овладеть его огнеприпасами, вооружиться за счет побежденных и тем самым поднять дух своей дружины. Отряд весь был налицо, кроме дежурной сто части, находившейся в окопах, но и те послали своих представителей на совещание. Чтобы было светлее, зажгли камелек и все светильники. Много не говорили. Говорить не к чему. Наше положение ясно каждому, а решение написано на лицах красноармейцев и командиров. Выработали такой план: все запасные патроны и гранаты сложить в погреб в юрте, на них насыпать около трех пудов бывшего у нас охотничьего пороха, сверху набросать сухого сена и щепок. Выбрать из своей среды двух решительных и стойких товарищей и в самую критическую минуту, когда раздастся первый орудийный выстрел, выкинуть белый флаг. Как только пепеляевцы подойдут к нашим окопам, зажечь костер и в последний, грозный момент все взорвать и взлететь вместе с белыми на воздух.
    Все притихли, остановились стоны раненых. Казалось, было слышно биение одного большого сердца отряда... Голосовали. Против не было ни одного. В голосовании принимали участие и раненые. Вместе с чувством близкого дыхания смерти росли и накоплялись новые силы. В груди бойцов горел огонь борьбы и упорства. Никто не думал о близкой, может быть, смерти. В каждом жила непоколебимая вера в справедливость общего дела и твердая решимость победить или умереть, но не сдаться колчаковскому генералу.
    Противник уже два раза справлялся, скоро ли будет дан ответ. Нам было важно, чтобы пепеляевцы не стреляли во время перетаскивания со двора в юрту патронов и гранат. Им мы сообщили, что идет совещание, ответ дадим утром. Эту ночь пепеляевцы нас не тревожили. До рассвета оставалось часа четыре.
    Приступили к изготовлению фугаса. Заносили в юрту ящики с патронами и гранатами, отрывали от них крышки и спускали в погреб. Всего вошло до семидесяти ящиков. Последним высыпали на положенное сено и щепки порох, сверху накрыли сеном. Мина готова. Быть может, от всех нас скоро останутся куски изуродованного, разорванного на части тела. Мы готовы! Только бы не отдать врагу паше революционное знамя, за которое мы сражались, гибли и страдали и под которыми теперь решили умереть. Пусть оно прикроет уничтоженных, но не побежденных защитников Советов.
                                                КРАСНОЕ  ЗНАМЯ  И  ГАРМОШКА
    Отряд решил показать, что он и после этого тяжелого известия не упал духом, что о сдаче он и не думает, готов биться и умереть за Октябрь. Из нескольких оглобель от саней сделали длинный шест. Привязали к нему старое боевое знамя, еще в двадцать первом году поднесенное на Амуре «дедушке» Каландарашвили.
    Настало утро. Белые кричат:
    — Ну что? Решили? Сдаетесь или нет? К вечеру придет орудие.
    — Слушайте и смотрите! Вот наш вам ответ.
    И над небольшим клочком земли, среди баррикад из трупов, поднялось красное знамя с портретом Ленина. Сам Ильич — среди верных бойцов в их трудный час... Все здоровые красноармейцы в окопах на дворе припали к бойницам. Жолнин, согнувшись, сидит, прислонясь спиной к балбахам. В руках у него гармошка, уцелевшая в походах. Минуту пробует голоса, потом заиграл «Интернационал». Все бойцы запели сиплыми, простуженными голосами.
    Эффект был поразительный. Пепеляевцы даже растерялись. Потом открыли из всех пулеметов и ружей огонь по окопам. Разъяренными пчелами жужжали пули: били по мертвым людям, залетали в лошадиные, с оскаленными зубами, головы, сверлили знамя, раскололи древко.
    А гимн труда, ли мл борьбы рос, ширился и вместе со стрельбой разносился громким эхом далеко по тайге. Казалось, что мертвые не выдержат, встанут и присоединятся к живым своим товарищам.
    Один окоченевший в изогнутом положении труп, обитый пулеметным огнем врага, скатился с окопа и сел рядом с гармонистом. Пропели последний стих гимна. Жолнин перевел дух и обратился к своему молчаливому соседу:
    — Плохо слышно, так поближе устроился? Посиди, дружище, да и обратно на пост ступай.
    Заиграл «Варшавянку».
    Руководивший осадой генерал Вишневский донес Пепеляеву.
    «Осажденные знают о взятии Чурапчи, знают о том, что сюда выслано орудие. В ответ выбросили красный флаг и играют на гармошке. Как быть дальше?»
    Пепеляев ответил:
    «Как видно, к красным кто-нибудь прорвался и доставил важные сведения. Приказываю теснее сомкнуть кольцо окружения противника».
    Весь день без перерыва белые стреляли, старались сбить знамя, но оно по-прежнему реяло, все изрешеченное пулями. Оно так и высилось до самого конца осады, говоря о непреклонности красных бойцов.
    И снова па дворе ночь. Наши окопы молчат. Белые обстреливают поставщиков снега — «снеговзвод», так окрестили их красноармейцы.
    Через каждые два часа дежурный по отряду производит смену цепи в окопах. Люди ползают па четвереньках, держатся не далее двух-трех шагов от баррикад — иначе грозит смерть. Особенно угрожает опасность с восточной стороны юрты, где пепеляевцы занимают гору и стреляют сверху вниз. Непоражаемым местом была узенькая, в сажень шириной, дорожка; за этой же чертой падали пули. От постоянного ползания на четвереньках одежда на локтях и коленях протерлась до голого мяса, болели припухшие суставы рук и ног. Никто не раздевался. День и ночь были при патронташах, отчего тупо пыли натертые плечи и грудь.
    Разные мысли одна за другой лезут в голову, но долго не задерживаются, уходят, как дым на сквозняке. Отяжелевшая голова соображает плохо, мозг отказывается работать. Угнетает бессменная темнота в хотоне. Одинокий огонек у дежурного фельдшера действует на нервы и начинает раздражать. Мы позабыли число и даже название дней, хотя и придерживаемся календаря.
    Никто не умывался — не было лишней воды. От костров порохового дыма, и грязи в хотоне лица и руки бойцов походили своим цветом на копченый окорок.
    Наружно все спокойны, но нервы у каждого натянуты до отказа. Восемьдесят пять человек раненых лежат па сыром, хлюпающем под ногами сене, пропитанном мочою и плевками. Пахнет человеческими испражнениями и другими запахами разложения. Большинство раненых забылось тяжелым сном. Вдруг неожиданный залп по хотону разорвал тишину, разбудил спящих, разбередил боль на время забытых ран. Снова понеслись стоны, оханья...
    — О-ох, моченьки нету, все одеревянело! Помогите подняться, товарищи!
    — Скоро ли конец всему этому? Что-нибудь одно: выручка подоспела бы или вместе с белыми к черту на вилы.
    — Товарищи, переверните меня па другой бок. Уберите повязку, вши заели.
    Подошел фельдшер, расстегнул гимнастерку на раненом, размотал грязную, подобие бинта, тряпку, которую с двух сторон живым муравейником облепили вши. Они разъедали рану, вызывали острый болезненный зуд, чем причиняли огромные страдания своей жертве.
    Фельдшер обмыл рану водой, перевязал чистым бинтом. Старую повязку выбросил во двор на мороз. Смена повязки помогала, но ненадолго, менять же повязку ежечасно не было физической возможности, и запас мануфактуры был невелик.
    Один тяжело раненый не мог говорить. Он впился зубами в плечо своего соседа... Тот вскрикнул от боли.
    — Ты что, с ума сошел? Кусаешься...
    Разжал челюсти, шепчет:
    — Позови санитара, пусть перевернет меня на бок — спина чужая стала — и штаны вычистит. Измазался я...
    Мучила жажда. Те, кто лежал у самой стены хотона, протягивали руки, стирали выступивший на промерзших бревнах иней, подносили руку ко рту и жадно облизывали языком добытую таким путем влагу.
    На дворе под пулеметами круглые сутки горели маленькие костры.
    Вера в победу боролась с сомнением...
    Выдержим ли? Хватит ли у нас сил до любого конца? И никто из нас в такую минуту внутренней борьбы и переживаний не мог дать ответа на эти вопросы. В таких случаях ответ всегда приходил извне.
    Наступавшее временное затишье неожиданно нарушалось стрельбой. Открывали стрельбу чаще всего мы, чтобы помешать противнику сооружать и выдвигать вперед новые окопы.
    Белые отвечали. Завязывался огневой бой, иногда на несколько часов.
    Вместе с первыми выстрелами винтовок и стрекотаньем пулеметов исчезли и все наши сомнения. К нам возвращались душевное равновесие и устойчивость. Со всей силой чувствовался весь смысл этой борьбы и значение приносимых отрядом жертв.
    Образовавшаяся моральная трещина заделывалась, залеплялась реальным содержанием, музыкой вспыхнувшей перестрелки.
    Падавшие во двор, бившие по окопам, пронизывавшие стены юрты и хотона стальные пули были для нас дровами, брошенными в потухающий костер.
    Сменившаяся в окопах красноармейская цепь по одному, по два человека, задевая и стуча винтовками в порог, заполняли опустевшую было юрту. Дверь распахнута настежь, отчего и так не теплая юрта стала еще холоднее. Наконец вошли все. Последний красноармеец захлопнул за собой дверь.
    Каждый хорошо знал свое место, и без особой возни и шума бонды расположились на полу.
    Поправляли патронташи, кряхтели, потирали озябшие руки. Рукавицы у многих пришли в полную негодность. Потом начали делиться своими впечатлениями.
    — А знаете, — говорит один, — по-моему, нам нужно сделать вылазку. Белых, может быть, всего тут две-три десятка нас окружают — почем знать, а Пепеляев, возможно, с остальными силами находится у Якутска.
    — Ну и что же дальше? — задал кто-то вопрос говорившему.
    — Тогда мы оставим здесь всех наших раненых, с ними двух фельдшеров и наиболее слабых товарищей, уничтожим все лишние патроны и гранаты, сожжем заручные винтовки, возьмем по куску конины и пойдем к Якутску.
    — В самом деле, — подхватил командир эскадрона Метлицкий, — мысль у него дельная, а главное, надо же когда-нибудь положить конец этому проклятому сидению. Довольно ползать и жить скорчившись!
    — Все это, товарищи, правильно, — вмешался в разговор уже окрепший после полученных ранений командир взвода Алексей Волков. — Умереть в бою не страшно. Одного я опасаюсь: как бы у нас козыри пики не получились!
    — Ты, гриб сушеный, что еще там выдумал? Какие это козыри пики нашел? — обрушился на Волкова Тупицын.
    — А вот такие самые, — продолжил свою мысль Волков. — Хорошо, белых в окопах окажется мало, ну, а если их там сидит больше, чем мы думаем? Это еще полбеды, я не о том. А вот плохо будет, если нас постигнет неудача, понесем потери и отступим, а пепеляевцы воспользуются этим и следом за нами ворвутся в окопы и все заберут. Вот чего я опасаюсь.
    Все замолчали. Задумались,
    — Даже и в том случае, если дело примет и неблагоприятный для нас исход, — продолжал я разговор бойцов и командиров, — то все-таки выход из положения у нас есть. У погреба останутся два выделенных собранием товарища, и если противник перейдет в контратаку и займет двор, то и тогда мы успеем подписать мир с белыми — спички сухие, порох не отсырел.
    — Это я упустил из виду и на вылазку готов хоть сейчас, — решительно заявил Волков.
    — Все пойдем! — загуторили остальные.
    Каждый готов был оставить окопы и пойти в бой, броситься навстречу пуле и штыку, чтобы только разбить, разорвать душившее нас ледяное кольцо осады.
    Стали готовиться к вылазке.
                                          ТРЮК  ПОЛКОВНИКА  ХУТОЯРОВА
    В начале января 1923 года «дед» Курашов с отрядом находился в трехстах километрах от Чурапчи на р. Ноторе, занимался ликвидацией банды Артемьева.
    Наша экспедиция на Охотск застряла в Аллах-Юньской. На смену ей на алданском перевозе и в Нижней Амге формировался новый отряд. Начальника восточного боевого участка временно замещал т. Забруский, находившийся в Чурапче.
    В середине октября 1922 года генерал-майор Ракитин, сформировав отряд в составе сорока пяти русских и семидесяти пяти якутов-солдат, пешим порядком вышел из Охотска на Якутск. Через десять суток, дойдя до станции Аркинской, задержался около двух месяцев в ожидании оленьего транспорта. Для создания себе базы на подступах к Якутску и организации антисоветских отрядов вблизи города Ракитин командировал 15 ноября со станции Аркинской в Чурапчинский район полковника Хутоярова с восемью офицерами.
    Хутояров, имея хороших проводников, старательно обходил преграждавшие ему путь наши заставы и гарнизоны, часто сворачивал с дороги и шел целиной. 4 января Хутояров пришел в Крест-Хольджай, где застал прибывший из Оймякона отряд Петра Оросина до шестидесяти человек якутов, каковой подчинил себе.
    Получив подкрепление, Хутояров вышел на фронт Чуранча— Нижняя Амга и сделал неожиданный налет на д. Татту, захватив там одного телеграфиста и восемь телефонистов.
    Узнав, что в семидесяти километрах от Татты, в Нижней Амге, стоит наш отряд, Хутояров решил попытать счастья, пошел на провокацию, вызвав по прямому проводу командира отряда т. Самсонова (о том, что Татта в руках белых, т. Самсонов не знал).
    Стучит аппарат, вызывает Нижнюю Амгу:
    — Я, Чурапча... Попросите к проводу товарища Самсонова.
    Нижняя Амга приняла вызов:
    — Обождите, товарищ Самсонов сейчас будет, за ним послали.
    Хутояров волнуется, курит одну за другой папиросы. Надежда на успех переплетается с сомнением потерпеть неудачу.
    Снова застучал беспристрастный аппарат. Нижняя Амга вызывает Чурапчу.
    — Кто просил Самсонова? Я у провода. Говорите, в чем дело.
    — Здравствуйте, товарищ Самсонов. Мне нужно срочно получить от вас для штаба кое-какие сведения: скажите, сколько у вас в отряде человек, сколько пулеметов, хорошо ли обстоит дело со снабжением отряда и каково моральное состояние бойцов.
    Летит по проводу из Нижней Амги:
    — Кто со мной говарит? Во-первых, просимые вами данные о численности и вооружении отряда штабу хорошо известны. Кроме того таких вещей по телеграфу так просто не передают. Если запрашивает из Чурапчи штаб, сообщите фамилию, кто просит, могу передать шифром. Что же касается, боевого духа красноармейцев, то он очень высок, отряд горит желанием скорее встретиться с пепеляевцами. Кстати, ответьте на мой вопрос (телеграфист из Нижней Амги выстукивает по условному «коду»), сколько лет вашей бабушке и моему дедушке вместе и отдельно?
    — Прошу без шуток, никаких условностей. Вам приказано немедленно дать запрошенные сведения, и нечего обезьянничать, а то будете преданы суду.
    — Товарищ командир, — обращается к Самсонову телеграфист, — это говорят не из Чурапчи, я свои аппараты по линии знаю и телеграфистов тоже. Тут что-то неладно. Это говорят из Татты, а кто — черт его знает.
    — Ага! А ну-ка вызови по телефону Татту. Загудел аппарат: ту-ту-ту-ту-ту...
    — Э, есть...
    Самсонов берет трубку.
    — Товарищ, кто у вас там дурака валяет? Разве не понимаете — обстановка военная и за это влетит по первое число? Скажите, кто говорил со мной по проводу и кто у телефона?
    — Говорит Татта, у телефона сотрудник штаба, только что прибыл из Чурапчи. Фамилию мою вы не знаете, так как нас несколько человек прибыло из Иркутска для укомплектования штабов в Якутске и Чурапче. Меня Байкалов откомандировал в Чурапчу. Вам идет подкрепление. Сейчас же сообщите запрошенные сведения.
    Понял Самсонов, что в Татте что-то случилось и его берут на удочку, ловят, как рыбу на крючок.
    — В подкреплении я пока не нуждаюсь, сил у меня достаточно. Пока не ответите на заданный вам условный вопрос, никаких сведений от меня не получите. Не треплитесь по-пустому языком.
    — Я не треплюсь. Выеду к вам в гости. Скажите, есть ли у вас спирт и за какое время я сумею до вас добраться?
    — Довольно гавкать! Я вижу, что ты не знаком с местными условиями и обстановкой — словом, ты бандюк.
    — Я не бандюк, а полковник Хутояров. Банда — это есть вы, все большевики.
    — Ага, так бы сразу и говорил! Здравия желаю, ваше высоко не достанешь благородие... Откуда прибыли? Куда и зачем путь держите? Пожалуйте к нам в гости, угостим хорошо, кухня у нас замечательная. Меню лучше харбинских ресторанов, обед из четырех блюд: на первое суп из винтовок, на второе жарим из пулеметов, на третье пудинг «гранат», четвертое не выбору штык или приклад.
    — Насчет угощения увидим — кто кого лучше попотчует. Я не один, нас пришло тысячи русских офицеров и солдат. За нами вся Якутия. Вы сидите и ничего не знаете: Чурапча в наших руках, скоро будем в Якутске. Предлагаю вам сложить оружие, иначе вас постигнет жестокая расправа. Мы умеем драться — старые фронтовики, участники мировой войны.
    — Не напутаешь, не таких видали! Если не хочешь получить паспорта на тот свет, скорее сдавайся и получай пропуск в тюрьму.
    После этого разговора Хутояров снял телеграфный и телефонный аппараты, обезоружил телефонистов и ушел в тайгу. Связь по проводу Чурапча — Татта — Нижняя Амга была нарушена. Штаб восточного боевого участка, не зная о проделке Хутоярова, выслал в Татту разведку узнать причину порчи линии. Через сутки связь была восстановлена.
    Узнав месторасположение отряда Хутоярова, штаб восточно-боевого участка решил ударить по Хутоярову. В самой Чурапче сводных для этой операции сил не было: отряды стояли гарнизонами в разных местах. К командирам отрядов тт. Озоль и Моторину полетели гонцы с приказанием немедленно выступить, против Хутоярова.
    Дабы не потерять из вида Хутоярова, для наблюдения за ним из Чурапчи 10 января выслали конную разведку в тридцать пять сабель под командой т. Вихорева. Сутки спустя наша разведка вошла в соприкосновение с белыми. Хутояров установил, что перед ним слабый конный отряд красных, и решил уничтожить его. Собрав все свои силы, утром окружил Вихорева па месте ночлега в местности Ытык-Кель.
    Отчаянно дрались наши разведчики и весь день отбивали все атаки белых. У бойцов осталось по пять — десять патронов; еще одно наступление противника — и поражение красных неизбежно. Решили пойти на рискованный шаг.
    Ночь спускала черный покров на землю. Молчит темная тайга. Изредка раздаются выстрелы из сомкнувшейся кольцом у опушки леса цепи противника. В одном месте, прорезанная длинной узкой поляной, расступилась тайга. Вихорев уже в седле. Без шума садятся остальные бойцы отряда. Отдохнувшие лошади резво рванули вперед, понесли своих седоков в проход, отмеченный белеющим снегом. Не сразу понял враг маневр красных. Потом спохватился.
    Трах... трах... трах... — затрещали выстрелы, засвистели пули, но уже поздно. Всадники проскакали через огненное кольцо, только один вместе с конем достался врагу, но не живым, а мертвым.
    Вихорев отошел на двадцать километров к западу. Встретил роту в девяносто девять штыков т. Озоль, шедшего к нему на подкрепление. Перешел и наступление. Придя на место боя, белых не застал. У населения узнали путь, куда ушли белые. Двинулись следом. К вечеру наткнулись на сильно укрепленную позицию Хутоярова. Пытался наступать, но сильный огонь белых, хорошо защищенных толстым валом из балбах, остановил атаку, потом вторую.
    Что делать? Сил у красных мало. Послали донесение в Чурапчу. Через два дня подошла рота в пятьдесят штыков т. Моторина, привезли с собой «макленку» [Скорострельная малокалиберная пушка. (Прим. автора)]. Наутро снова перешли в наступление. Усердно снаряд за снарядом выплевывает «макленка». Результаты невелики: окопы белых целы. Небольшие пулеобразные снаряды сверлили стены юрт и не могли пробить почти двухаршинную толщину окопов.
    Снова полетело донесение в Чурапчу о результатах вторичного наступления на Олбу с просьбой выслать трехдюймовое орудие: без него взять позицию белых невозможно.
    Орудия в Чурапче нет, оно в Амге.
    Начальник восточно-боевого участка приказал Вихореву отойти в Татту: не станут же белые сидеть вечно в окопах, пусть выйдут в поле.
    Красные отступили. Полковник Хутояров торжествует. Чувство победителя окрылило его розовыми надеждами. По всему району высланы агитаторы — вербуют добровольцев в отряд Хутоярова. Запись добровольцев идет туго. За все время поступило всего лишь десять человек.
    Недоумевает Хутояров, ломает себе голову — почему нет желающих драться против большевиков, ведь дела белых идут неплохо, до сих пор они не разгромлены. После глубокого раздумья и анализа обстановки понял полковник ситуацию момента и тут же по-военному принял решение. Наутро конные и пешие отрядники передавали населению письменный приказ, размноженный в десятках копий своего начальника.
                                                                      «ПРИКАЗ № 3
                                     начальника якутского летучего  отряда по районам,
                                                освобожденным от советской власти.
                                                              1923 года, 16 января.
    Принимая во внимание, что Государственным и политическим управлением ЯАССР по Якутской области организовала есть осведомителей (шпионов), и находя такое явление очень вредным в деле освобождения края от советской власти (коммунистической диктатуры) и установления правовых устоев общественно-государственной жизни, и что шпионами являются люди, потерявшие свою общественную совесть и очень вредные для общества, приказываю:
    1. Осведомителям-шпионам (список коих имеется у нас, который будет опубликован в следующем приказе) советской власти в однодневный срок со дня опубликовании настоящего приказа выехать из районов, освобожденных от большевиков, в г. Якутск.
    2. За неисполнение настоящего приказа виновные будут арестованы и преданы военно-полевому суду.
    3. Всем воинским частям и органам местной народной власти вменяется в обязанность неуклонно соблюдать за точным исполнением.
    Начальник якутского летучего отряда полковник Хутояров
    Начальник штаба (подпись неразборчива)».
    Спрашивается, какая же внутренняя деловая подоплека этого юмористического приказа? Нельзя же допускать, что, издавая приказ, полковник надеялся исключительно на магическое действие своего чина: шутка ли сказать — для темного, веками угнетенного якута сам полковник издал приказ. Такое утверждение будет односторонним и потому неверным. Тут не только чин, а и нечто другое. Этот приказ рассчитан на эффект, который должен был произвести полковничий «демократизм» на обиход, т. е. на окружающее общество. Приказ оригинален еще тем, что не заимствован от чешской и семеновской контрразведок, а просто «новый» и единственный в своем роде трюк Хутоярова — патриота «единой и неделимой».
    Приказ родился в голове полковника под давлением неблагоприятно сложившейся для белых политической обстановки. Для облегчения проведения в жизнь мероприятий чисто оперативного характера белым нужно было укрепить свой тыл, для чего смелый вояка и не менее предприимчивый политический «калека» полковник Хутояров издал классический по своей глупости и наивности «приказ № 3».
    Полковник надеялся и рассчитывал, что после такого приказа советские подпольные работники выпучат глаза, с ужасом разбегутся кто куда, а в душе останутся «благодарными» Хутоярову за «человеколюбие», за предупреждение. Какой, мол, «добряк» этот полковник: знает всех, имеет на руках список и никого не трогает, разрешает выехать в Якутск — скатертью, мол, вам дорога. Не догадался только полковник предоставить к услугам советских «беженцев» перевозочные средства!
    Приказ полковника Хутоярова остался взмахом картонного меча. Нашими осведомителями и помощниками в деле ликвидации белых авантюристов являлось все беднейшее население Якутии. Оно никуда не уехало, оно не имело никакого желания оросить свое хозяйство на разграбление, зная, что все полковники и генералы скоро будут улепетывать без всякого приказа и предупреждения.
                                                   НЕУДАЧА  У  ГЕНЕРАЛА  РАКИТИНА
    Нерадостная обстановка сложилась у генерала Ракитина, находившегося со своим отрядом под д. Чурапчой. После занятия Пепеляевым Амги к нему приехали из Чурапчинского района три якута из местных кулаков: Д. И. Слепцов, Протасов и И. А. Слепцов. Они уверяли Пепеляева, что в северных волостях имеется до девятисот человек повстанцев, но нет руководителей.
    С этой целью 13 февраля Пепеляев командировал в район Чурапчи полковника Варгасова вместе с прибывшими «представителями» от повстанцев.
    По прибытии на место Варгасов набрал, вместо ожидаемых девятисот человек, только восемьдесят два человека, из которых и были сформированы две роты. Командование над первой ротой принял прапорщик Гуляев, а над 2-й ротой капитан Ерофеев. Этот отряд белых занял путь Чурапча — Амга, чтобы лишить «деда» Курашова связи с осажденным отрядом в Сасыл-сысы.
    Отряд генерала Ракитина в двести пятьдесят человек во второй половине февраля прибыл в Баягантайский [В тексте ошибочно «Багаянтайский»] наслег (сельское общество. — И. С.) и расположился в двадцати верстах восточнее Чурапчи44.
    Якутское советское правительство предложило генералу Ракитину прекратить борьбу против соввласти и гарантировало всем добровольно сдавшимся неприкосновенность личности.
    Обращение якутского советского правительства было передано Ракитину лично товарищами Жарных и Байкаловым (первый являлся братом, а второй — сыном командующего.— И. С.).
    Генерал Ракитин сложить оружие отказался, а обоих наших парламентеров арестовал, но потом, взяв у них оружие и документы, отпустил в Якутск. Таким образом и эта новая попытка соввласти ликвидировать мирным путем авантюру Пепеляева окончилась неудачей.
    Вскоре генерал Ракитин открыл военные действия и решил занять селение Мягинская [Ныне с. Тюнгюлю] управа, дабы прервать связь красных войск, находящихся в Чурапче, с городом Якутском.
    Продвинувшись незаметно к самой околице Мягинской управы, генерал Ракитин бросился в атаку. Но якуты-отрядники при первых же выстрелах со стороны красных залегли на околице на открытом месте, неся бесцельные потери от огня противника из деревни.
    Никакие приказания и личный пример русских добровольцев не могли поднять якутов для продолжения атаки.
    Потеряв напрасно до сорока человек убитыми и ранеными. Ракитин вынужден был отвести свой отряд от Мягинской управы к Чурапче.
    После этой первой неудачи среди якутов стало наблюдаться недоверчивое отношение к русским командирам. Привыкшие нападать только из засады, они считали мягинскую атаку бессмысленной затеей русских офицеров, которым, дескать, не жалко якутских жизней.
    Скоро генерал Ракитин совершил нападение на Чурапчу. Этот налет был также неудачен и стоил около тридцати человек убитыми и ранеными.
    Командовавший красным отрядом в Чурапче «дед» Курашов получил приказ от командующего готовиться выступить на Амгу на выручку осажденного в Сасыл-сысы нашего отряда.
     Туда же одновременно должен был выступить и Байкалов из Якутска.
    Чтобы облегчить себе движение на Амгу и обмануть генерала Ракитина, «дед» Курашов сделал красивый шахматный ход.
    Он отдал два приказа по гарнизону. Первый приказ был фиктивный. Согласно этому приказу гарнизон должен был отойти на город Якутск, а второй — настоящий, не ложный — приказ ставил задачу выступить чурапчинскому гарнизону на Амгу и соединиться с осажденным в Сасыл-сысы красным отрядом.
    Наш нарочный, посланный из Чурапчи в Якутск с донесением и ложным приказом, был захвачен белыми.
    Генерал Ракитин в ту же ночь обошел Чурапчу с запада, вышел на Якутский тракт и верстах в тридцати пяти сделал засаду Курашову.
    Таким образом «дед» Курашов избавился от генерала Ракитина и, оставив в хорошо укрепленной Чурапче небольшой гарнизон, выступил сам на Амгу, имея теперь на своем пути один только отряд полковника Варгасова. Этот отряд белых при подходе «деда» Курашова разбежался.
    Полковник Варгасов донес Пепеляеву:
    «По моем приезде численность всех партизанских отрядов оказалась в 82 человека.
    На следующий день я занял тракт Чурапча — Амга. Два часа с Д. И. Слепцовым уговаривали Протасова, который ни за что не хотел перебросить отряд из своего наслега. Тогда я собрал весь отряд, сказал, кто я, кем и для чего сюда послан, что под Амгой идут бои и что нам надо готовиться к выступлению.
    Обвешанные патронами, молодцеватого вида партизаны дали мне полную уверенность в том, что с этими можно дело сделать.
    Но как только они узнали о переброске отряда, то сразу начали ходить с кислыми минами и совершенно неожиданно для меня начали просить уволить их, мотивируя усталостью и домашними обстоятельствами.
    Егор Аммосов заявил, что поступал в отряд как наслежлый милиционер и воевать он не желает.
    Только после моего категорического заявления, что увольнения генералом запрещены, я смог отправиться на фронт.
    Отряд уже не имел никакой силы, а по внешнему виду представлял толпу.
    В это время везде и всюду якуты только и говорили о событиях в Сасыл-сысы и что из Якутска движутся на Амгу крупные силы противника.
    Кем-то распространялся слух, что красных около тысячи человек. Принятые мною меры к опровержению этих слухов цели не достигали, так как Д. И. и И. А. Слепцовы заблаговременно убрались — первый еще 16 февраля к Ракитину, а второй 20 февраля удрал к красным. Остался один Протасов.
    22 февраля, на рассвете, красные — 250 человек, при одном орудии — выступили из Чурапчи на Амгу.
    Моя застава очистила дорогу, и только пять человек дрались до последнего, и все погибли.
    Я послал с донесением генералу Ракитину поручика Токарева, который был захвачен красными.
    После этого заявления об увольнении стали более настойчивыми.
    Тот же Егор Аммосов в присутствии партизан и Протасова бросил мне винтовку и патроны и заявил, что больше служить не будет.
    Я его арестовал, но пример его оказался заразительным — на другой день из 2-ой роты ушло около 25 человек.
    23 февраля, около 10 часов утра, мне сообщили, что показалась колонна всадников около 50 человек, которые спешиваются.
    Обливаясь потом буквально за рукав, я разместил партизан на позиции и открыл огонь с пятисот шагов по наступавшему противнику, который в свою очередь открыл огонь из «кольта» и «шоша».
    Чтобы обеспечить угрозу с правого фланга, я решил отвести вправо, на очень хорошую позицию имевшийся у меня резерв в 14 человек. Скомандовал: «За мной бегом!» — и под пулеметным огнем перебрались и залегли за балбахами.
    Тогда я увидел, что со мной один переводчик, а все остальные якуты снимаются и садятся па коней.
    Мне с переводчиком путь отступления уже был отрезан уничтожающим огнем, а лошади мне мои подчиненные не соблаговолили оставить. Однако красные дальше не пошли, и я пролежал до вечера в снегу, потом пришел в юрту и хотел догнать свой отряд, но не знал, где он, да и якуты стали совсем другие: нарочным никто ехать не желает, лошадей, говорят, нет, и о положении на фронте никто ничего не знает.
    Только случайно узнал о близости генерала Ракитина и за белье нанял двух якутов доставить ему письмо. Он меня и взял с собой в Охотск».
    Генерал Ракитин, прождав безрезультатно более суток в засаде, понял, что красные его надули. Он хотел броситься преследовать «деда» Курашова, но среди его отряда началось брожение: стали ползти слухи, что якуты вообще не желают воевать с красными и что они намереваются при первом удобном случае обезоружить белых и передать их советским властям.
    Ввиду этого генерал Ракитин, — намеревавшийся ранее пойти на соединение с Пепеляевым, вынужден был смотать свои удочки, распустить всех якутов и с двадцатью шестью русскими добровольцами спешно смазать пятки и направиться из-под Чурапчи на северо-восток, по старой дороге — в город Охотск.
    Пепеляев получил спешное донесение, что к месту осады красного отряда Сасыл-сысы приближается новый сильный отряд красных войск под командой Курашова, с артиллерией.
    Оставив с Вишневским отряд Артемьева и человек тридцать русских добровольцев, Пепеляев бросился с дружиной навстречу Курашову, торопясь занять выгодное положение для боя. 26 февраля Пепеляев встретился в местности Элесин [В тексте искажено «Еласин»] с отрядом «деда» Курашова, от которого получил сильный удар, стоивший ему около шестидесяти человек ранеными и убитыми.
    Кроме того товарищу Ренкусу удалось испортить один пулемет и с восемнадцатью красноармейцами, «добровольцами» второго батальона, перебежать к «деду».
    28 февраля произошел второй бой, также неудачный для дружины, которая потеряла убитыми и ранеными около тридцати человек, и снова перебежала к «деду» двенадцать «добровольцев»-красноармейцев.
    В этих двух боях потери в отряде «деда» Курашова не превышали сорока человек.
    Тогда Пепеляев укрепился в местности Арылах и хотел дать «деду» еще одни бой, но Курашов уклонился от боя и обошел Арылах западной стороной.
    Как старый, опытный командир «дед» Курашов поставил себе целью возможно скорее продвинуться в Сасыл-сысы, обходя сильные позиции противника.
    Этим он заставил противника перебрасываться из одного места на другое.
    Пепеляев начал нерешительно маневрировать в районе д. Элесин, благодаря чему отдалялся момент решительного боя пепеляевцев с отрядом «деда» Курашова, который продолжал успешно продвигаться к Сасыл-сысы.
                                                                     «ЯБЛОЧКО»
    Весь отряд скоро узнал о намеченной в эту ночь вылазке осажденных. Стали записывать желающих. Шли все. Тогда пришлось выбирать более сильных товарищей. Остальные, недовольные, роптали, просили взять и их с собой, но оставить окопы пустыми было нельзя. Всего выбрали восемьдесят бойцов.
    Пулеметы решили не брать, захватить только побольше гранят. Стали готовиться.
    Мое ранение хотя и не зажило, но я мог уже ходить и решил принять участие в вылазке.
    Настало утро. Возобновилась утихшая было перестрелка. Некоторые красноармейцы быстро вскакивали из-за баррикад, становились во весь рост, грозили кулаком и кричали белым:
    — Сдавайтесь! Идите к нам, бросьте грязное дело!
    Противник в ответ открывал частый огонь по таким смельчакам. Двоих ранило, но это не останавливало других красноармейцев проявлять такую же безрассудную свою удаль.
    Приказание прекратить вставание, держаться закрытий исполнялось, но не всегда.
    Отдельные бойцы все же нарушали приказание своих командиров.
Накопившаяся ненависть к врагу требовала выхода.
    — Пулеметчика Паргачева Ивана ранило, — сообщил вошедший в юрту дежурный по отряду.
    — Опять, наверное, вылез и стал ругаться? Ох, уж этот Паргачев! Ни бога, ни черта он не признает, каждый день что-нибудь новое выдумает. И как только до сих пор его не ранило удивительно! — проговорил Метлицкий.
    — Сегодня Паргачев почище номер выкинул, — продолжал пояснять дежурный, — во время стрельбы он с тесаком в руках выбежал на середину двора, заскочил на убитого коня и давай рубить, а сам во все горло «Яблочко» распевает. Ранило его в правую лопатку, давай рубить левой рукой; прострелили левую руку, упал, а сам: «Пепеляев генерал куда катишься? В Якутию попадешь — не воротишься...».
    А вот втащили в хотон и раненого Паргачева. Он не стонет, а ругается.
    — Вот гады! Думал, промажут — я только на минутку, малость мяса нарубить, хрустать захотелось...
    Сегодня я первый раз после своего ранения выполз из хотона во двор.
    Ко мне присоединился и Хаснутдинов.
    Я опьянел от свежего воздуха, ослеп от яркого солнечного дня. Закружилась голова.
    Я пролежал на месте минут десять, пока не освоился и стал чувствовать себя хорошо.
    Самое богатое, пылкое воображение но могло бы нарисовать все то, что увидел я...
    Тяжелую и мрачную, но вместе с тем и грозную картину мне хотелось запечатлеть в своей памяти так крепко, чтобы она осталась до конца моей жизни.
    Снег во дворе был весь утоптан и залит кровью. Кровь животных смешалась с человеческой — ее не отличишь, она вся одинакова. Засыпать эту красную от крови площадку нечем — да и к чему?
    К этому, как видно, все уже привыкли, а снег для нас дороже золота.
    Вся маленькая площадь двора завалена грязными тряпками, гнойными бинтами, обглоданными конскими костями, затвердевшими испражнениями, десятками тысяч пустых стреляных гильз, ржавыми обоймами, неразорвавшимися шомпольными гранатами, брошенными противником. Отдельными кучами лежали сломанные и целые винтовки, валялись погнутые диски от «шоша» и пустые порванные пулеметные ленты.
    Под каждым пулеметом (их четыре, стальных верных наших товарища — три «максима» и один «кольт») горит по маленькому костру.
    Но чтобы пепеляевцы не знали, сколько у нас пулеметов, нам приходилось поддерживать около десятка таких огней, а пулеметы перебрасывать из одной бойницы в другую и постреливать из разных мест.
    Таким образом нам удалось ввести противника в заблуждение: у него на схеме было нанесено девять пулеметов у осажденных.
    Одна часть красноармейцев, припав к бойницам, постреливает, другая часть разбросалась кучками у костров, ведет тихие разговоры.
    — Врали, видно, белые про орудие. Долго что-то нет его. На быках, наверно, везут — две версты в час, только кустики мелькают, — рассуждал красноармеец Ушаков, прозванный «барахольщиком» за то, что он всегда возил с собой запас «разного походного имущества».
    Понадобится красноармейцу кусок веревки, гвоздь, ремешок, нитки или даже целая заплата для штанов — идет к Ушакову и всегда получит необходимое. Старые подковы, и те он подбирал и возил с собой прозапас.
    — Пушку белые нам залили. Ни черта у них нет. Коку-моку, а не Чурапчу они взяли. На бога, на храпок хотели нас взять, да сорвалось, — уверенно говорил Бусургин
    Лучи солнца серебрили вершины гор. Тайга, одетая в прекрасный зимний наряд, сверкала бесчисленными голубыми огоньками.
    Жуткий вид имели наши боевые окопы.
    В одном месте на баррикадах два мертвеца — один наш пулеметчик, а другой пепеляевский дружинник — почти прикасались головами друг друга, протягивали один другому свои руки, как бы хотели примириться и заключить братский союз против общего врага — капитала.
    Несколько дальше лежит командир взвода Москаленко. Глаза у него широко раскрыты, на губах замерзла кровавая пена, левая рука протянута вдоль туловища, а правая полусогнута. Он держит ее па уровне лба, как бы защищаясь ею от солнца.
    В двух-трех шагах за Москаленко лежит Иннокентий Адамский. Глубокие морщины прорезали его лоб, голубые глаза прищурены, они потеряли свой прежний стальной оттенок и остроту. Лицо серьезное, озабоченное, на нем застыл отпечаток железной воли и решимости. Даже пуля, пронзившая сердце старого партизана, не сняла этого выражения мужества и отваги па лице героя; она только оборвала жизнь одного из лучших красных командиров, воля которого была сильнее смерти.
    У шошиста Карачарова весь затылок вырван разрывной пулей, и пустой череп зияет страшной черной сплошной дырой; руки скрещены, прижаты к груди; волосы слиплись и замерзли большим кровавым комом, а лицо свело в гримасу, точно от сильной зубной боли.
    Унтер-офицер, получив смертельную рану в висок, упал в снег лицом вниз, отчего оно расплылось, стало большим и неестественно широким, а нос сплюснулся, вдавился внутрь, и только небольшой продольный бугорок напоминал о нем. Убитого унтера притащили только вчера ночью бойцы, таскавшие снег, иположили его на окопы.
    На окопе у пулемета Кольта лежит огромное неуклюжее тело фельдфебеля. Его руки протянуты вперед: незаметный ветерок шевелит, перебирает длинные перепутанные космы его волос.
    Издали кажется, что фельдфебель спит, что вот он сейчас проснется и пошлет проклятья тому, кто оторвал его от своей семьи, заставил бежать в Маньчжурию, а потом привел его из Харбина в Сасыл-сысы и сделал щитом для красных и мишенью для своих.
    Больше ста человеческих и десятка лошадиных трупов вперемежку с балбахами ужасным кровавым кругом замыкали хотон и юрту.
    Перестрелка с обеих сторон усилилась.
    О мерзлые трупы звякали пули, отрывали пальцы, куски мяса, попадали в головы. От удара пули голова раскалывалась, и внутри был виден серый окостеневший мозг.
    От удара пули труп вздрагивал, некоторые падали наземь, их клали обратно.
    Казалось, что мертвые не выдержат сыпавшихся на них удиров и закричат: «Ой, больно нам, больно!»
    От подошвы горы, между общипанными, источенными свинцовым дождем деревьями, тянулись вверх, переплетаясь между собой, десятки протоптанных пепеляевцами узеньких тропинок.
    Тропинки упирались в замысловатые линии и изломы окопов, перескакивали через них и терялись в чаще.
    На случай подхода к нам выручки белые изрезали тайгу, исчертили гору окопами, о которые по их расчету должна была бы разбиться атака красных.
    Но дальнейший ход событии готовил разгром Пепеляеву не здесь, не в Сасыл-сысы, а в боях с «дедом» Курашовым и под слободой Амга — с Байкаловым.
    Определить численность белых с моего наблюдательного пункта нельзя было. Стреляли человек тридцать. В дальних юртах также было заметно движение пепеляевцев.
   Я почувствовал усталость и озноб и вернулся в хотон: нужно было отдохнуть, набраться сил, так как этой ночью мы решили произвести вылазку. Начальник же пулеметной команды Хаснутдинов остался в окопах «побаловаться пулеметом», как сказал он мне, когда я звал его с собой.
    Не прошло и двадцати минут после этого, как Хаснутдинова тяжело ранили в голову пулей, проскочившей в щель между трупами.
                           СМЕРТЬ  И  ЗАВЕЩАНИЕ  КРАСНОАРМЕЙЦА  ПОПОВА


    Пепеляевцы но всем правилам военного искусства каждую ночь вели «сапное» продвижение к хотону, зарываясь в глубоком снегу и постепенно суживая смертельное кольцо своей осады.
    Все ближе и ближе надвигалась разведка. До окопов противника с юго-востока было не более двухсот шагов, с северо-запада — сто шестьдесят три шага, и только с западной стороны, где было озеро, расстояние оставалось прежним.
    Медленно умирал отряд красных. Каждый день редели ряды его защитников. Умирали «раненые — их отправляли на баррикады. Ежедневно поступали все новые и новые раненые товарищи.
    Раненых уже насчитывалось девяносто человек. Их некуда было класть.
    Отряд таял. Выручки все нет и нет...
    Темно, душно, сыро. Во рту приторный, вызывающей тошноту, привкус.
    Постоянная ночь царит в юрте и хотоне.
    Как тени, со светильниками в руках от одного раненого к другому ходят фельдшера, делают перевязки.
    Цокают снаружи о стену хотона пули. Пробивают насквозь, звуком лопнувшей струны проносятся над ранеными или падают на землю. Слепо ищут новых жертв. Не только стоять, но и сидеть опасно.
    — Товарищ Строд! — зовет раненый в живот красноармеец Попов.
    Мертвецки-бледное лицо. Полузакрытые глаза. Часто и порывисто дышит. Одной ногой уже перешагнул последнюю черту....
    Я подошел к нему. Нагнулся, взял за руку, холодную, умирающую...
    — Что, товарищ Попов? Я здесь.
    Приоткрылись глаза. Улыбнулся радостно. Усилием воли подавил боль.
    — Скоро ли выручка из Якутска к нам придет?
    — По моему расчету, дней через пять, самое большое через неделю. Трое нарочных посланы с донесением по разным дорогам. Один-то хоть прорвется. Байкалов выручит, и конечно Пепеляев будет разбит наголову.
    — Иван Яковлевич, я этой выручки не дождусь. Я скоро умру. Чувствую, как все во мне холодеет, ноги уже как лед стали. Скажи отряду, что я хочу сказать несколько слов своим товарищам.
    Я передал слова умирающего. Все затихли. Даже раненые задержали свои стоны.
    — Товарищи! Я умираю за Советскую власть... Призываю всех вас бороться до последней возможности. Не сегодня — завтра придут наши и вас выручат. Не сдавайтесь! Если не устоите, сделайте, как решили... Взорвите всех на воздух — пусть наше красное знамя упадет вместе с нами и прикроет нашу могилу. Да здравствует Советская власть и Ленин!
    Цокнула пуля. Пробив стену, ударила меня в ногу. Лег рядом с Поповым. Он уже перестал дышать.
    Сердце красного партизана, горевшее революционным энтузиазмом, жившее горячей верой в победу, замолкло...
    Небо заволакивалось грузными тучами, предвещавшими снег. На дворе стало теплее.
    Потянуло ветерком. Он все усиливался и крепчал. В воздухе закружились белые мухи.
    Тайга затянула свою однообразную, нудную песню.
                                                                ТЯЖЕЛАЯ НОЧЬ
    На этот раз меня не ранило — пуля пробила только катанок, и я отделался синяком. Болела нога, стал прихрамывать.
    На дворе падал густой снег, а часов в десять вечера разыгралась настоящая буря.
    Такая гостья редка в этом краю.
    Закружилась, буйно заметала снегом злая вьюга. Застонал и загудел ветер в таежных просторах. Впереди в десяти шагах не разберешь. Весь отряд в окопах.
    Каждую минуту ждем атаки белых. Навряд ли они пропустят такой удобный для штурма случай.
    Сегодня природа против нас — она заключила коротким союз с нашим врагам, маскируя его атаку.
    Мы же в эту ночь от вылазки воздержались: боялись разорваться, потерять связь в своей цепи, в результате чего подойти к окопам противника разрозненно, отдельными звеньями, и кроме того можно было вгорячах принять пепеляевцев за своих или же своих посчитать за пепеляевцев.
    Вылазку отложили до завтра.
    Ожидая наступления белых, все подтянулись.
    Стали еще более бдительными в эту, быть может, последнюю для нас ночь.
    Впереди, шагов на шестьдесят от окопов, заложили в разные стороны пять-шесть секретов, по три человека каждый. Некоторые выставленные наши секреты залегли рядом с убитыми в последнем бою и неубранными пепеляевцами. Скоро и тех и других накрыл снег, и они превратились в белые кочки. Несмотря на скудный у нас запас дров, развели во дворе несколько больших костров.
    Теперь можно было увидеть человека шагов на тридцать-сорок за окопами.
    На душе полегчало. Каждый почувствовал себя увереннее и бодрее.
    — Незаметно не пойдут. Предупредят секреты, осветят костры — вовремя откроем огонь, — говорили красноармейцы.
    Пулеметы готовы к бою. Как только появились первые признаки надвигающейся метели, пулеметы пристреляли на сорок-пятьдесят шагов. Винтовки заряжены, патроны пополнены, гранаты под рукой.
    «Динамитная команда» — так теперь называли красноармейцы Волкова и Пожидаева — осталась в юрте. Они проверили спички, осмотрели, не отсырело ли сено, и только после этого с каменными лицами уселись у открытого погреба в ожидании сигнала. Ругали погоду...
    Белые не наступали, даже мало стреляли. Молчали и мы. И только через каждые пять-десять минут слышна была перекличка наших часовых-наблюдателей:
    — Бу-удь на-че-ку-у! Смо-о-три впе-ре-од!
    Голоса разрывались и тонули в вихре разыгравшейся стихии. Наконец глянул во двор долгожданный рассвет. Постепенно стихла непогода, а вместе с ней улеглась и наша тревога.
    Половина отряда оставила окопы и перешла в юрту на отдых. Несколько раньше снялись все наши секреты. Возвращаясь, они прихватили с собой несколько трупов пепеляевцев, которых уже успели пристроить на баррикады.
    — Товарищи, к нам подкрепление пришло, — шутили красноармейцы.
    — Не нам, а мертвецам, — поправляли другие.
    На окопах некоторые трупы настолько сильно пострадали от пулеметного огня противника, что больше уже не являлись надежной защитой от пуль, и теперь их заменили.
    Эту ночь белые использовали для продвижения своих окопов вперед и приблизились к нам еще шагов на тридцать. Противник остался верен своей тактике измора и не наступал.
                                                                 НОВЫЙ  ВРАГ
    На дворе ясный день. Легкий морозец чуть-чуть пощипывает щеки. Бури как не бывало.
    Искрится, нежится и охорашивается в лучах солнца зелено-белая тайга.
    В окопах, прижимаясь к закрытию, оборванные, с худыми, черными, осунувшимися лицами, с обмороженными пальцами рук, с больными, искусанными стужей ногами, укрылась красноармейская цепь.
    Десятки людей лязгают затворами, вскидывают к плечу винтовки и безостановочно стреляют по опушке леса, по окопам, амбару и дальним юртам, где мелькают и торопливо прячутся белые.
    Походило на то, что пепеляевцы подготовлялись к атаке. Насторожились наши пулеметы, нацелились своими стальными глотками на изломы вражьих окопов.
    Противник с остервенением бьет из винтовок и двух пулеметов, градом своих смертоносных пуль барабанит по хотону, юрте, баррикадам.
    Сизый, пороховый дымок тонкой, прозрачной вуалью стелется в воздухе, поднимается вверх, путается в ветвях деревьев, цепляется за отдельные косматые верхушки сосен и, оторвавшись от них, уходит ввысь и тает в бездонной синеве неба.
    Сегодня ночью в Сасыл-сысы прибыл партизанский отряд Артемьева и засел в окопах.
    Мы хорошо слышали высокий звонкий голос команды, подаваемой Артемьевым. Осажденные скоро почувствовали и отметили своей кровью присутствие нового врага.
    Среди артемьевцев было не мало настоящих таежных снайперов.
    Высунется из-за укрытия голова красноармейца, а уж меткая вражья пуля его приметила.
    Вздрогнет, закачается красноармеец и тяжело осядет на дно окопа и выронит из рук свою винтовку, а на лбу у него или па виске из круглой дырочки стекает и ползет по лицу полоска алой крови...
    Целый день не утихала стрельба.
    Измотались бойцы. Обед не варили, сырой кониной утоляли голод.
    — Вот сволочи! Передышку хотя бы дали, перерыв па обед сделали бы, что ли. Им хорошо небось, пожрали, а вот каково нам, — ругались красноармейцы.
    Солнце медленно стало прятать спой огненный диск и, в последний раз брызнув снопом своих лучей, скрылось за гребнем гор.
    Короткие сумерки легли на землю.
    На небе скоро зажглись первые звезды, а потом незаметно нарядилась в свою черную одежду ночь. Все облегченно вздохнули.
                                                      НОВЫЕ  ПЕРЕГОВОРЫ
    По нашему расчету сегодня должно быть 28 февраля. Часов около десяти вечера пепеляевцы стали вызывать нас па разговоры.
    — Эй! Крас-ные, а крас-ны-е! Эй! Чего молчите? Отзовитесь.
    — Что надо? Опять пакость какую выдумали? Или пушка прибыла? А языком зря трепать нечего.
    — Орудие недалеко. Сегодня было бы здесь, но в дороге опрокинули, что-то погнули, исправляют, привезут завтра к обеду. Мы хотели переговорить с вами сейчас. Вышлите одного человека на середину. От нас один выйдет.
    — О чем хотите говорить.
    — Есть о чем поговорить. Выходите — узнаете.
    — Передадим командиру.
    — Хорошо.
    Было решено в переговоры вступить.
    Пелеляевцам сообщили, что мы согласны выслать одного красноармейца, но только завтра утром в девять часов.
    Белые согласились, и эту ночь они не стреляли, благодаря чему наши «спегоносы» натаскали снегу чуть ли не вдвое больше, чем во все предыдущие ночи. В ту же ночь при тусклом свете колтилки мы заготовили письмо следующего содержания:
    «Генерал Пепеляев, вы думали в феврале взять Якутск, в марте — всю автономную республику, в апреле — Бодайбо и Киренск, а весной наступать на Иркутск, затем форсированным победоносным маршем пройти Сибирь и в двадцать четвертом году быть в Москве.
    Но суровое лицо жизни — железная действительность, а не роман, не сказка из «Тысячи и одной ночи». Не приходится говорить о Москве, Иркутске, даже Якутске, если вы не можете всеми своими силами взять небольшой отряд.
    Теперь мы могли убедиться, что ваше поражение неизбежно а ваши мечты о завоевании Советской России остаются только мечтами, пустым, трескучим звуком.
    Мы вспоминаем кавказскую басню про барана, который ожирев и стал просить бога, чтобы тот послал ему встречу с полком.
    Не будьте же глухи и слепы, не проливайте напрасно крови. Вторично предлагаем вам сложить оружие и сдаться на милость Советской власти.
    Помните, что она сильна и непобедима и добровольно сдавшегося врага почти всегда милует...».
    Часов в девять утра 1 марта начальник обороны Жолнин, с белой повязкой на рукаве и с письмом в кармане, вышел из окопов. Между позициями его встретил пепеляевский унтер-офицер. Обменялись рукопожатием.
    Шагов за сто по ту сторону, под деревьями и в окопах, группы белых зорко наблюдает за разговаривающими.
    По эту сторону прислушиваются с винтовкам и в руках красноармейцы. У пулеметов наготове наводчики.
    — Ведь вам ужасно плохо? — спрашивает белый. — В особенности раненым? Хлеба у вас нет, а еще хуже — нет перевязочных средств и медикаментов.
    — Нет, ничего, — отвечает товарищ Жолнин, — наши раненые не жалуются. Перевязываем каждый день, бинтов достаточно, медикаменты тоже есть. Правда, нет хлеба, но зато мяса много.
    — Гм... так вы не думаете сдаваться?
    — Нет, не думаем.
    — Ожидаете выручки?
    — Да, ожидаем.
    — А если выручка не придет и мы возьмем Якутск, тогда сдадитесь?
    — Нет, все равно не сдадимся. Мы все решили, что лучше умереть, чем сдаться золотопогонникам. А относительно Якутска, то вам не видать его, как своих ушей, — разве что пленными туда попадете, но не иначе. Если вы только для этого и переговоры затеяли, то незачем было и огород городить. Так и передайте его превосходительству, генералу Пепеляеву.
    — Ну что? — кричит из лесу офицер. — Отказываются сдаться?
    — Да. Говорят, будут биться до последнего.
    — Ну и черт с ними! Скоро и так возьмем. Проклятые коммунисты! Не разговаривайте больше, идите обратно.
    Взяв письмо, пепеляевец ушел.
    Вернулся и товарищ Жолнин в свои окопы.
    Минут десять было тихо. По-видимому, белые читали наше письмо. Ничего они на него не ответили. Началась стрельба. Смерть вернулась к своим обязанностям.
                                                      ОБСТРЕЛ  РАЗРЫВНЫМИ
    Завтра 2 марта. Запас дров остался только дня на три. Сено кончилось. Вот уже два дня, как нам нечем сменить под ранеными подстилку, она превратилась в навоз. Доедали последних лошадей, паек еще уменьшили, но и при такой даче мяса хватит лишь на четыре-пять дней. Правда, имеются кони на окопах, но брать их нельзя. Надвигался голод. Что девать? Выхода нет. Медленно, но верно приближалась голодная смерть. Одна надежда па скорую выручку, иначе гибель неизбежна.
    Времени около четырех часов утра. Раненые спят. У давно потухшего камелька мерцает огонь светильника. Фельдшер наклонился над умирающим Хаснутдиновым. После ранении он так и не приходил в себя, все время метался в жару, бредил, кому-то угрожал, кого-то в чем-то просил, но разобрать можно было только одно слово: «товарищ».
    Началась агония, и скоро Зорея не стало...
    В это время в юрте из кучи тел отдыхавшей смены вскочил один красноармеец и с криком: «Товарищи! Белые наступают, близко!» выбежал во двор. Проснулись все и бросились за ним.
    Оказалось, что ничего пет. Красноармейцу приснилось, что белые подошли к самым окопам, а наша цепь спит и не видит...
    Почти всю эту ночь было слышно движение у противника. Можно было только догадки строить. Возможно, смена чаетей или прибыло подкрепление и готовится атака, или выручка нам приходит... Как знать?
    Наступило утро. Тихо. У противника все замерло. Но вот щелкнул выстрел, другой, третий. Затараторили пулеметы...
    Пепеляевцы открыли сильный огонь из винтовок и пулеметов. На этот раз они стреляли исключительно разрывными пулями. Падает стальной дождь на кровавые баррикады человеческих тел. Рвется на тысячи осколков. Будто сотни бичей щелкают...
    Ждут красные бойцы. Вот-вот тайга выкинет вражеские цени... Все готовы. Крепче сжимают винтовки. Насторожились пулеметы.
    А наступления нет и нет. По тщательном размышлении мы поняли, что это не акт жестокости, а желание заглушить от нашего слуха орудийную стрельбу.
    Так оно и было на самом деле. Где-то далеко-далеко бухали орудия.
    Осажденные не знали, что Байкалов ведет наступление па Амгу.
   Не знали также, что «дед» Курашов в четырнадцати верстах и с боем идет на выручку.
    Это они сигнализировали огненным громовым стуком орудий о близости своих, о скором освобождении осажденного отряда.
    Часам к двенадцати дня белые прекратили стрельбу...
    Снова тишина.
    Ночь легла. Все настороже...
                                            ЗАНЯТИЕ  АМГИ  БАЙКАЛОВЫМ
                                  И  ОБРАТНОЕ  БЕГСТВО ПЕПЕЛЯЕВА  В  АЯН
    В то время, когда Пепеляев безрезультатно, маневрировал в районе деревни Элесин против «деда» Курашова, генерал Вишневский сидел, бездействуя, в снежных окопах на Сасыл-сысы, а Ракитин спешно уходил в Охотск. Командующий красными войсками в Якутии Байкалов, собрав все силы г. Якутска, численностью около шестисот бойцов, при двух орудиях, шести-восьми пулеметах выступил по направлению к Амге. В последней был оставлен гарнизон белых около 150 человек. Амга была переполнена ранеными и продовольственными грузами, переброшенными из Аяна.
    Совершенно неожиданное известие о падении д. Амга - слобода — «стратегического ключа к Якутску» (как выражался генерал Пепеляев) — и потеря связи с петропавловской группой войск привели в движение все пружины советского механизма.
    Под рукой штаба войск оставались только ЧОН (часть особого назначения), дивизион ЯОГПУ и артиллерийский взвод. Первая маневренная группа «деда» Курашова была занята операциями против отряда генерала Ракитина, петропавловская группа (батальон Дмитриева и отряд Строда) отрезана. Наличные части гарнизона г. Якутска были прикованы к городу и заняты его обороной.
    Из создавшейся обстановки было два выхода: первый — стянуть группу Курашова к городу и с ним вместе отстаивать Якутск до подхода подкрепления из Иркутска, второй — мобилизовать все советские резервы, создать мощный кулак, броситься в открытую схватку с Пелеляевым и здесь дать ему решительный бой.
    Первый вариант не имел никаких шансов, кроме жалкой надежды как-нибудь продержаться до выручки.
    Что же касается Пепедяева, то он выигрывал политически, так как враждебные и колеблющиеся элементы могли поддержать генерала и — что самое главное — мы, оставляя на разгром петропавловскую группу наших войск, тем самым лишались боевой единицы, дав вооружение противнику. Помощь из Иркутска могла поспеть только через несколько месяцев.
   Что же сулил второй вариант, который был принят? Город Якутск обладал большим запасом вооружения. Отсюда стояла задача быстрой мобилизации и обучения резерва.
    У комвойск т. Байкалова было созвано совещание (комвойск Байкалов, яквоенком Рубин, начштаба Козлов, предсовнаркома Барахов, секретарь обкома М. Аммосов), на котором было решено немедленно приступить к укреплению Якутска. Город был разбит на оборонительные секторы, последние поделены на участки. Все граждане были привлечены к укреплению города. Материалом для окопов служили балбахи из навоза, снега и воды.
    На следующем совещании в том же составе было решено просить ВЦИК разрешении произвести частичную мобилизацию в городе и в ближайших селах трех возрастов из бывших солдат-фронтовиков. Это могло дать дополнительно пятьсот-шестьсот бойцов, которые в данном случае решали дело. Так как в большинстве своем они состояли из местных жителей, то их политические настроении были хорошо известны. Классово чуждые элементы просто исключались. Была подана шифрованная телеграмма во ВЦИК.
    Прошли сутки — ответа не было.
    Положение, становилось все тревожнее. Сведения об осаде петропавловской группы войск подтверждались. Па вторые сутки в шесть часов вечера было созвано узкое совещание бюро обкома, на котором решался вопрос, как быть.
    Яквоенком Рубин внес предложение о немедленной мобилизации населения и вторичном телеграфном запросе во ВЦИК.
    Это предложение было принято, и решено было сформировать отряд, послать его на встречу Пепеляеву в Амгу и на выручку осажденного петропавловского отряда.
    Утром уже были вывешены объявления о мобилизации населения.
    В эти дни аппарат военкомата был, как никогда, па высоте, показал образец четкости и гибкости в работе. Военком Рубин работал круглые сутки, не считаясь ни с чем. Мобилизации прошла успешно и в течении трех дней была закончена.
    Теперь уже комвойск Байкалов имел в своем распоряжении достаточно сил для расправы с противником.
    Якутск был объявлен на осадном положении, укреплен со всех сторон и обнесен окопами. В нем оставлены части 9-то отдельного батальона ЧОН, остатки суторихинского амгинского отряда с артиллерийской батареей, всего шестьсот пятьдесят - семьсот бойцов. Из остальных бойцов якутского гарнизона была сформирована 2-я маневренная группа Мизина, численностью в пятьсот человек, в составе экспедиционного отряда ЧОН в двести человек под командованием т. Карпеля, 80-го дивизиона ЯОГПУ в сто двадцать человек, артиллерийской батарея из двух орудий при сорока человеках под командой Марушева и конный отряд Якнарревдота в сто сорок сабель под командой Сивцева Г. Ф.
    Общее командование операцией принял Байкалов. Ближайшей задачей ставилось: захватить Амгу, базу Пепеляева, и в дальнейшем освободить из осада петропавловскую группу, которая, по имевшимся сведениям, находилась в исключительно тяжелых условиях.
    К этому времени обстановка несколько прояснилась. Курашов бил Ракитина и явно превосходил его в силах. К тому же наша воинская разведка в амгинском направлении не обнаружила белых почти на расстоянии ста километров. Стало ясно, что Пепеляев кем-то занят и на Якутск не идет.
    Нужно было скорее использовать момент и обрушиться на пепеляевцев как можно быстрее, дабы не дать им добить осажденного отряда.
    Был принят такой план: 1-я и 2-я маневренные группы — одна из Чурапчи, другая из Якутска — идут сперва на соединение друг с другом и, соединившись под Бютейдяхом совместно наступают на Амгу-слободу. Таким образом сколачивался отряд из девятисот бойцов при четырех орудиях. Этот принципиальный план был позднее изменен, так как «дед» Курашов по своей собственной инициативе не пошел на соединение, а выступил из Чурапчи на выручку осажденного отряда.
    21 февраля 2-я маневренная группа была готова к походу. Яквоенком Рубин ни за что не хотел оставаться в городе и подал командующему рапорт: «Убедительнейше прошу разрешить мне выехать на фронт. Временно оставляю вместо себя т. Антипина. Яквоенком Рубин».
    Командующий дал свое согласие.
    Не один раз Якутск провожал красные отряды в тайгу на борьбу с белыми. Но сегодня толпы народа, облепившие крутой высокий левый берег реки Лены, впервые были так наэлектризованы, напряжены и с особо теплым чувством прощались с экспедицией, выступавшей на Амгу для решающего, последнего боя с пепеляевцами.
    Еще за полчаса до рассвета из города выбросилась вперед группа в тридцать всадников для разведки. Как только рассвело, следом за разведкой выступил авангард группы, экспедиционный отряд ЧОН, выделив от себя походную заставу.
    Наконец тронулись и главные силы отряда. Забитые подводами и людьми улицы стали быстро разгружаться. Словно разматывалась гигантская, необычайных размеров рулетка, выбрасывая вперед бесконечную ленту из людей, подвод, пулеметов, патронов, орудий, снарядов и туго набитых мешков с хлебом, крупой, овсом и другим необходимым в походе провиантом и снаряжением.
    Ржание лошадей, скрип полозьев, громкие четкие распоряжения командиров, мерный, твердый, грузный шаг пехоты наполнили воздух квартетом переплетающихся звуков никем не управляемого оркестра, спутника всех боевых передвижений войск.
    Меньше и меньше оставалось на берегу Лены подвод и бойцов. Голова колонны и главных сил уже скрылась за многочисленными островками, засыпанными глубоким снегом, из-под которого неровной щеткой торчали вершины густого кустарника. Постепенно редела и расходилась по домам толпа на набережной улице. Наконец последняя подвода скрылась за поворотом дороги, у длинного острова; галопом промчался замешкавшийся в городе одинокий всадник.
    Опустели улицы, Якутск насторожился и с нетерпением стал ждать вестей от ушедшего в далекий и небезопасный поход отряда, приготовившись на всякий случай к встрече раненых и больных бойцов.
    О движении на Амгу якутского экспедиционного отряда Пепеляев не знал. Население сочувствовало соввласти и было на стороне красных; хорошо зная о движении отряда, население молчало или же давало ложные сведения.
    Правда, Пепеляев все же выбросил на амгинский тракт отряд полковника Хутоярова для разведки.
    В ста верстах от Якутска отряд полковника Хутоярова преградил путь. Его прогнали, он вновь появлялся около экспедиции, пытаясь разобраться, что за красные отряды появились здесь. Вступить в бой полковник не рисковал, а без боя теперь сведений не получишь, население не говорит о происхождении отряда, а красные в свою очередь распускают слухи, что это движется обычный нарревдотский отряд. В одном месте наши разведчики из национальной роты наткнулись на разведку Хутоярова, захватили одного пленного, а так как в нашей разведке были якуты, полковник Хутояров еще больше убедился в своем предположении, что перед ним сильный разведывательный отряд Якнарревдота. Опасаясь агитации нарревдотовцев среди его бойцов-якутов, полковник Хутояров очистил путь красным и больше не появлялся, донеся Пепеляеву, что в якутском направлении маячит по-прежнему отряд Якнарревдота. Так красные и продолжали свой марш под флагом Нарревдота, по мнению Пепеляева, не опасного для Амги. Отряд подошел к Амге-слободе, не будучи опознан белыми. Лишь первые орудийные выстрелы дали знать противнику, что они имеют дело с крупным отрядом из Якутска.
    Девять суток находился в походе якутский экспедиционный отряд. Чтобы обеспечить колонну от засад, движение совершается со всеми мерами военной предосторожности. Отряд делает нормальный переход — 30 километров в день. Разведку ведет конный отряд нарревдотовцев, бойцы которого, будучи местными якутами, отлично знают дорогу и обходятся без проводников. Каждый час отряд останавливается на малый, десятиминутный, привал.
    Подтягивалась разорвавшаяся колонна. Мороз стоит крепкий. Подводчики прочищают ноздри у лошадей, забитые ледяшками, образующимися от пара, поправляют упряжь, осматривают завертки у оглобель, сбивают с копыт наросты. Больших привалов отряд не делает. Продолжительный отдых имели только на ночлег.
    На необъятную тайгу медленно опускалась ночь. Незаметно, неуловимо темнело голубое холодное якутское небо. Сегодня последний ночлег в чаще гостеприимной тайги, завтра — Амга, завтра бой за Амгу.
    Красные были всего лишь в одном переходе от Амги, готовились к бою, набирались сил на последнем ночлеге. Под открытом небом, частью в лесу, частью на большой полянке, сгрудился обоз, всего до четырехсот подвод. Множество костров отметили место бивуака отряда. В лохматых верхушках задержалась, повисла низкая дымовая туча, тысячи золотых сверкающих звездочек оставляли костры, летели кверху, гасли и на смену поднимались новые. Зарево огней в могучем единоборстве обнялось со тьмой.
    Наскоро поужинав, расположившись поближе к теплу, спали крепким сном красноармейцы. Тихо. Изредка скрипучие шаги караульной смены нарушают покой да кой-где устало фыркает лошадь, пробормочет что-то спросонья боец, и опять тихо. Сегодня отдан приказ — завтра, 2 марта, на рассвете начать наступление па Амгу-слободу. Участок для атаки избран крайне неудачный, самый невыгодный с тактической точки зрения: по ровному, покрытому глубоким пластом снега полю предстояло наступать на хорошо укрепленную, расположенную па холме деревню. Между тем были отличны подступы к ней, выводящие прямо на улицы. Кроме того удар производился только с одной стороны, второстепенных демонстративных участков намечено не было, Такое решение красного командования развязывало руки белым и давало им полную возможность без всякого риска для себя сосредоточить все свои силы в одном месте, не рассыпая и не разбрасывая их по всей Амге. Час ночи. Отряд выступает в два.
    Дежурный по отряду делает подъем: товарищи, вставай, через час выступаем. Разом встрепенулась тайга, ожили поляна, лес, засуетились, забегали люди, ярче вспыхнули костры. Быстро вскипятили воду из снега, и, выпив по кружке чая и съев по ломтю черного хлеба, отряд стал вытягиваться на дорогу и через десять-пятнадцать минут двинулся вперед. На месте ночлега остались одинокие, никем теперь уже не поддерживаемые костры. Зарево от них все уменьшалось и уменьшалось, наконец совсем исчезло.
    Тьма упала, на землю. На горизонте появились первые проблески рассвета. Наступающее утро дохнуло на отряд сорокаградусным морозом, пронизывая буквально до костей, хотя все красноармейцы были одеты хорошо: полушубки, оленьи дохи, на ногах валенки. Но и это не спасет от холода. Хлопая руками, потирая меховой рукавицей побелевшие щеки, нос, потихоньку поругивали бойцы спорную стужу якутской тайги.
    Отряд вышел на опушку леса. Осталось не более двух километров до Амги, отсюда решили принять боевой порядок для наступления. Постепенно исчез мрак ночи. Густым туманом, точно завесой, укуталась Амга. Слышна тихая, вполголоса, команда — вправо от дороги рассыпаться в цепь дивизиону ГПУ, левее — чонцы; пулеметы прямо на санях между цепями; артиллерийская батарея — на позицию за правым флангом для стрельбы прямой наводкой.
    Отряд Якнарревдота по распоряжению командующего получает задание вести непрерывное наблюдение за военными действиями и передвижениями главных сил Пепеляева, для чего выбрасывается на двадцать пять километров западнее Амги в сторону Чурапчи.
    1-я и 2-я роты бесшумно расходятся в цепь на заранее указанные им участки. Вскоре весь отряд готов к бою. Развернутая цепь в ожидании приказа двинуться вперед лежит на снегу.
    Командиру 1-й роты ЧОН задает вопрос отделком Голубев:
    — А как ты, товарищ Андреев, думаешь: ждут нас пепеляевцы или нет? Если они нас не ожидают, то мы под прикрытием тумана подойдем к их окопам вплотную и с малыми потерями одним ударом займем Амгу. Да, если врасплох захватим, то наше дело в шляпе, мы зададим им такого жару, что некоторым, пожалуй, придется удирать без офицерских мундиров, а потом пойдем па выручку Строда и «деда» Курашова.
    Окончив разговор с Голубевым, Андреев пошел на левый фланг цепи, посмотреть, как развернулась его рота. За это время каждый красноармеец успел устроить себе в рыхлом снегу «логово». Выйдя на линию 2-го взвода, Андреев увидел лежащего в снежном окопе помощника командира отряда ЧОН т. Гоголя. Он был неузнаваем. От живого, вечно веселого не осталось и следа.
    — Что с тобой, товарищ Гоголь? О чем думаешь? Чего голову повесил? — допытывался т. Андреев.
    В ответ Гоголь сделал какой-то неопределенный жест рукой
    Андреев предложил ему выпить немного спирта, дабы согреться, но и от этого Гоголь отказался.
    Справа по цепи подали команду «цепь вперед». Оторвались красноармейцы от своих холодных, неуютных окопчиков и пошли за своими командирами.
    Некоторые бойцы, теряя интервал, нарушая строй, вышли из цепи вперед, как будто хотели быть скорее в Амге, пока не прошел туман.
    У всех одно желание — скорее миновать чистое, открытое место, без потерь, незаметно, вплотную подойти к врагу и кинуться на «ура».
    Вдруг неожиданно для всех ударил первый выстрел из орудия; в воздухе, просвистел снаряд и с треском разорвался где-то в селе. От неожиданности многие вздрогнули, некоторые шутят: «бросаем вызов... Бьем для беляков тревогу, чтобы проснулись, успели занять окопы».
    Выстрел из Трехдюймовой действительно нарушил мирный сон обитателей слободы и предупредил пепеляевцев.
     В Амге завыли собаки, замычал скот, беспокойно заметались дремавшие в своих загородках кони, караулы белых открыли редкий ружейный огонь в направлении пушечного выстрела.
    Спрашивается: какую цель преследовало наше красное командование этим преждевременным открытием артиллерийского огня?
    Командование решило еще до начала боя воздействовать на противника морально, создать впечатление у белых о бесполезности сопротивления.
    В данном случае была допущена крупная ошибка, нарушен очень важный и решающий элемент боя — внезапность его. Кроме того в задачу отряда входило не только занятие Амги, но и полнейший разгром врага, занимающего деревню.
    Из-за глубокого снега цепь наступающих двигалась медленно. Туман начал рассеиваться, и красные увидели, как пепеляевцы бегают по деревне, перебегают из окопа в окоп. Туман совсем прошел, и наши цепи на виду у белых раскинуты по открытому широкому полю. Одиночные ружейные выстрелы перешли в стрельбу пачками, заговорили с обеих сторон пулеметы.
    Противник стрелял метко: большинство амгинского гарнизона состояло из офицеров. В цепи появились раненые, убитые. Первые жертвы — лихие пулеметчики и комиссар отряда чонцев т. Ляжнин: пуля прямо угодила ему в голову.
    Бой разгорался все сильней. Никто не ложится в полный рост; стиснув зубы, на ходу стреляя, продвигаются красные все вперед и вперед. Цепь у чонцев изогнулась острыми изломами зигзагов, неодинаковый возрастной состав давал себя знать: старики-партийцы и бородачи-рабочие раньше молодых утомляются, отстают. Жарко, потеют бойцы. Многие поскидали дохи и полушубки, твердо решили не ложиться, а идти вперед. Все поле усеяно полушубками и дохами. Позже пленные белогвардейцы рассказывали:
    — Бьем вас, валяются люди, а все же цепь не уменьшается и все идут и идут вперед. Жуть нас взяла от такой храбрости.
    Оказывается, белые эти разбросанные дохи и полушубки принимали за трупы убитых. До окопов противников осталось шагов четыреста. В дивизионе перестали работать пулеметы, небольшие потери несут стрелки. Все ближе и ближе подходят красные к засевшим в окопах белогвардейцам.
    Стало совсем светло. Ясное морозное утро. Хорошо видны наступающие цепи. Их удобно теперь брать на мушку. Огонь со стороны белых усилился, стал более чувствителен. Все чаще пули пронизывают людей. Красные залегли передохнуть, подтянуть отставших, набить опустевшие пулеметные лепты, поднести патроны. Открыли беглый огонь из винтовок на левом фланге 1-ой роты. Меткий огонь легких пулеметов заставил замолчать правый фланг белых.
    Санитары принялись за работу, таскают прямо из цепи раненых. Санитар Арефьев, саженного роста детина, берет сразу по два человека и несет их, ровно кули, подмышками.
    На дороге в упряжи стоит пара лошадей, на санях пулемет Кольта звонко строчит по окопам. Летят встречные пули белых, ищут смелых пулеметчиков.
    Их осталось только двое: начальник пулемета Горчаков и пулеметчик Егоров. Нервно дрожат кони, пугливо поводят ушами, но не двигаются с места, точно вросли в землю. Пуля попала пристяжной в шею. Вздыбилась раненая лошадь, потом вместе с коренной дернули и понеслись вперед, прямо к белым в руки. Пулеметчики вылетели, остались па дороге. «Кольт» на санях покачивается, подпрыгивает, но не вываливается.
    Белые в этом направлении прекратили огонь, надеясь получить пулемет. На сто шагов унеслись кони от нашей цепи. Горчаков и Егоров открыли огонь, меткой пулей остановили беглецов. На полном ходу споткнулся коренник, следом грохнула пристяжка.
    На дороге, между нашей цепью и пепеляевскими окопами, против правого фланга 1-ой роты, появился человек в белой папахе. В голове комроты Андреева бегают догадки: кто может быть среди двух цепей — наш или белый? Что ему нужно у опрокинутых саней? Еще один человек подбегает к белой папахе. Да это Горчаков с пулеметчиком! Зачем они рискуют жизнью? Оба залегли у саней, головой к пепеляевским окопам, над чем-то возятся. Минута — и около саней раздался дробный стук знакомого пулемета.
    Горчаков и Егоров открыли огонь из «кольта» по белым. Все ближе и ближе подходят красные цепи; до окопов не больше 150 шагов. Бой принимает решительный характер, цепи смыкаются. Не раз бросались в атаку, но меткий огонь пепеляевцев и глубокий снег задерживали удар.
    Снова ложились и медленно проталкивались вперед. Два выдвинутых вперед окопа белых уже давно мешают продвижению красной цени; он держат красных под перекрестным огнем. Теперь в непосредственной близости они очень опасны. Нужна помощь артиллерии, но связи с нею нет. Телефонов красные не имеют. Командир ЧОН Карпель посылает из цепи двух красноармейцев с приказом: «На батарею — обстрелять эти окопы». Бах! бах! — и снаряды падают как раз в окопы, и во время подъехавший верхом на лошади брат командующего т. Жарных передает приказ в «атаку», сам бросает лошадь и уходит на правый фланг к дивизиону.
    Под Карпелем лошадь убита. Он ловит брошенную Жарных, вскакивает на нее, взмахивает наганом и с криком: «Вперед!» — ворвался, опередивши прочих, с группой человек в двадцать чонцев и одним пулеметом в деревню, обстреливаемый ураганным огнем пулеметов белых. Почти вся группа, за исключением Корпеля, отделкома Черных и Гоголя, падают убитыми или ранеными.
     Остальные бойцы ЧОН и дивизиона залегли в окопах, очищенных от белых. Гоголь мечет гранаты. Карпель оборачивается к своим и кричит: «Чонцы, вперед! Еще немного вперед!» Пепеляевцы бешено отстреливаются. Белогвардейская пуля убивает Гоголя с занесенной в руке гранатой. Ранена лошадь Карпеля. Три пули одна за другой ожигают его, ни одна не ранит. Пробит полушубок. Огонь противника так силен и меток, что нельзя поднять головы. Атака красных отбита.
    Первый взвод во главе с Андреевым оторвался от наступающих, далеко выдвинулся вперед, вплотную подошел к окопам, залег и ожидая роту, приготовился к прыжку. До противника рукой подать. Цепь красных лежит па снегу. Ежеминутно выбывают бойцы из строя. И без того тяжелое положение ухудшилось. Остается одно — ринуться вперед. Андреев командует — приготовиться к атаке. В этот момент почти в упор, из ворот больничной ограды, заработал пулемет белых. Неожиданная помеха грозит неудачей атакующим. Цепь глубже втянулась в снег. Пулемет вдруг замолчал. Андреев хорошо видит, как нервничает человек у пулемета. Вскакивает, за ним весь взвод: «Ура-а, ура-а-а!..»
    Момент — и окопы белых заняты. Выстрелом в упор из нагана Андреев убивает огромного роста капитана, устранявшего задержку, поворачивает пулемет и бьет по бегущим пепеляевцам. Из окон больницы стреляют раненые офицеры. В ответ летит несколько гранат. В больнице раздается треск, ломаются рамы, звенят разбитые стекла окон.
    Стрельба прекратилась. Взвод прорвал линию окопов балых, занял больничную ограду, частью рассыпался поперек широкой улицы и открыл огонь вдоль окопов по правому флангу противника. Горчаков выносит на руках пулемет. «Кольт» ставят у угла больницы и открывают стрельбу вдоль улицы по мечущимся белым. Одновременно врывается в деревню слева национальная рота. Дивизион поднялся и пошел в атаку. На самой околице выстрелом из-за угла убит т. Жарных.
    Первым не выдержал правый фланг белых, бросившись бежать за речку, в кусты. Первая рота уже у больницы. Андреев со взводом в деревне; ползком пробирается дальше, переменил направление, двинулся па юг, вышел в тыл упорно обороняющемуся левому флангу белых. Атака дивизиона отражена. Бойцы залегли, не могут двинуться дальше.
    Андреев видит, как один высокий офицер спокойно, как па охоте, целится и стреляет в дивизионцев. Выстрелит, а потом смотрит за результатом своего выстрела. Взвод Андреева открыл огонь по белым с тыла. Пепеляевцы растерялись и в панике стали покидать свои окопы. Первым пленным красных оказался «спокойный» стрелок, капитал Медведев. Озлобленные красноармейцы хотели было поднять упорного стрелка па штыки. Андреев не допустил:
    — Товарищи! Вам известно распоряжение командующего — пленных не трогать.
    Капитан, вытирая потный лоб рукавом, кричал красноармейцам: «Братья, не убивайте!»
    Пленный наружно был очень спокоен, но от него несло подозрительным запахом... Красноармейцы остановились, опустили винтовки.
    Кто-то бросил реплику:
    — До чего дошел ты, господин капитан, дрался храбро, а кончил позорно.
    Капитан Медведев, слегка смутившись ответил:
    — Да, в жизни все бывает. Закурить можно?
    В это время откуда-то привели группу пленных офицеров, всех их отправили в штаб к Байкалову.
    Окопы были уже очищены от пепеляевцев. Но белые еще не хотели признать свое поражение, они цеплялись за каждый дом, сарай, бугорок. С новой силой загорался уличный бой, били из окон, стреляли из углов, огородов и, только расстреляв все патроны, сдавались, поднимали приклады винтовок кверху.
    В одной избе стрелял белогвардеец из окопа. Никак не взять его.
    Бросили несколько гранат. Затихло. Вошли в избу, а там кроме него убиты крестьянин, его жена и двое детей. Больше трети мы понесли потерь в продолжительном уличном бою, а потери не малые— не меньше сотни.
    В Амге было захвачено около ста пятидесяти человек раненых и более семидесяти человек пленных, в том числе полковник Суров, Куликовский и др. Взята вся продовольственная база дружины и более двадцати тысяч патронов.
    Вдохновитель контрреволюционного движения Куликовский в момент пленения успел отравиться морфием, и когда его привели в наш полевой штаб, то он был уже во второй стадии отравления и через короткое время умер.
    В походной канцелярии Куликовского был обнаружен целый саквояжик всевозможных штампов и печатей для будущего «Якутского управления» и визитные карточки с надписью на французском языке:
    «Губернатор Якутской провинции».
    В личных вещах Куликовского были найдены: псалтырь, порнографические карточки и морфий.
    Убежавший по направлению к устью р. Мили полковник Андерс о случившемся послал донесение Пепеляеву.
    Получив это последнее сокрушительное известие, Пепеляев, видя свой неминуемый разгром, поспешил прекратить военные действия, отдав приказание срочно сосредоточиться всем частям дружины в районе Сасыл-сысы. Здесь, собрав старших начальников, Пепеляев объявил им свое решение о прекращении борьбы с Советской властью и об отводе дружины в порт Аян, дабы остатки навербованных им добровольцев по открытии навигации смогли бы уехать за границу. Об этом же им было послано сообщение Ракитину и Михайловскому в Охотск, в котором он писал:
    «Якутский народ и его интеллигенция отказались от борьбы с соввластью, встав на ее сторону против дружины». Своим добровольцам Пепеляев заявил:
    «Я ошибся в расчетах. Борьба с регулярной Красной Армией невозможна, и меня обманули те, кто позвал нас в Якутию. Наше дело проиграно, Кто может — пусть идет со мной, кто желает сдаваться — пусть сдается».
    Отпустив остальных восемь-девять пленных красноармейцев, предложив разойтись якутским партизанским отрядам, Пепеляев 3 марта начал свой отход из Якутской автономной республики.
    В свой дневник Пепеляев записал:
    «2 марта Амга была взята обратно.
    Якутские представители бегали и кричали:
    «Сколько это нам стоит!..»
    Вот это «сколько стоит» открыло нам глаза, что всем нашим движением пользуется не народ, совершенно темный, а спекулянты.
    Потом мы убедились, что все областное управление состояло из таких же спекулянтов, которые совершенно спокойно занимались под нашей защитой спекуляцией пушниной и пр.».
                                                                ПЕРЕБЕЖЧИКИ
    Утро 3 марта. Противник ведет слабый огонь.
    Так целый день.
    Стемнело. Пепеляевцы дали несколько залпов, выпустили ленту из пулемета, бросили десятка три шомпольных гранат. И опять тихо. Подозрительная тишина. Бойцы начеку. Пулеметчики проверяют свои машины, выпускают очередь, другую, третью — ничего, не выдадут.
    Но почему белые не отвечают? Никогда этого не было...
    Вдруг с западной стороны из леса выходят два человека на озеро. Идут по дороге прямо к нам. Кто бы это мог быть? До них еще далеко — шагов восемьсот. Расстояние все сокращается, осталось шагов триста.
    Кричат:
    — Не стреляйте, товарищи! Мы — перебежчики.
    — Идите, не бойтесь.
    Минут через пять неизвестные перешагнули окоп, зашли во двор, положили наземь винтовки, сняли патронташи, отвязали по одной гранате.
    Спрашиваем у них:
    — Кто вы такие?
    — Пепеляевцы, хорунжие конного дивизиона. Сергей Михайлов и Ювеналий Ровнягин.
    Дальше сообщают нам, что Амга вчера занята Байкаловым. Пепеляев после неудачных боев с Курашовьпм бежит на д. Петропавловское. В Абаге уже, наверно, красные отряды. Осаждавший нас генерал Вишневский по приказанию Пелеляева задержался до вечера и с наступлением темноты ушел следом за Пепеляевым.
    Это слишком радостно и слишком для пас неожиданно. Но не ловушка ли все это?
    Приказываю всему отряду быть наготове и занять места у баррикад. Метлицкий с двадцатью бойцами оставил юрту и отправился на разведку. Четыре красноармейца наставили винтовки на хорунжих.
    Тревожно, напряженно ждем...
    Метлпцкий с цепью подходит к опушке леса. Оттуда ни звука, ни шороха. Через несколько минут сообщают: «Окопы белых пусты, никого нет».
    Выставили сторожевое охранение, но все как-то не верится... Чересчур большая радость. Она распирает грудь, захватывает дыхание, трясутся руки, дрожит голос...
    Часть отряда рассыпалась по окресту, таскают воду из озера, носят из вражьих окопов сено для раненых, разбирают пустой амбар на дрова. Во дворе развели огромные костры, в юрте и хотоне затопили давно остывшие камельки.
    Раненые, кто мог ходить, высыпали во двор.
    Имевшийся у перебежчиков табак раскурили мигом — не пришлось даже по одной папироске на каждого, курили два-три человека одну папироску.
    Разрубили на куски остатки лошадиных туш, ведра набили мясом и поставили варить.
    Хорунжий Михайлов стал проситься отправить его в Абагу для связи с красным. Я согласился, написал с ним несколько строк.
    «Командиру первого встречного красного отряда.
    Вечером 3 марта к нам перебежали два белых офицера, которые сообщили о занятии Амги Байкаловым и о близости «деда» Курашова. Пепеляев бежит в Петропавловское. Окружавший нас противник снял осаду вечером 3 марта и ушел вслед за Пепеляевым.
    Вышлите связь. Пошлите медикаменты, бинты, хлеба и табаку. Находимся в местности Сасыл-сысы, в шести верстах восточнее Абаги».
    Передал Михайлову, тот стал просить винтовку. Спрашиваю у него:
    — Зачем вам оружие?
    — Часть наших оторвалась от дружины, идут группами по пять-шесть человек. Встретят без оружия, могут убить: сдаваться, скажут, идешь, а с винтовкой не будет подозрения. Я буду прихрамывать и отстану, так и доберусь до самой Абаги.
    Вернули Михайлову винтовку, дали один патронташ, и он отправился.
                                                                  ОСВОБОЖДЕНИЕ



    Эту последнюю ночь никто не спал. Настроение у всех было слишком возбужденное. Со двора доносился оживленный говор красноармейцев и даже задорный смех. В хотоне и юрте, потрескивая, напоминая ружейные выстрелы, ярко горят дрова в камельках.
    Я беседую с перебежчиком хорунжим Ровнягиным.
    — Почему вы ушли из Владивостока и пошли на Якутск? — спрашиваю я у него.
    — Мы знали, что Владивосток красные заберут, так как японцы заявили нам, что они уходят, и нам поневоле пришлось бы уходить в Японию или Китай. Мы были уверены, что Якутию мы заберем и пойдем дальше на Сибирь.
    — Значит, вы в Якутии мимоходом?
    — Да. Мы думали из Якутска двинуться па Иркутск, так как нам говорили, что по Сибири повсюду восстания и что нас там ждут.
    — Так думали у вас все, а вот лично вы — что вас заставило идти в Якутию?
    — Мне хотелось попасть на родину, повидаться с родными, да к тому же я предрасположен к туберкулезу. Во Владивостоке климат сырой, вредный для легочных больных, а в Якутске, я слышал, сильные морозы и климат сухой, вот я и проехал с дружиной Пепеляева.
    — Где ваша родина?
    — В Семиреченской области, село Большой Токмак.
    — А Михайлов откуда?
    — Тоже Семиреченской области, из станицы Большой. Это недалеко от города Алма-Аты.
    — Как же вы думали пройти этот путь от Якутска до Семиречья? Неужели с оружием в руках?
    — Да. Мы надеялись, что свергнем Советскую власть.
    — Почему вы идете против Советской власти?
    — Я был против крайних партий, против крайней левой и крайней правой. Я не хотел, чтобы властвовала какая-нибудь одна партия.
    Пепеляев и его соратники были уверены, что Якутскую автономную республику они заберут голыми руками, а Красную Армию закидают шапками и пойдут далее на Сибирь. Они, видите ли, здесь «проездом» — пришли, увидели и победили. Все, как в сказке... А потом заберут Иркутск, Омск, а там и Урал и Волгу.
    Грезилось ему доброе старое колчаковское правительство...
    Пелеляева с его сибирской добровольческой дружиной «ждут» крестьяне и рабочие Сибири, именно те крестьяне и рабочие, которых они пороли и расстреливали.
    Через Якутию они хотели попасть па родину — иначе говоря, пройти до родины огнем и мечом, проповедуя мир и любовь золотой середины, «без крайней правой и без крайней левой».
    Невольную улыбку у слушавших красноармейцев вызвал рассказ хорунжего о сыром, вредном климате Владивостока.
    Якутский санаторий для легочных больных, бежавших от пролетарского суда, вероятно, теперь не совсем понравился «проезжающим» па родину гастролерам.
    Неприветливо встретили якуты — не так, как ожидали они. Якуты не понимали всех тонкостей «буржуазной культуры». Не было здесь и харбинских ресторанов.
    Якутам слишком дорого обошелся «проезд» спасителей сибирских крестьян.
    Климат Якутии был слишком сух, а трудящиеся массы не верили золотой середине, «без крайних правых и без крайних левых».
    Светает. И вместе с ночью уходит надежда. Чем светлее, тем меньше верится.
    Вдруг па опушку леса, за озером, выехали четыре всадника, что-то кричат нам, машут винтовками. Потом заметили наше Красное знамя. Карьером пустились к окопам. Следом из леса — новая группа, с ней «дед» Курашов на своем неизменном гнедом коне Ваське и товарищ Мизин, командир дивизиона.
    Вихрем врываются во двор. Свои!.. Бурная радость захлестывает нас. Беспрерывное «ура» рвется дружно и мощно. Заключаем друг друга в объятия, целуемся...
    Раненые, оставшиеся в хотоне, запели «Интернационал», и все, как один, подхватили могучий гимн борьбы.
    Многие не выдерживают, обрывают песню и плачут.
    Но вот постепенно улеглась бурлившая радость.
    Пришло несколько подвод с продовольствием и табаком. Их живо разгрузили и на освободившихся подводах стали перевозить в дальние юрты. Фельдшера ушли туда и приступили к перевязке раненых, благо медикаменты и бинты привезли товарищи. Всех убитых снимали с баррикад и складывали рядами во дворе.
    Прибыло несколько десятков подвод с заячьими одеялами, оленьими и собачьими дохами, тулупами.
    «Дед» Кура шов со своим штабом вошел в юрту. Отсутствие стола и скамеек, которые были сожжены в камельке во время осады, бросилось в глаза, и только теперь почувствовалась в них необходимость. Все нужное быстро притащили из других юрт. Сели. Слова все еще не шли с языка.
    Один из прибывших вынул кисет из кармана и тщательно высыпал все содержимое на стол.
    — Закуривай! Махорка добрая.
    Потянулись руки к табаку, зашуршала газетная бумага. Каждый завертывал себе цыгарку чуть ли не с оглоблю величиной.
    «Дед», никогда не расстававшийся со своей трубкой, взглянул на табак, встал и медленными, спокойными движениями начал ощупывать себя, потом стал рыться в своей полевой сумке. Выражение лица становилось все озабоченнее. Не найдя нужного, заглянул под стол...
    Все поспешили «деду» иа помощь.
    — Что, деда, потерял?
    Последний вынул изо рта потухшую трубку и, сплюнув с некоторой раздражительностью (что ним очень редко случалось) проговорил:
    — Трубку потерял! И куда она только запропастилась? Покурить бы надо. — И он спокойно сунул трубку обратно в рот.
    Дружный взрыв хохота. Смеялся и «дед».
    — Вот так штука! Никогда со мной этого не было. Много воевал а Сасыл-сысы первый раз встретил... От такой картины не только трубку, а и голову потеряешь, — резюмировал невозмутимый «дед».
    Ефиму Ивановичу не больше тридцати пяти лет: среднего роста, темная борота и брови оттеняли его глаза, перед которыми нельзя было лгать.
    Красноармейцы прозвали его «дедом» за его медлительность, основательность,  простодушное обращение. Даже провинившегося бойца он урезонивал без повышения голоса:
    — Друг любезный, ты подрываешь авторитет Красной Армии, бросаешь пятно па весь отряд Надо беречь боевое Красное знамя — оно залито нашей кровью...
    И «дед» всегда достигал своего. Любили его красноармейцы  и сами поддерживали в отряде сознательную, товарищескую дисциплину.
    Скоро всех раненых начали эвакуировать в Амгу. Солнце пошло на закат. В лесу, за озером, скрылась последняя повозка. Отряд выстроился во дворе. Люди как-то сгорбились. Фигуры стали мешковато-сутулыми. Заросшие волосами лица былии хмуры, сосредоточены.
    Отряд прощался со своими погибшими товарищами. Прощался с хотоном и юртой — двумя фортами Октября на глухом, далеком советском севере...
    Кто-то запел «Вы жертвою пади в борьбе роковой». Остальные подхватили скрипучими, печальными голосами. Но вот раздался последний стих. В этот момент все четыре пулемета открыли огонь, двести винтовок трижды разрядились в воздух залпами прощального салюта.
    Сухим раскатистым эхом закашляла старушка-тайга, глухим рокотом ей отвечали угрюмые великаны-горы. Таежный скиталец-ветер колыхнул знамя. Все изрешеченное пулями, оно гордо зареяло над теми, кто во имя Великого Октября сдержал свою клятву.
    Со знамени смотрел Владимир Ильич и как будто говорил нам:
    «Только через трупы, кровь, страдания и жертвы мы перестроим, уничтожим войны и освободим угнетенный человеческий труд.
    Начало положено. Сигнал подан. Восстанут порабощенные нации, восстанут скованные цепями капитала пароды всего мира, и с единым боевым кличем: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» они победят».
    «Победят! Восстанут! Победа!» шептали в ответ темные недра вековой тайги.
    Отряд оставил Сасыл-сысы. Здесь, на этой Лисьей поляне, в течение двадцати дней выдыхалась пепеляевская авантюра. Здесь было положено начало конца наполеоновским замыслам колчаковского генерала — полководца без армии.
    Избавление Якутии стоило нам неисчислимых бедствий. Груды убитых, сотни раненых, разорение якутского населения — вот что принесли авантюристы Куликовский и Пепеляев.
    В этой осаде отряд потерял больше половины своего состава: девяносто шесть раненых были эвакуированы в Амгу, шестьдесят три убитых товарища остались в Сасыл-сысы для погребения в братской могиле. И только сто двадцать три уцелевших борца переходили озеро, втягивались в опушку леса, готовые, если потребуется, пойти в новый бой с врагами Советов и, не задумываясь, отдать свои жизни.
    Порукой этому было Красное знамя, трепыхавшееся над небольшой колонной качавшихся от физической слабости, но бодрых революционным духом людей.
                                                       ПРЕСЛЕДОВАНИЕ  ПЕПЕЛЯЕВА
    11 марта пепеляевская дружина пришла в д. Петропавловское, где и заночевала. Некоторых пепеляевских офицеров, очевидно, интересовал вопрос; что такое соввласть, которая в течение пяти лет существует, отбивает все нападения, отвоевывает Владивосток?
    Здесь они находят библиотеку, оставленную красными, внимательно ее просматривают, кое-что отбирают, а капитан Каменский Петр Станиславович захватывает с собой и наш первый номер журнала местного гарнизона «Красный воин», рукописный, который мы собирали всем гарнизоном, и редактированный красноармейцем-пулеметчиком Шилкиным.
    Белые удивлены, поражены. Они не ожидали встретить этого. Крестьяне рисуют им картину строительства рабоче-крестьянского государства, много говорят о Советской власти, открыто предлагают остаться здесь, с тем чтобы сдаться красным.
    Потом началась чистка амбаров,, из которых забрали весь хлеб. Делал это Пепеляев через якутов, через Артемьева.
    Крестьяне открыто называли это разбоем, кричали об этом в присутствии полковников, которые слушали и тоже смущались поведением своих соратников-якутов.
    Ходили к «народнику»-генералу, который тоже сладко пел о непричастности его к этому делу и говорил, что это дело «совета народной обороны». Конечно, крестьяне сразу поняли «тонкую политику» генерала.
    12 марта дружина, насчитывавшая теперь только около двухсот пятидесяти человек, из которых тридцать человек было раненых, направилась вверх по реке Мае до устья реки Аима.
    Для преследования бегущего противника в Амге было выделено два отряда: один, под командой Мизина, должен был выйти через устье реки Мили на реку Маю и занять станцию Аимская, до которой от Амги было около трехсот сорока верст. Пепеляеву оставалось от Петропавловска до Аима еще около трехсот пятидесяти верст. Обойти или миновать эту станцию он не мог — больше дорог не было. Таким образом Мизин, заняв Аимскую, отрезал Пепеляеву путь его отступления.
    «Дед» Курашов должен был двигаться по следам дружины и соединиться с Мизиным на Аиме.
    Радостно, со слезами на глазах встретило население д. Петропавловское отряд «деда» Курашова. От председателя сельсовета поступило заявление, что в деревне добровольно осталось 47 человек пепеляевцев, пожелавших сдаться в плен па милость соввласти.
    14 марта «дед» Курашов выступил дальше в погоню за Пепеляевым.
    Пройдя двести тридцать три версты, 22 марта на устье реки Юдомы, верстах в двух впереди, заметили пепеляевцев, снимавшихся с привала. «Дед» остался незамеченным. В отряде появилось много босых, пришлось самим делать обувь из сырых кож, вернее, красноармейцы обматывали себе ноги кусками конской кожи. Кормить лошадей было нечем, приходилось рубить тальник и давать его лошадям вместо сена.
    Белые своих лошадей кормили зерном, взятым у крестьян в Петропавловском.
    23 марта наш отряд подходил к местности Хандыга. Высланная вперед разведка обнаружила сильную заставу противника. Наступать здесь было невозможно. Нельзя было рассыпаться в цепь, мешал ледяной торос; двигаться можно было только по дороге. Решили обойти противника по скалам и глубокому снегу. На это потребовалось четыре часа времени.
    За этот промежуток пепеляевцы снялись и ушли, обстрелять их не удалось. Слышали, как здоровался Пепеляев с выстроившейся колонной:
    — Здравствуйте, братцы добровольцы! Здравия желаем, брат генерал!
    Дружина ушла. Наш отряд опустился на реку и продолжал преследование. Пройдя десять верст, лошади стали. Противник торопился, бросал лошадей и сжигал имущество: палатки, снаряжение и прочее и увеличивал переходы.
    «Дед» выбрал лучших лошадей из отряда и сформировал отрядик в тридцать пять седоков при пяти легких пулеметах, а всех остальных бойцов отправил обратно на Юдому. С этим отрядом он продолжал преследование в полной надежде, что на устье реки Аима Пепеляева встретит отряд Мизина.
    Три раза «дед» имел перестрелку с арьергардом противника, последний раз — в двадцати пяти верстах от Аима. Белые, подобрав семь человек своих раненых и оставив на месте одного тяжело раненого прапорщика, бежали дальше. С нашей стороны потерь, не было. Здесь белыми было брошено пятьдесят винтовок и два ящика патронов.
    На крики наших красноармейцев: « Сдавайся! Вам все равно Аимскую не пройти — там наш отряд» пепеляевцы отвечали: «Прорвемся или умрем, но не сдадимся».
    Сам Пепеляев с несколькими офицерами и Галибаровым уехали вперед на Аимскую для заготовки оленей.
    26 марта вечером наш маленький отряд прибыл в Аимскую. Она оказалась пустой. Мизина там не было — он остался на устье реки Мили, в ста сорока верстах от Аима, мотивируя свое бездействие отсутствием в пути фуража и усталостью бойцов и лошадей.
    Таким образом, единственная дверь на Нелькан не была нами захлопнута, и Пепеляев благополучно избежал неминуемого своего разгрома и пленения остатков дружины.
    Продолжать преследование противника «дед» Курашов не мог — лошади стали, а люди обессилели окончательно, да и сил было мало. 27 марта он выступил обратно па Петропавловское.
    8 апреля дружина снова очутилась в столь памятном для нее поселке Нелькане.
    Пепеляев созвал в Нелькане тунгусский «съезд», на котором присутствовало около двадцати человек.. На этом «съезде» Пепеляев выступил с речью:
    — Как и зачем пришла сюда дружина, большинству известно. Наша задача была помочь призвавшему нас населению освободиться от ига коммунистов, а затем проникнуть в Сибирь.
    Неоднократно я подчеркивал, что буду вести борьбу только с коммунистами, но отнюдь не с населением. Еще в Нелькане я получил сведения, что часть якутской интеллигенции перешла на сторону коммунистов и работает с нами рука об руку, а бывшие повстанцы из армии Коробейникова не только перешли на сторону большевиков, но часть из них пошла добровольцами в Якнарревдот. Я обратил на это внимание и на мой вопрос видным лицам из гражданского ведомства пойдет ли народ с нами, подучил ответ, что пойдет, а бывшие повстанцы пошли в Якнарревдот, вероятно, с целью получить у красных вооружение, а потом перейти к нам. Подходя к Алдану, я стал получать много писем и воззваний от якутской интеллигенции (Широких, Никифоров, Протодьяконов и других). Письма, воззвания, газеты и брошюры продолжали кипами сыпаться к нам и на устье реки Эльгекан. В них говорилось одно и то же, а именно: чтобы я сложил оружие, причем ревкомом и Байкаловым гарантируется всем личная и имущественная неприкосновенность, что парод нас, дружину, не призывал, не пойдет с нами, а будет драться против нас.
    Все это заставило призадуматься не только меня, но и старших начальников. Возникал вопрос: а может быть Байкалов своей мягкой политикой действительно привлек к себе население? Этот вопрос был поставлен в гражданском управлении, и все единогласно высказались за борьбу с соввластыо. Интеллигенцию же, работающую с большевиками, назвали шкурниками и заявили, что парод, с ними не пойдет. За несколько дней до взятия Амги член «совета народной обороны» Василии Николаевич Борисов, из Западно-Кангаласского улуса, перебежал к красным, сообщил о пашем движении на Амгу и дал все сведения о нашей дружине, какие только имел. Поэтому мы под Амгой понесли большие потери — около шестидесяти человек.
    Предательство Борисова очень плохо повлияло и отразилось па настроении дружины. Это заронило зерно сомнения в души членов дружины.
    По прибытии в Амгу я вступил в переговоры с якутским красным отрядом, сформированным из бывших повстанцев. Переговоры ни к чему не привели. Я не хотел отпустить делегацию из Амги, так как они знали наши оперативные тайны, что в Амгс у нас осталось всего около ста человек, а остальные главные силы были заняты ликвидацией отряда Строда. В это время в Амге находился видный общественный деятель Дм. Ив. Слепцов, который уверил меня, что делегация будет работать в нашу пользу. Я отпустил делегацию в Марылах. Оказалось же, что они поехали прямо в Якутск, где и рассказали всю обстановку.
    Результат — Байкалов собрал все свои силы, какие только мог, около пятисот — шестисот человек, при двух орудиях, и двинулся на Амгу.
    Период с 13 февраля по 2 марта части дружины провели в беспрерывных боях. Из Чурапчи па выручку Строда двинулся отряд Курашова, около трехсот человек, с пулеметами и одним орудием.
    Оставив против Строда алданский партизанский отряд, я взял с собою около трехсот — четырехсот человек и двинулся навстречу Курашову.
    26 февраля устроил ему засаду, которая не удалась благодаря случайности и вылилась в бой вничью.
    Потом Курашов стал маневрировать, уклоняясь от решительной встречи с дружиной. Запас патронов у нас иссяк.
    Подойдя к устью реки Лыби, я узнал, что Амга взята красными русскими и якутскими частями под командой Байкалова.
    3 марта я и старшие начальники пришли к выводу, что дальнейшая борьба бесполезна.
    Причины:
    1. Население, простой народ, хотя и помогало нам, но помощь его выражалась только в подвозе продовольствия, фуража, предоставлении подвод; бойцов же, которые могли бы пополнить наши ряды, было очень мало.
    2. На поголовное восстание, как в прошлом году, надеяться было нельзя. Население находилось под влиянием интеллигенции города Якутска и помогало красным подводами и продовольствием.
    3. Во всех отрядах красных находилось много активных работников из якутов, которые служили им проводниками и помогали при сношениях с жителями.
    4. Огнеприпасов у нас осталось очень мало.
    5. Мы понесли очень серьезные потери: у нас выбыло больше ста человек убитыми и около трехсот ранеными.
    Прошлогоднего энтузиазма, желания сражаться с большевиками нет и не могло быть. Ведь в прошлом году жители угоняли скот от красных в тайгу, прятались сами, а теперь, очевидно под, влиянием политики Байкалова и работы якутской интеллигенции, население заняло другую позицию. Теперь я считаю, что дальнейшая борьба будет излишня, и прошу оказать мне последнюю помощь по эвакуации людей в порт Аян.
    После Пепеляева выступило еще несколько человек ого ближайших соратников.
    Председатель «Морского торгово-промышленного товарищества» Т. С. Серебренников сказал:
    — Теперь обстоит дело с белыми повстанческими отрядами так печально потому только, что изменилась тактика советской власти.
    Василий Дмитриевич Борисов говорил:
    — Положение в Якутске и вообще за Алданом лучше, чем мне, никому не известно. Население там покраснело. Большевики знали о движении дружины с самого начала. Каким образом прошлогодние повстанцы стали бороться против призванной народом дружины и каким образом Якнарревдот, образованный для поддержки этой дружины, стал помогать большевикам, было сначала непонятным, а оказалось вот что: руководители советской власти, учтя всю обстановку, влили в отряд партизан красноармейцев и сумели разложить партизан так умело, что они это пеняли только тогда, когда в самой организации появилось нечто идущее вразрез с сибирской добровольческой дружиной и когда выяснилось, что начальником штаба Якнарревдота состоит Карпель, коммунист, тот самый Карпель, который приезжал осенью прошлого года начальником отряда красных сюда, в Нелькан. Только эти два обстоятельства погубили партизан-якутов.
    Тунгусы одобрили решение Пепеляева и решили помочь пепеляевцам добраться до Аяна, куда последние и выступили в конце апреля.
    К 20 мая вся дружина сосредоточилась в Аяне. Пепеляев мечтал зафрахтовать первый пришедший пароход для перевозки людей в ближайший заграничные порт.
    Для этой же цеди он командировал Вишневского и начштаба дружины полковника Леонова с несколькими офицерами в г. Охотск на тот случай, если бы туда пароход пришел раньше, чем в Аян.
    Вишневский по дороге узнал, что Охотск уже занят красными. Тогда он остановился и стал отсиживаться на береге моря вместе с полковником Леоновым, поджидая японскую шхуну, которая в это время развозила рабочих и соль на японские рыбалки, разбросанные по всему побережью Охотского моря. Шхуны они дождались, их перевезли в Японию, а оттуда они уехали в знакомый им Харбин. Полковник Леонов служил потом у Чжан Цзо-лина и был убит в белогвардейском нечаевском отряде.
    Гражданское управление со смертью Куликовского самоликвидировалось и вместе с этим прекратилась доставка тунгусами мяса для дружины. Среди белых стало постепенно нарастать недовольство, начался ропот.
    Была организована охота па белуг, а также собственными силами белые начали изготовлять морские кунгасы [Кунгас — большая лодка. (Прим. автора)] и хотели, если вовремя не подойдет пароход, переправиться на них на остров Сахалин к одному из его населенных пунктов.
    На берегу бухты зачали вырастать, белые остовы судов, около которых, как муравьи, копошились люди
    А время неудержимо бежало. Торопились пепеляевцы...
                                       ЗАНЯТИЕ  КРАСНЫМИ  ГОРОДА  ОХОТСКА
    Вскоре после «яныгинского переворота» в Охотске стало известно, что Ракитин возвращается из-под Якутска обратно. Распространялись также слухи, что и сам Пепеляев с дружиной идет па Охотск.
    Вот эти-то факты и слухи помешали Яныгину развернуть вовсю свою «широкую натуру». Наоборот, он начал заискивать перед разоруженными пепеляевцами и, возвратив им обратно оружие, сам поспешил убраться из Охотска на Булгино.
    Таким образом, торговые фирмы и прочее население избежали неминуемого грабежа и зверств со стороны яныгинской шайки.
    В начале апреля прибыл Ракитин с жалкими остатками своего отряда. Разложение, которое началось в охотском гарнизоне еще зимой, было довершено прибывшими с Ракитиным деморализованными «братьями», в особенности офицерами, которые предались в Охотске безудержному пьянству, поощряемому Ракитиным. В результате пьяных оргий начались кровавые драмы: застрелился один офицер, и наконец сам Ракитин, пьяный, застрелил американца-рабочего, который случайно испортил мотор военного катера.
    В приказе по охотскому гарнизону от 30 мал 1923 года за № 135 Ракитин писал:
    «Мною расстрелян мастер Бозов45 за умышленную порчу машины катера и за то, что нанес оскорбление генералу русской армий. Убил двумя выстрелами из револьвера, как шпиона и предателя.
    Скоро пепеляевцы перегрызлись между собой. Образовались три непримиримых лагеря: один за капитана Михайловского, другой за полковника Хутоярова, а третий, с Ракитиным во главе, соблюдал «вооруженный нейтралитет».
    «Якутское народное областное управление» с первыми весточками о неудачах дружины под Якутском начало открещиваться от пепеляевцев, заявляя, что «никто их не звал в Якутию».
    Конечно оно поторопилось наладить связи с якутской общественностью, работавшей с соввластью, чтобы в будущем легче отделаться за свои контрреволюционные деяния.
    После «яныгинского переворота» «члены областного управления» спешно выехали из Нового Устья в тайгу, опасаясь за свои ценности и намериваясь потом пробраться на север, в Нижне-Колымское, и оттуда за границу. Но, как потом выяснилось, главе управленцев Сивцеву — с семьей пришлось погибнуть в тайге, где он встретился с Яныгиным и полковником Хутояровым, бежавшем туда от красных, которые и убили его вместе с семьей, а потом и сами были убиты в перестрелке с преследовавшим их красным отрядом из Охотска.
    Так же, как и в Аяне, пепеляевцы в Охотеке с нетерпением поджидали прибытия парохода или шхуны, чтобы убраться восвояси. Отношения с Яныгиным у них снова обострились, так как последний, видя малочисленность гарнизона, снова затеял разгром Охотска, решив, что летом он все равно будет занят красными.
    Весна уже входила в свои права. Почерневшая тайга как будто ближе спустилась с гор и плотнее обступила город. Снег сделался ноздреватым и рушился с тихим звенящим шумом.
    Ослепительное северное солнце исступленно слало свои огненные лучи на глубоко промерзшую землю. Реки Охота и Кухтуй наполнялись мутной водой и, как бы надуваясь и пыжась, пробовали стряхнуть с себя ледяной покров. Наконец в ночь загрохотали реки — тронулся лед. От беретов моря оторвалось ледяное поле и медленно отошло вдаль. С приливом лед возвратился обратно, но весь поломанный, нагроможденный в причудливые ледяные горы, плавно идущие к берегу.
    Местные жители заговорили, что самое большее через месяц можно ожидать прибытия пароходов.
    И никто не предполагал, что с торжествующими криками, весенней перелетной птицей, вместе с плавучими льдами подходят к Охотску из Владивостока два советских парохода с войскам и 5-й краснознаменной армии.
    Ранним утром с 4 на 5 июня в двадцати верстах от города [Между местностями Пластик и Сухой Американ. (Прим, автора).] высадились красные и торопливо двинулись, прикрытые морским туманом, по берегу моря к Охотску.
    Начальник красного экспедиционного отряда Вострецов, не доходя несколько верст до города, с небольшой группой бойцов прямо направился к городу и тихо занял штаб гарнизона.
    Остальные войска начали охватывать со всех сторон Охотск.
    Пепеляевцы приняли красных за яныгинцев, и завязался бой, но было уже поздно: белые не могли занять позиции, засели в домах, отстреливались из-за углов.
    Вострецов послал к обороняющимся захваченного в штабе гарнизона офицера-пепеляевца с сообщением, что прибыла крупная часть регулярной Красной Армии, и предложил белым сдаться в плен.
    Вскоре после этого перестрелка прекратилась, и весь охотский гарнизон сдался в плен, кроме генерала Ракитина, который застрелился.
    В результате стычки с обеих сторон оказалось тридцать человек убитыми и ранеными.
    Вострецов поинтересовался мнением пленных: сдастся ли добровольно в плен Пепеляев? Общее мнение было — сдастся. Все же охотчане предложили Вострецову взять с собой в Аян письмо от них и одного офицера — полковника Варгасова, лично известного Пепеляеву, дабы вернее избежать ненужных кровавых столкновений, какие имели место в Охотске. Вострецов со всем этим согласился.
    Через несколько дней пленных перевезли на пароход «Ставрополь». Около двенадцати часов дня загудел могучий гудок, и пароход, повернув в открытое море, направился во Владивосток.
    Второй пароход «Индигирка» с красным отрядом отправился в порт Аян. На берегу толпились смуглые камчадалы, приветливо махая шапками отъезжающим, только не пепеляевцам...
    Красный флаг яркой полоской врезался в синеву весеннего неба и, трепыхаясь над Охотском, кричал далеким тундрам к лесистым хребтам о новом повороте жизненного пути далекого севера.
                                       ЗАНЯТИЕ  КРАСНЫМИ  ПОРТА  АЯНА
    Незаметно как-то исчезли из Аянской бухты последние остатки потемневшего льда, и снова загуляли у ее берегов игривые волны... Кончилась весна. Наступало северное лето, о приходе которого возвестили наступившие белые летние ночи. Удивительно красивы эти ночи! Своим каким-то волшебным, бледно-дрожащим светом они причудливо преображают природу и неизъяснимо волнуют человека, погружая его в грезы о великих чарах севера...
    В одну из таких ночей, когда па землю лег предрассветный густой туман, гарнизон Аяна был разбужен тревожными, криками и топотом многих ног. Произошло это в ночь на 17 июня. Утомленные дневными работами, пепеляевцы мирно спали по домам и палаткам, не ожидая никакого нападения.
    Не успели опомниться, как оказались уже захваченными красным отрядом Вострецова, который, высадившись в шести-десяти верстах севернее Алдомской бухты, через три дня достиг Аяна, предварительно ликвидировав небольшой отряд Рязанского46 на реке Нячи.
    Одним из первых был захвачен в своем помещении сам Пепеляев. Разбуженный необычайными криками, он намеревался выскочить из своего дома па улицу, чтобы поднять в ружье комендантскую команду, но у дверей был задержан Вострецовым, который предложил ему сдаться в плен, причем Вострецов от имени соввласти объявил, что всем добровольно сдавшимся будет сохранена жизнь.
    Вместе с Вострецовым находился и полковник Варгасов, который указал на то, что весь охотский гарнизон уже сдался в плен и встретил к себе со стороны красных войск самое гуманное отношение. Немного подумав, Пепеляев сдался и предложил последовать его примеру всем находившимся в штабе подчиненным.
    Таким образом вместе с Пепелясвым в первый момент в Аяне было взято в плен семьдесят человек с пятью пулеметами. Главные же силы дружины, расположенные в селении Уйка, в семи верстах от Аяна, узнав о неожиданном нападении красных на Аян, быстро собрались и выступили на выручку Пепеляева. Дойдя беспрепятственно до речки Аянки, они выслали разведку по берегу бухты.
    Пепеляев написал приказание о прекращении наступлении на Аян и предложил своим подчиненным сдаться в плен Красной Армии.
    Получив известие от Пепеляева, командиры прекратили наступление и в сввою очередь предложили дружинникам добровольно сдаться в плен, по примеру своего командующего.
    Кроме двух-трех десятков людей, во главе с полковником Андерсом [Эта отколовшаяся кучка решила пробраться в Приморье и за границу, но в пути была уничтожена самим населением, а Андерс и несколько человек с ним были захвачены и переданы советским властям. (Прим. автора)], не поверивших в гуманное обращение советских войск и удалившихся в тайгу, вся остальная дружина сложила оружие.
    Мерно покачиваясь па волнах и посылая в небо клубы черного дыма, спешила «Индигирка» во Владивосток с плененной «сибирской добровольческой дружиной». Светило яркое летнее солнышко, грелся и нежился в его ласковых лучах зеленовато-изумрудный покров Охотского моря. Снова бродили по его широкому простору медленные гладкие волны, и в своем могуче-однообразном движении уносились к скалистым берегам ныне действительно свободной Якутии.
                                       ПРИГОВОР  ПРОЛЕТАРСКОГО  СУДА
    Вот и Владивосток.
    Ласкается море о гранитные берега бухты Золотого рога. Рокочет свою известную песенку бьющаяся о берег волна.
    Большие толпы парода встречают пароходы, прибывающие с далекого севера. И не ласковы толпы к пепеляевцам, которые длинной вереницей спускаются по трапу с пароходов на берег. Летят и рвутся над «ними, как шрапнель, ядовитые словечки, шутки, от которых морщатся белые вояки...
    Выглядит Владивосток каким-то умытым, посвежевшим и не напоминает уже больше нечистоплотной кокотки, с противным запахом духов и пота, каким он выглядывал со время разгула белогвардейщины, усиленно «культпвировавшей» проституцию.
    Примечают пепеляевцы все вокруг и наматывают себе па ус... Дальше — не близкий путь от Владивостока до Читы.
    И здесь, в дороге, они тоже успели подметить, что всюду идет энергичная планомерная работа по восстановлению разрушенного хозяйства страны.
    А кругом расстилались засеянные крестьянские поля. Встречались толпы довольных, опрятно одетых крестьян. Бросалось в глаза большое наличие кооперативов.
    Но особенно их поражала как военных Красная Армия своим видом, своей дисциплиной, построенной па сознательном служении интересам трудового народа.
    Да, примечали все это пепеляевцы и дивились на все, как прозревшие слепцы. Где же страшное «большевистское засилье», «всепожирающее варварство совдепов?»
    — Брехали за границей о России! Верное слово, брехали, сволочи! — неслось из солдатских рядов.
    И невольно всплывали в памяти пепеляевцев картинки недавно пережитого: на пустынном морском берегу столпились пленные, растерянные, придавленные случившимся.
    Здоровенный вихрастый красноармеец, досадливо хлопая заскорузлой рукой по ружейному ремню, цедил сквозь зубы:
    — «Русские»... Мы, дескать, тоже «русские люди!» Русские все давно дома работают, а вас эвона куды занесло — насилу добрались!..
    За долго до суда было напечатано в прессе обращение Пепеляева к зарубежной белогвардейщине.
    Пепеляев писал:
    «Из плена, но все же с родины пишу я вам беженцы, бывшие мои соратники, офицеры и солдаты. Я решил опубликовать это мое обращение, дабы откровенно высказанные здесь мои мысли дошли бы до русских людей, живущих вне России.
    С начала сибирского движения боролся я с властью коммунистов. Имел одну цель – спасение родины, не допустить до развала и гибели народное хозяйство, считая, как и большинство интеллигенции, коммунистическую власть способной только разрушать со страшной жестокостью все основы государственности. То же чувство бесконечной любви к народу и родине двигало мною, когда я по зову представителей Якутском области с горстью самоотверженных людей и бескорыстных бойцов пошел в далекую и суровую Якутию, чтобы оттуда протянуть руку народу, который, как казалось нам, гибнет под властью коммунистов.
    Потеряв половину своих бойцов, мы принуждены были вернуться на побережье. В порту Аян без сопротивления мы добровольно сдались отряду регулярной Красной Армии.
    Сдаваясь, я полагал, что сейчас же начнутся расправы, что никто не справится о причинах, побудивших нас бросить семьи и труд и идти на страшные лишении сурового похода; я ждал насмешек победителей.
    Оказалось не так. Никакой вражды не только со стороны комсостава, но и простых красноармейцев мы не встречали. С удивлением и великой радостью замечал я, что улеглась злоба, утихла вражда, что русские люди снова становятся братьями. И вот мы, дружинники, в плену и не знаем участи, нас ожидающей, но независимо от участи своей мне хочется обратиться к вам, братья офицеры и солдаты, беженцы, которые, может быть, так же, как и мы в прошлом году, мучаетесь душой о России, не зная, что творится на родине.
    То, что я вижу вокруг, о чем слышу и читаю, убеждает меня, что незачем спасать Россию. Она спасена. Из кошмарных лет гражданской борьбы выковалась действительно новая, свободная Россия.
    Соввласть стала твердо па путь возрождения страны во всех отношениях. Народ отдыхает от бывшей кровавой борьбы за власть. Всюду идет самая энергичная планомерная работа. Восстанавливается торговля, открыты лавки, ярмарки, выставки.
    Поднимается благосостояние крестьянского хозяйства. Крестьяне платят только госналог, незначительные проценты, остальными продуктами своего труда  могут распоряжаться по-своему.
    Широко работает кооперация. Восстанавливается промышленность, техника, колоссальное внимание обращено на армию. Создается боевая мощь России, и Россия, как никогда, приобретает вес и значение в международном отношении.
    Я думаю теперь: да, это та Россия, о которой мечтали мы в своих бесконечных суровых походах. Я глубоко убежден, что всякая борьба с соввластью теперь будет борьбой с Россией.
    Я обращаюсь не к тем, кто мечтает о старой России, России помещиков. мечтает о возвращении своих поместий и привилегий, я обращаюсь не к тем, кто из Гражданской войны извлекает себе выгоду — я обращаюсь лишь к тем, кто, как и мы, мечтал и искал свободной России. Таким людям нечего мучиться за границей — они смело могут ехать и спокойно работать средь родного народа. Да, не подумает кто, что пишу я это под страхом. Я старый солдат, не раз смотревший в лицо смерти в бесчисленных боях гражданской и гражданской войны, и не мне бояться ответственности. Цель же моего обращения — это предупредить искренне любящих народ свой и родину людей, дабы не очутились они в том трагическом положении, в каком очутились мы».
    (Газета «Путь» от 31 июля 1923 г., гор. Хабаровск, газета «Новости жизни».).
    Дело бывшего генерала Пепеляева слушалось в г. Чите в 1924 году в январе, революционным трибуналом 5-й Краснознаменной армии, под председательством товарища Беркутова. Суду было предано семьдесят восемь человек — комсостав; сто шестьдесят два человека офицеров и солдат было предназначено в адмссылку и около двухсот человек солдат освобождено; пятьсот якутов было отправлено в распоряжение якутского правительства.
    На этот процесс были вызваны в качестве свидетелей Байкалов и я.
    Мое показание было заслушано с захватывающим интересом. Тысячная аудитория замерла.
    После моих показаний подсудимый Пепеляев просит разрешения сделать заявление и говорит:
    «Мы, все подсудимые, знаем о необычайной доблести красного отряда гражданина Строда и выражаем ему как военные люди искреннее восхищение.
    Прошу это мое заявление не посчитать за попытку облегчить нашу участь».
    (Газета «Дальневосточный путь» от 22 января 1924 года гор. Чита).
    Дело бывшего генерала Пепеляева разбиралось судом около двадцати дней. Незадолго до вынесения приговора пепеляевцы писали:
    «Из зала суда, в тот день, когда должно закончиться судебное следствие по нашему делу и сторонам — обвинению и защите — остается подвести только конечные итоги, мы все, бывшие чины «сибирской добровольческой дружины», возглавляемые А. Н. Пепеляевым, начиная с него самого и кончая попавшими па скамью подсудимых рядовыми ее бойцами, хотим сказать свое последнее слово тем, кто еще до сих пор по доброй воле остается за пределами Советской России, в стане загнанной туда контрреволюции.
    Мы все были упорными и последовательными врагами соввласти и боролись с нею до последней возможности. В этой борьбе мы прошли необъятные пространства Сибири, от берегов Волги и Камы до берегов Тихого океана и непроходимой тайги далекой и холодной Якутии.
    Мы, пепеляевцы, вели эту борьбу, руководствуясь нашей горячей любовью к родине, России, желанием помочь русскому народу стать великим и сильным, свободным народом и изгнать тех, кого мы считали разрушителями России и насильниками над свободной волей народа. Но мы жестоко ошиблись в оценке того, что совершилось в России.
    Оторванные в свое время от народа, выросшие и воспитывавшиеся в неподвижном болоте мещанской среды дореволюционного безвременья, сбитые с правильного пути искусственно подогретым шовинизмом германской войны, мы испугались разрушительных волн революции, не поняли значения ее очищающей грозы и бури, которая ломала вековые устои народного рабства, и разрушение этих устоев приняли за насилие над своим народом, в страшных муках рождавшего свою революцию.
    И потому, уцепившись за жалкие обломки разметанного этой революцией старого строя, старались склеить из них новую государственную храмину нашего обывательского демократизма, бессильные отрешиться от тех привычек и предрассудков, которые были вложены в нас воспитанием и окружавшей нас средой, мы схватились за оружие, направили его против соввласти и сделались слепыми орудиями и игрушкой в руках тех, кто на разрухе нашей родины, на кровавом пожаре братоубийственной гражданской войны старался построить свое собственное благополучие.
    Питаемые вздорными слухами о соввласти и систематической ложью продажной зарубежной печати, мы упорно держали в своих руках это орудие до тех пор, пока последний удар Красной Армии не выбил его у нас из рук и не заставил нас вернуться в Россию в качестве пленников соввласти.
    И только здесь, в Советской России, только тогда, когда мы начали невольно присматриваться к ней и тем людям, которые ею управляют сейчас, мы поняли, как жестоко мы ошиблись, как велико было наше заблуждение и как велик грех всех тех, кто толкнул нас когда-то на неверный путь вооруженной борьбы с соввластью и в течение пяти лет держал нас во мраке непонимания происходящих событии.
    Мы обращаемся сейчас не к тем, кто вел, ведет или собирается вести гражданскую войну ради своей личной выгоды и наживы, и не к тем, кто мечтает о возврате к разбитому революцией старому.
    Им нет и не может быть места в Советской России.
    Мы обращаемся только к тем, кто, как и мы, хотел счастья своему народу, кто, как мы, искренне и глубоко любил свою родину и кто заблуждается до сих пор, как заблуждались и мы.
    И мы говорим им: вдумайтесь в это наше последнее обращение, вернитесь к Советской России, отдайте себя на ее суд, идите сюда работать и выковывать именно здесь, рука об руку с соввластью, то благополучие и счастье нашего парода, за которое мы так долго и так неумело боролись.
    Оторвавшись от Советской России, ничего не зная о ней, вы, быть может, готовитесь, так же, как это сделали и мы, к борьбе с бандами разрушителей, думая, что вашей борьбою с соввластью вы возродите Россию, и вы не замечаете, как не замечали и мы, что вы сами уже превратились в банды, а великая и сильная Россия уже возродилась без нашей помощи и даже вопреки нашей борьбе с нею создала свою могучую, организованную и непобедимую Красную Армию.
    Этой новой, возрожденной России мы все обязаны отдать наши маленькие силы, чтобы окончательно укрепить ее и дать, возможность скорее выйти на путь нового мирного политического строительства, хозяйственного и культурного развитии.
    Преступно мечтать о спасении России из-за границы, нужно придти к ней, уже возрожденной и спасенной без нас, и помочь тем, кто в условиях порожденной войной и революцией небывалой разрухи уже в течение шести лет неустанно работает внутри ее над возрождением.
    Вы знаете, что мы не коммунисты и не интернационалисты. Мы пока все те же обыватели и солдаты, любящие свою родину и горящие желанием служить своему народу. Но мы поняли теперь, что служить ему нужно не навязыванием своих демократических идей, которых он часто не понимает, а искренней и честной поддержкой той власти, которую он сам выковал в огне и вихре своей революции, которая в кошмарные годы революционного лихолетья сумела отстоять самостоятельность и независимость великой России, сковать ее в грозную силу, с которой уже не могут не считаться вчерашние вероломные победители, и вывести ее па путь нового, достойного се величия международного общения.
    Мы не знаем сейчас, что ждет нас всех через три-четыре дня, когда будет вынесен приговор судящего нас пролетарского суда.
    Возможно, что все мы доживаем наши последние дни, что ни один из нас не увидит дальнейших путей революции. Это не пугает нас, потому что мы все за последние годы привыкли смотреть смерти прямо в глаза.
    Мы верим только в то, что могучей, огнем революции спаянной Советской власти не нужны наши так долго и упорно заблуждавшиеся головы, не нужна наша кровь, не нужны лишние жертвы, потому что теперь ей не страшны и не опасны наши отряды или те банды, которые могли бы быть организованы нами.
    Но если мы останемся живы, наш единственный путь — это путь служения той власти, которая нас победила, доказала свою историческую правоту и сделала могучей и сильной нашу родину, которой мы так страстно хотели служить.
    И вот теперь мы, ждущие своего приговора, в этот последили час, когда это наше обращение к вам уже не может принести нам ни вреда, ни пользы, свободно выражая свою волю, призываем вас сделать то, что в свое время не сумели сделать мы.
    Идите в Россию и служите соввласти.
   Помогите ей укреплять хозяйственное благополучие и военную мощь новой рабоче-крестьянской России.
    Поставьте крест над безвозвратно погибшим, тяжелым п никому ненужным прошлым и работайте не покладая рук на благо новой России.
    Мы будем безмерно счастливы, если и нам суждено будет принять участие в этой работе.
    Если же суд решит иначе, пусть этот призыв будет нашим завещанием всем тем, кто заблуждается вместе с нами и до сих пор еще не прозрел.
    Пусть растет и крепнет новая, рабоче-крестьянская Россия, и да будет она великой и сильной!
    Мы шлем наш братский привет всем тем, кто хоть поздно сознает свои ошибки и придет к ней, чтобы отдать служению ей свои силы.
    Преступниками будут те, кто на радость врагам русского народа поднимет руки свои на Советскую Россию, ибо они поднимут их на новую свободную Россию.
    Следует 78 подписей.
    4 января 1924 года, гор. Чита.
    (Газета «Дальневосточный путь» и др.; харбинская газета «Новости жизни»).
    В последний день, до совещания суда и вынесения приговора, каждый подсудимый в своем последнем слове, признавая свою вину перед трудящимися и соввластью, раскаивался в своих преступлениях и просил о смягчении наказания.
    В своем последнем слове Пепеляев сказал:
    «Физическая смерть мне не страшна, мне тяжела смерть идейная.
    Я долго и упорно боролся против советской власти. Я глубоко верил, что борюсь за родину, за народ, а не иду против него.
    Теперь, к сожалению, слишком поздно. Сквозь тюремную решетку я увидел и понял, что я жестоко ошибался и что за нашей спиной и на нашей крови другие наживали деньги, а нас толкали в пропасть, куда и я докатился.
    Какой бы приговор мне ни был вынесен, я буду считать его вполне заслуженным.
    Если же советская власть оставит мне жизнь и в будущем доверит мне оружие, я даю слово, что так же упорно буду защищать советскую власть, как до сих пор я шел против нее».
    Приговором пролетарского суда 26 человек подсудимых, во главе с Пепеляевым, были приговорены к высшей мере социальной защиты — расстрелу.
    Остальные подсудимые — к лишению свободы на разные сроки.
    По ходатайству Дальревкома, защиты и просьбе самих приговоренных о помиловании, постановлением ВЦИК высшая мера социальной защиты была заменена всем десятью годами лишения свободы, с зачетом предварительного заключения.
    Так закончился этот последний поход «сибирской добровольческой дружины» против Октябрьской революции, против Советов.
    Трудящиеся массы и их Краснея Армия под руководством Коммунистической партии покончили с последними остатками белогвардейцев, устремившихся в 1922 году в слепом отчаянии своем на территорию далеко заброшенной Якутии.
    В 1923 году в якутской тайге завершилась последняя вспышка гражданской войны в Сибири.


                                                                  ПРИЛОЖЕНИЕ
                                                                    ПРИМЕЧАНИЯ
    1 Речь идет о контрреволюционном антисоветском движении якутских тойонов и белогвардейцев, навязавших трудящимся Якутии в 1921 — 22 гг., при поддержке Приморского белогвардейскою правительства и иностранных интервентов на Дальнем Востоке гражданскую войну. Сигналом к выступлению послужило бегство в конце августа 1921 г. из Якутска белых офицеров (Толстоухова, Коробейникова, Земфирова, Шипкова и др.), захвативших в сентябре на р. Мае пароходы «Соболь» и «Киренск» (стр. 3).
    2 Поселок Нелькан расположен в 800 км к юго-востоку от Якутска, на том месте, где кончается судоходная часть реки Май. Еще с дореволюционных времен поселок являлся перевалочной базой для грузов, поступающих в Якутию со стороны Охотского моря. От порта Аян, на берегу Охотского моря, до Нелькана существовала вьючная тропа через хребет Джугджур. Переброска грузов осуществлялась кочующими в этом районе тунгусами-оленеводами. Но это был малогабаритный, обременительный для местного населения транспорт. По решению Сибирского ревкома осенью 1920 г. было начато строительство дороги для гужевого транспорта от Нелькана до бухты Эйкан (вблизи Аяна), протяжением 240 верст (стр. 3).
    3 Юсуп Галибаров, житель села Петропавловска, крупный кулак-спекулянт, торговец пушниной, на живший себе огромное состояние путем шулерских махинаций и спаиваний спиртом тунгусов и якутов Алдано-Майской тайги (стр. 3).
    4 П. А. Куликовский, правый эсер, бывший политссыльный, в прошлом видный деятель Сибирской областнической контрреволюции. В 1921 г. был начальником строительства дороги Нелькан — Эйкан (стр. 3).
    5 На этом совещании, кроме белогвардейцев и Куликовского, приняли участие такие видные контрреволюционеры, как представитель «Холбоса» и ярый националист П. Яковлев со своими сподручными, купцы: Филиппов, Прокопьев, Галибаров, Борисов и др. (стр. 3).
    6 Волостями в то время назывались улусы, соответствующие нынешним районам. Белобандитами были захвачены большинство волостей Якутского и Вилюйского уездов (округов), а также все важные центры Верхоянского и Колымского уездов (округов) (стр. 3).
    7 Это были представители богатых тойонов и буржуазно-националистической интеллигенции, временно занятых белобандитами волостей. Никто из них не избирался народом, следовательно, не представлял интересы трудящихся. Это не помешало, однако, им объявить свое контрреволюционное сборище «Учредительным съездом Якутской области» (стр. 4).
    8 Председателем Временного Якутского областного народного Управления (ВЯОНУ) стал кадет Ефимов Г. С, заместителем председателя — дюпсинский тойон Афанасьев И. Ф., членами — буржуазные интеллигенты: Новгородов А. А. (Ботурусский улус), Говоров А. И. (Борогонский. улус), Азаров М. Д. (Намский улус), Сивцев М. М. (Таттинский улус). В состав ВЯОНУ вошел также главарь белогвардейцев Охотского побережья правый эсер Сснтяпов А. С. Другой белогвардеец корнет Коробейников В. был назначен съездом па пост «главнокомандующего народной армией» (стр. 4).
    9 Это был 2-й Северный отряд имени дедушки Каландарашвили, командиром которого 18 марта 1922 г. был назначен т. Строд. Кроме того прибыла 33-я отдельная рота 80-го дивизиона войск ГПУ Сибири под командой т. Мизина. Из этой роты в районе г. Олекминска отделился взвод т. Пястолова и выехал на борьбу с белобандитами в бассейн р. Вилюй (стр. 4).
    10 Подразумеваются 226 Петроградский и 230 имени Облисполкома западного фронта полки (стр. 4).
    11 Попов С. П. — буржуазный националист, один из  организаторов белобандитского движения, направленный во Владивосток к белогвардейцам и японским интервентам за военной помощью. Вместе с купцом Г. Никифоровым посетил Японию и Харбин (Маньчжурия), где они помогли П. Куликовскому уговорить ген. Пепеляева на якутскую авантюру (стр. 5).
    12 Ленский округ выделился из состава Олекминского округа летом 1922 года, по новому административному делению Якутской АССР (стр. 5).
    13 Хунхузами назывались вооруженные банды разбойников, орудовавшие в северо-восточном Китае (стр. 8).
    14 Областничество — реакционное движение сибирской буржуазной интеллигенции, видевшее будущее Сибири в отделении ее от России. После февральской революции 1917 г. на своем общесибирском съезде областники объявили Сибирь автономной и создали «правительство» под названием Сибирская областная дума, разогнанная в феврале 1918 г. Томским Совдепом. (Между прочим на Томском съезде областников присутствовали делегаты от якутских буржуазных партий и земства М. Н. Тимофеев-Терешкин, М. В. Сабунаев, З. А. Яковлев и др.). После Октябрьской революции флагом областничества воспользовалась контрреволюция для борьбы с Советской властью. Областническое движение не получило никакой поддержки со стороны трудящихся Сибири и перестало существовать в связи с разгромом колчаковщины и изгнанием интервентов (стр. 8).
    15 Чжан Цзо-лин, милитарист, контрреволюционный диктатор 3-х провинций Северо-Восточного Китая (стр. 9).
    16 Никифоров Г. |В., по прозвищу «Манньыаттаах уола», крупный купец-белоэмигрант, связанный с японскими фирмами (стр. 11).
    17 Дитерихс, генерал-монархист, военный министр Приморского белогвардейского правительства, называвший себя «предводителем Земской Приморской Рати». С августа 1922 г. Дитерихс — глава Приморского правительства во Владивостоке, ставленник японских империалистов (стр. 12).
    18 Есаул Бочкарев, сподвижник атаманов Семенова и Калмыкова, отличившийся своей свирепостью в борьбе с дальневосточными партизанами. 2 октября 1921 г. Бочкарев с вооруженной бандой в 400 человек высадился с пароходов «Свирь» и «Кишенев» в районе г. Охотска. Бочкаревцы были посланы из Владивостока меркуловцами по указанию японских интервентов, желавших распространить власть своего марионетки на северо-восточное побережье России. Объединившись с местными белогвардейскими бандами, бочкаревцы разгромили Советскую власть и установили военно-грабительскую диктатуру на всем побережье Охотского моря и на северо-востоке Якутии (стр. 15). Описываемая здесь Аллах-Юньская трагедия произошла при следующих обстоятельствах. В начале 1921 г. по договору РСФСР с Дальне-Восточной республикой (ДВР) Охотский район отошел от ведения ДВР к России и был передан под административное подчинение Якутской губернии. Бывший управляющий районом эсер А. С. Сентяпов не подчинился приказу своего правительства о передаче власти представителю Якутской губернии, т. е. местному Совету рабочих депутатов и объединившись с белой бандой И. Яныгина, повел борьбу с Советской властью на всем побережье Охотского моря. В течение 1921 г. на помощь охотским товарищам из г. Якутска прибыли 2 красных экспедотряда. По прибытии 1-го из них в конце мая месяца был создан Охотский ревком, объединивший под руководством райкома РКП(б) вокруг себя все советские силы побережья на борьбу с сентяповщиной. Второй экспедотряд, не дойдя до г. Охотска всего лишь 5 км, в начале октября повернул обратно в Якутск по приказу своего командира-предателя Пыжьянова. Оставленные на произвол судьбы защитники красного Охотска еще 2 месяца героически сопротивлялись вооруженному до зубов объединенному белобандитскому отряду Бочкарева (см. примечание 18), Сентяпова и Яныгина. В начале декабря охотчане приняли отчаянное решение — прорваться в Якутск. На этом пути их постигла страшная трагедия: все они числом 120 чел. погибли от руки озверелых белобандитов, голода и холода. На станции Аллах-Юньская бандой И. Яныгина было замучено 40 чел., а на станции Атырджах (в 30 верстах, не доезжая Охотского перевоза на берегу р. Алдан) бандой его брата Н. Яныгина была добита последняя партия охотчан в 23 человека (стр. 18).
    20 Дугановская банда прибыла в начале 1922 г. из Прибайкалья через Бодайбо. Сначала она шла по Лене. Из с. Мачи банда перебралась на р. Чару, затем по тайге в верховья р. Амги. Спустившись вниз по Амге дугановцы в конце мая присоединились к Коробейникову в с. Чурапча. Весь путь дугановцев был отмечен грабежами, насилием и неслыханными издевательствами над мирным населением. Перед уходом из Чурапчи они учинили зверскую расправу над 17-ю пленными активистами Советской власти, получившую название «чурапчинской колотушки» (стр. 25).
    21 Под якутской экспедицией подразумевается авантюра, ген. Пепеляева.
    Главными кредиторами пепеляевщины явились иностранные фирмы. Американская фирма «Олаф Свенсон и К°» отпустила кредиты в общей сложности на 110 тысяч рублен в золотом курсе, японская «Арай-Гуми» — 25 тыс. рублей, Британская дальневосточная торговая компания — 20 тыс. руб. Кроме того эту авантюру наперебой снабжали в кредит продуктами, обмундированием и военным снаряжением представители торговых фирм, находившиеся на Охотском побережье («Гудзон-бей», «Кито-марс», «Братья Холмс», «Севен-Туи», «Нихон.Моохи» и ряд других). Все эти хищники брали у пепеляевцев обещание вернуть полученные займы в будущем за счет награбленной пушнины, золота и других ценностей Якутии (стр. 30).
    22 Пароходы «Батарея» и «Защитник» в распоряжение Пепеляева были предоставлены известным белогвардейцем, «командующим Сибирской флотилией» контр-адмиралом Старк (стр. 32).
    23 Пепеляевцы выехали из Владивостока 30 августа и прибыли в Аянскую бухту 6 сентября 1922 г. (стр. 33).
    24 «Аркадия» — литературное выражение, обозначающее место, где рождаются легенды, предания и мифологические сказания. Происходит от названия греческой области Аркадия, родины многих мифологических героев древних греков (стр. 37).
    25 На должность управляющего Якутской областью эсер Куликовский был назначен приморским правителем ген. Дитерихсом. Это назначение было подтверждено Аянским совещанием генерала Пепеляева с представителями якутских тойонов и буржуазии 7 сентября 1922 года. На Аянском совещании генерал Пепеляев был назначен командующим всеми вооруженными бандами Якутской области, а Куликовский гражданским управляющим областью. Вся полнота власти фактически принадлежала Пепеляеву. Для обмана народных масс на Аянском совещании он добился создания при Куликовском т. н. «Совета народной обороны», т. е. нового тойонско-белогвардейского правительства, которое должно было заменить собою, потерявшее всякий авторитет, «Временное якутское областное народное управление» («ВЯОНУ»).
    В «Совет народной обороны» вошли купцы И. Волков, Ю Галибаров, Д. Борисов, П. Филиппов, буржуазные интеллигенты В. Попов, А. Новгородов (бывший член «ВЯОНУ»), В. Н. Борисов, В. Д. Борисов и другие (стр. 37).
    26 Рязанский Афанасий Петрович, крупный тойон, бывший голова Амгинского улуса, участник чурапчинского съезда буржуазных националистов, отступил вместе с «ВЯОНУ» летом 1922 года в город Охотск вместе со своим сыном Асклифеодотом (см. примечание 41) Рязанский вел непримиримую борьбу с Советской властью (стр. 42).
    27 Лесников — офицер-белогвардеец, бывший купец, бочкаревский комендант г. Охотска (стр. 42).
    28 Бочкаревцы заняли город Охотск в октябре 1921 года. Красный гарнизон, защищавший город, вместе с Ревтройкой, отступил к золотым приискам, расположенным недалеко от города Охотска. Оттуда в декабре 1921 года начался трагический поход охотчан в сторону Якутска (см. примечание 19) (стр. 43).
    28 Алексеев Н. И. — якут второго Чакырского наслега 1-го Амгинского улуса, по прозвищу «Уүттүүр уола», командовал одним из самых свирепых белобандитских отрядов Коробсйникова, действовавшего в Якутском и Олекминском округах; активный пепеляевец, скрывшийся после авантюры с шайкой грабителей в Оймяконском и Момском улусах на р. Индигирке (стр. 47).
    30 Филатов П. — нельканский купец; Борисов Д. Т. — купец из Бологурского наслега Амгинского улуса. Оба — члены «Совета народной обороны», приближенные П. Куликовского. Как и Ю. Галибаров они обирали пушнину у тунгусов Нелькано-Майской тайги, враждовали между собой на почве конкуренции (стр. 48).
    31 Перечисленные клиенты имели свои отдельные договора с фирмой «Олаф Свенсон и К°» на доставку ей якутской пушнины взамен получаемых от нее товаров и продуктов (стр. 49).
    32 Село Булгино расположено рядом с г. Охотском за речкой Кухтуй (стр. 51).
    33 Сентяпов официально числился уполномоченным правительства Дальневосточной буферной республики в Охотском районе (см. примечание 19) (стр. 52).
    34 Борисов В. Н. — буржуазный интеллигент-националист из Багарахского наслега Западно-Кангаласского улуса, член пепеляевского «Совета народной обороны». Участник антисоветского мятежа 1921—22 гг., отступивший с Коробсйниковым на восток и примкнувший к пепеляевской банде (стр. 67).
    35 Конные отряды красных выдвигались на восток советским командованием также веерообразно. В декабре — январе из Чурапчи и Амги выставлялись заставы в Баяге, Чичимахе, Олбе, Черкехе, Арылахе (на р. Татте), Мырыле, Мындагае, Сулгаче, Арылахе (Соморсун), Абаге, Ючкчей Муране и Арысыте (усадьбе Борисова). Под бывшими повстанцами-якутами подразумевается экспедотряд Якнаррсвдота (см. примечание 38), ставший с 11 января заставой в местности Маралах в 60 верстах от с. Амги вверх по реке (стр. 79). В доме деревенского кулака П. Корякина, где помещался штаб гарнизона и пулеметный взвод, нынче находится районное отделение госбанка (стр. 79).
    Как стало известно позднее, начальник Амгинского гарнизона Суторихин и начальник частями Аянского направления Баринов, застигнутые врасплох растерялись и в панике бежали из слободы Амги. Оставшиеся без командиров красноармейцы, собрались у церковной ограды, где командование над ними принял военком Ф. Ляжнин. Оказав более чем 2-х часовое сопротивление пепеляевцам, гарнизон покинул село и организованно отступил в Якутск (стр. 80).
    38 Речь идет о Якутском народно-революционном добровольческом отряде (Якнарревдот), созданном в г. Якутске для борьбы с пепелиевщиной. В Якнарревдот принимались бывшие участники антисоветского мятежа 1921-22 гг., сдавшиеся на милость Советской власти и получившие амнистию. Среди бойцов и особенно комсостава Якнарревдота были недавние отъявленные враги Советской власти, на измену которых и рассчитывал ген. Пепеляев (стр. 82).
    39 Борисов В. Д., сын купца Дмитрия Борисова, студент 3-го курса Владивостокского университета. Выехав с пепеляевцами в Аян. избран членом «Совета народной обороны». Во время похода пепеляевской банды в Якутию работал в штабе «Сибдружины» для связи с местным населением (стр. 82).
    40 В с. Чурапча располагалась группа войск восточного боевого участка по главе с т. Курашовым Е. И. В нее входили Охотский экспедотряд Т. Лепягова, отозванный из Аллах-Юня, конный эскадрон т. Моторина, отряды т. Забруцкого и Озоль, отряд ботурусских партизан Н. Кривошапкина и др., общей численностью до 600 человек (стр. 100).
    41 Стродовцы остановились в юрте якута Карманова Александра Николаевича. Остальная часть батальона расположилась в двух соседних юртах, принадлежавших якутам Иванову Антону и Аммосову Ивану (Казак уола). После первого боя с пепеляевцами весь отряд был стянут к усадьбе Карманова, где он выдержал знаменитую «Ледяную осаду», длившуюся 18 суток (стр. 102).
    42 Семья А. Н. Карманова перекочевала из Сасыл-сысы в с. Абагу. В благодарность за гостеприимство и помощь Строд подарил Александру Карманову коня, на котором ездил сам. Старший сын Карманова — Иван сейчас работает председателем Абагинского сельсовета Амгинского района. Его брат Дмитрий, по прозвищу Строд, в то время малютка, которого мать таскала на руках, табунщик колхоза им. Сталина того же наслега, участник Великой Отечественной войны, умер в 1958 году (стр. 114).
    43 Кропачев М. Г., политработник, участник гражданской войны в Якутии. Прибыл с 226 Петроградским полком, В январе 1923 г. стал военкомом Петропавловского гарнизона (вместо погибшего Рахманова). Ныне пенсионер, проживает в Омской области (стр. 116).
    44 Из Баяги Ракитин перебрался, обойдя Чурапчу с севера, в Алагарский наслег и расположил свой штаб в усадьбе крупного тойона Михаила Шеломова (стр. 150).
    45 Это был русский рабочий, которому пепеляевцы поручили отремонтировать мотор единственного американского катера, имевшегося в Охотске. Узнав, что катер предназначен для связи с генералом Пспеляевым, находившимся тогда в порту Аяне, Бозов решил уничтожить его, устроив взрыв мотора при опробовании (стр. 186).
    О подвиге Бозова, вступившего в неравную борьбу с белогвардейцами и интервентами, показавшего при этом стойкость и преданность пролетарской революции, до нас сохранился единственный документ, который приводится ниже.
                                  «Приказ по гарнизону Охотского военного района,
                                               г. Охотск № 135. 30 мая 1927 года.
                                          Дежурный по гарнизону поручик Угрюмов.
                                                                            § 1
    Единственный в гор. Охотске катер, способный совершить рейс вдоль берега моря около 500 верст принадлежит фирме Д. А. Холмс. В связи с происходящими в г. Охотске событиями и во имя скорейшего достижения общественного спокойствия и благополучия, я считал и считаю необходимым установление связи с Ком. Сиб. Добр. Друж., ген. лейтен. Пспеляевым в наикратчайший срок, для каковой цели вынужден использовать катер фирмы Д. Л. Холмс, хотя бы в форме временной реквизиции такового.
    Катер этот перед выходом в море требовал капитального ремонта, каковой и должен был быть произведен фирмой Д. Л. Холмс, согласно достигнутого между нами соглашения. По окончании ремонта кузова катера, какой-то злоумышленник, узнав ближайшее назначение такового и желая затормозить дело связи, пытался столкнуть кузов в воду.
    А при ремонте машины катера, очевидно, также со злым умыслом было устроено, так, что при пробном спуске машины произошел легкий взрыв и поломка некоторых частей ее, чем машина приводилась в полную негодность. Получив сведения об участии в этих злых делах мастера, чинившего эту машину Бозова, я вызвал последнего к себе для объяснений. Бозов вместо ответа на мои законные и довольно мирные вопросы начал наносить мне, генералу русской армии, оскорбления.
    Оставление, хотя бы временное, без наказания таких поступков как поступок Бозова могло бы повлечь за собой анархию в управляемом мною районе и, кроме того, легло бы на меня, как на генерала русской армии, позором.
    В силу всего вышеуказанного, дабы пресечь в будущем подобные поступки, я вынужден был убить на месте Бозова, что я и сделал 2-мя выстрелами из револьвера, как шпиона и предателя в деле спасения родины.
    Начальник гарнизона Ох.-го военного района генерал-майор Ракитин». (Из архивн. дела Реввоентрибунала 19 приморского стрелкового корпуса о пепелневщине, том 7-ой, л. д. 270). Опубликован в кн. Потапова С. «Герои гражданской войны в Якутии», Якутск, 1931, л. 76, 77 (стр. 221).
    46 Рязанский А. А., (сын Рязанского А. П. см. примечание 26), непримиримый враг Советской власти. Был начальником якутской милиции при Областном совете (1918 г.) и колчаковщины (1919 г.). Один из организаторов контрреволюционного движения 1921-22 гг. После разгрома мятежей отступил со своей бандой через Нелькан в п. Чумикан, где скрывался до прибытия ген. Пепеляена. В войсках последнего командовал сотней т. н. Ленского добровольческого отряда. После поражения пепеляевцев под Амгой Рязанский снова отступил с частью своего отряда к Охотскому побережью. При ликвидации его банды отрядом Вострецова, Рязанскому удалось избежать ареста и скрыться за границу (стр. 189).

                                         ХРОНИКА ВАЖНЕЙШИХ СОБЫТИЙ
                                   В ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И. Я. СТРОДА
                                  В ПЕРИОДЫ ПРЕБЫВАНИЯ ЕГО В ЯКУТИИ
    6 ноября 1918 г. — Арест Строда в олекминской тайге белогвардейским отрядом И. Захаренко.
    10 ноября 1918 г. — 17 декабря 1919 г. — Строд в олекминской тюрьме.
    17 декабря 1919 г. — Участие И. Строда в антиколчаковском перевороте в г. Олекминске. Он назначен командиром Олекминского добровольного красноармейского отряда.
    Конец декабря 1919 г. — начало января 1920 г. — Небольшой красноармейский отряд Строда выполняет задание Якутского ревштаба по установлению Советской власти в Сунтарском улусе Вилюйского округа.
    Февраль 1920 г. — Отряд И. Я. Строда сопровождает из Олекминска в якутскую тюрьму арестованных главарей контрреволюции.
    Март 1920 г. — Выезд И. Строда из Якутии в Восточную Сибирь для участия в борьбе против белогвардейцев и интервентов.
    2-3 марта 1922 г. — Прибытие в г. Якутск головного эшелона 2-го Северного отряда под начальством И. Строда.
    6-10 марта — Отряд Строда выезжает из г. Якутска к месту трагической гибели П. А. Каландарашвили и далее в села Техтюр и Покровск для встречи следующих эшелонов 2-го Северного отряда.
    18 марта — Строд назначается командиром 2-го Северного отряда вместо погибшего М. П. Асатиани.
    Середина марта — Хаптагайский бой: занятие конным отрядом каландарашвилевцев под командой И. Строда усадьбы кулака С. Егорова.
    26-27 марта — Бой за овладение заимкой Эверстова: каландарашвилевцы под командой Строда заняли заимку и изгнали белобандитов из Тулагино-Кильдемской долины.
    28 апреля — 18 мая — Отряд т. Строда участвует в амгинской операции по освобождению осажденного в с. Амге отряда т. Котруса.
    Конец мая — начало июня — Одна часть 2-го Северного отряда имени дедушки Каландарашвили под командой Строда оставляется на правом берегу р. Лены для охраны с. Павловска, а другая, на левом берегу принимает участие в Кильдемском и Техтюрском боях, в результате которых было прорвано белобандитское кольцо окружения г. Якутска.
    Июнь—июль — Разгром основных сил мятежников в Якутском округе.
    1 июля — Выезд из г. Якутска сводного экспедотряда под командой И. Строда в Вилюйский округ.
    8 июля — Освобождение отрядом И. Строда осажденного г. Вилюйска.
    Во второй половине августа — Ликвидация стродовцами банды П. Павлова в Сунтарском и Хочинском улусах. Окончание гражданской войны в Вилюйском округе.
    Сентябрь — октябрь — Выезд красноармейских отрядов в связи с окончанием гражданской войны в Якутии. Прибытие в г. Олекминск и демобилизация отряда т. Строда. Часть красноармейцев добровольно осталась работать в ЯАССР. Строд отзывается штабом комвойск ЯАССР в г. Якутск для участия в борьбе с авантюрой генерала Пепеляева.
    Октябрь — декабрь — Якутское облбюро РКП(б), Ревком и СНК ЯАССР мобилизуют трудящихся и материальные ресурсы республики на борьбу с пепеляевщиной.
    12 декабря — Экспедотряд бывших каландарашвилевцев во главе с т. Стродом выехал из г. Якутска навстречу Пепеляеву для вручения ему декларации и обращения Ревкома, СНК и военного командования ЯАССР.
    24 декабря — Экспедотряд т. Строда, следуя навстречу пепеляевцам, выехал из Амги в сторону Усть-Мили.
    12 января 1923 г. — Экспедотряд т. Строда, выполнив поручение, вернулся из Усть-Мили в Амгу.
    29 января — Каландарашвилевцы во главе со Стродом, в количестве 87 человек, выступают из Амги в Петропавловск на замену гарнизона под командой комбата Дмитриева, переводимого в с. Амгу.
    2 февраля — Пепеляевский авангард, состоявший из офицерского батальона полковника Рейнгарда, обойдя Петропавловск с запада (через Усть-Миль) неожиданным ночным нападением захватил с. Амгу. Амгинский гарнизон отступил в г. Якутск. Отряды тт. Дмитриева и Строда в с. Петропавловское остались в глубоком тылу противника.
    13 февраля — 3 марта — Героическая оборона «Сасыл-сысы». Сводный Петропавловский отряд под командой И. Строда выдерживает 18-ти дневную осаду отборных пепеляевскнх сил, тем самым, срывает все планы пепеляевцев и помогает советскому командованию подтянуть резервы для их разгрома.
    21 февраля — Поражение генерала Ракитина в бою за с. Тюнгюлю. Выступление из г. Якутска в Амгу сводного экспедотряда К. Байкалова в составе батальона ЧОН, дивизиона войск ГПУ и артвзвода.
    23 февраля — Из Чурапчи на выручку стродовцев выступила маневренная группа Е. Курашова.
    2 марта — Экспедотряд К. Байкалова штурмом овладел Амгою. Чурапчинский отряд Е. Курашова нанес поражение главным силам Пенеляева в местности Билистях.
    3 марта — Отряды тт. Мизина и Курашова сняли осаду «Сасыл-сысы» и освободили  стродовцев. Пепеляев с остатками своих войск бежал и направлении с. Петропавловска, а полковник Андерс в сторону Усть-Мили.
    4 марта  — Сгродовцы прибыли в с. Амгу.
    7 марта — Командующий войсками ЯАССР К. К. Байкалов выехал из Амги в Якутск, назначив командиром амгинской группы войск Е. И. Курашова.
    8 марта — Отряд Курашова вышел из Амги, в Петропавловск в погоню за Пепеляевым. Начальником амгинского гарнизона остался И. Я. Строд.
    11 марта — В г. Якутске состоялось объединенное заседание ЦИК и СНК ЯАССР совместно с военными организациями, где с докладом об итогах разгрома пепеляевщины под Амгой выступил Байкалов.
    Советские войска, преследовавшие пепеляевцев, заняли с. Петропавловское.
    21 марта — Герои «Сасыл-сысы» во главе с т. Стродом торжественно вступили в г. Якутск.
    Конец марта — Советские войска прекратили дальнейшее преследование пепеляевцев в виду отсутствия транспорта.
    12 апреля — ЦИК ЯАССР подвел итоги борьбы с пепеляевшиной.
    1 мая — Президиум ЯЦИК наградил т. Строда золотым нагрудным значком имени ЯЦИК.
    2 мая — Народный митинг в г. Якутске, посвященный первой годовщине образования ЯАССР и победе над Пепеляевым, постановил ходатайствовать перед президиумом ЯЦИК о присвоении Строду почетного имени «Строд Якутский».
    Летом 1923 г. — Выезд Строда в центр на учебу. Награждение его комкором 12 серебренной шашкой с золотой надписью: «Герою Якутии».
    14 октября 1924 г. — Реввоенсовет СССР наградил И. Я. Строда вторым орденом боевого Красного Знамени за операцию против Пепеляева в феврале 1923 г. в местности «Сасыл-сысы» Якутской АССР.
    Конец 1924 г. — начало 1925 г. — И. Я. Строд, командуя Амгино-Нельканской группой войск ЯАССР, ликвидировал контрреволюционную банду Артемьева-Галибарова.
    Октябрь 1927 г. — январь 1928 г. — Командуя небольшим красноармейским отрядом, И. Строд принял решающее участие В ликвидации последнего вооруженного выступления якутских буржуазных националистов против Советской власти. (Ксенофонтовщина).
    Июнь — июль 1932 г. — По приглашению правительства Советской Якутии И. Строд приезжал на празднование 10-й годовщины ЯАССР, принял участие в работе юбилейной сессии ЯЦИК, выступал с лекциями и докладами на многочисленных собраниях и митингах в г. Якутске, пригородных селениях, Мегино-Кангаласском, Амгинском районах.
    3 июля 1932 г. — Президиум ЯЦИК наградил И. Я. Строда, в числе активных участников гражданской войны, почетной грамотой имени 10-летия ЯАССР.

                                                                  И. Я.  СТРОД
                                                       (Биографическая справка)
    Иван Яковлевич Строд — прославленный герой гражданской войны в Якутии, был одним из тех боевых командиров, которых Коммунистическая партия, правительство и народ Советской России направили па помощь якутским трудящимся в их борьбе с тойонско-белогвардейской контрреволюцией. Имя его стало легендарным ещё при жизни.
    Трудящиеся Восточном Сибири и Забайкалья знают Ивана Строда, как боевого соратника знаменитого партизанского вожака «дедушки» Каландарашвили. Героическая личность Ивана Строда, борца за свободу и счастье трудового парода, особенно популярна среди трудящихся Якутской АССР. Об его мужестве и храбрости в народе слагались песни, устные предания.
    Восемь боевых ран, из них пять тяжелых, четыре георгиевских креста, три ордена, боевого Красного Знамени и почетный значок имени ЯЦИК свидетельствуют об отваге и бесстрашии этого человека, названного якутским Чапаевым. Любимец красноармейцев и мирного населения, одаренный от природы смекалкой, боевой командир, беспредельно преданный делу пролетарской революции, товарищ Строд был искусным мастером таежных боев, грозою всех врагов трудящихся.
    И. Я. Строд родился 10 апреля 1894 г. в городе Люцине бывшей Витебской губернии (ныне Латвийская ССР), в семье фельдшера. И. Я. Строд окончил в родном городе церковноприходскую, а затем трехклассную городскую школу. На этом его обучение закончилось.
    Детство и юность его прошли в среде, далекой от пролетарского революционного движения. Молодой разнорабочий Иван Строд вращается в кругу друзей отца и городских обывателей.
    Началась 1-ая мировая война. Шовинистический угар,  охвативший русскую молодежь, привел юношу добровольцем в русскую армию. С августа 1914 г. по конец 1916 г. Строд сражался па западном фронте в составе команды пеших разведчиков 11-го Финляндского полка. Он был дважды ранен и один раз контужен.
    Февральская буржуазно-демократическая революция застала его в Закавказье. Первую половину бурного 1917 года И. Я. Строд провел в 7 роте 81 запасного пехотного полка в г. Ереване. Как и многие его друзья по военной службе, он не смог вначале разобраться в водовороте развертывающихся классовых битв. Под влиянием эсеров-оборонцев, может быть, и анархистов во второй половине 1917 года Строд воевал с немцами па Северном фронте в составе батальона смерти Турманистского полка 38 пехотной дивизии. Правительство Керенского наградило его 4-м георгиевским крестом и произвело в прапорщики.
    Грянула Октябрьская социалистическая революция. Армия Временного правительства распалась. Строда в числе тех, кто не сразу перешел к революционным войскам, демобилизовывают в запас. Недолго продолжались политические заблуждения. Брестский мир и оккупация немцами родного города Люцина окончательно открыли глаза И. Я. Строда на происходящие события. В конце марта 1918 года он бежит из оккупированной немцами Латвии в Советскую Россию. Это был поворотный момент в жизни Строда. Он становится воином революции.
    С 20 апреля 1918 года т. Строд — среди бойцов первого Иркутского кавалерийского дивизиона. Началось славное, почти 20-летнее героическое служение его делу пролетарской революции в Советской Армии.
    Через два дня И. Я. Строд уже выехал из Иркутска на Забайкальский фронт, где вместе с Каландарашвили бьет белогвардейцев на станции Оловянная. В дни белочехословацкого мятежа дивизион отзывается правительством Советской Сибири в г. Иркутск. Когда ЦИК Советов Сибири (Центросибирь) под натиском превосходящих сил контрреволюции оставил г. Иркутск и выехал с боями на восток, Строд был в числе тех героев-красноармейцев, которые под водительством С. Лазо и Н. Каландарашвили отбивали отчаянные атаки бслочехословаков, белогвардейцев и кулацко-казачьих банд атамана Семенова. 6 июля па станции Мысовая, 20 июля — 15 августа в районе г. Селенгинска советские войска выдерживают кровопролитные бои. В сентябре на станции Урульга, Читинской области, созывается совещание ответственных партийных, советских и военных работников Сибири. Па нем было решено в целях сохранения сил и выжидания лучшего времени прекратить вооруженную борьбу на открытых фронтах, перейти в подполье и к партизанским методам борьбы.
    Группа руководящих деятелей и военных работников Советской Сибири в составе 17 человек во главе с председателем Центросибири И. И. Яковлевым отступила из г. Свободного в тайгу, чтобы через Якутскую область уйти в Советскую Россию. В числе их был красноармеец И. Строд. 6 ноября группа Яковлева была зверски расстреляна белогвардейцами в олекминской тайге. Чудом спаслись лишь шестеро арестованных вместе со Стродом. 10 ноября их доставили в олекминскую тюрьму.
    В тюрьме тов. Строд просидел весь период колчаковщины — до 17 декабря 1919 г. Здесь он встретился с коммунистом И. А. Захаровым, который был связан с подпольной группой большевиков, находившейся па воле. Вместе с ним Строд принял руководящее участие в организации вооруженного восстания городских рабочих и крестьян близлежащих сел, закончившегося свержением колчаковщины в Олекминском округе.
    Восставшие арестовали колчаковских чиновников и военоначальников округа, создали Военно-революционный штаб, сформировали добровольческий отряд Красной Армии, во главе которого стал Строд.
    По приказу Якутского Военревштаба небольшой отряд олекминских партизан под командой т. Строда выехал в с. Сунтар для установления там Советской власти. Это был героический поход, совершенный в лютые декабрьские морозы.
    По возвращении в Олекминск т. Строд в феврале 1920 г. получил новое задание — доставить в г. Якутск арестованных главарей местной контрреволюции. Выполнив данное поручение, он выехал в Иркутскую область, где разыскал своих бывших боевых друзей во главе с Н. А. Каландарашвили, В это время партизанские полки Каландарашвили преследовали остатки каппелевских войск в районе Верхне-Ленского тракта. Строд немедленно включился в бой с врагами Советской власти и вскоре был назначен командиром 1-го эскадрона Кавказского полка М. П. Асатиани.
    В конце апреля каландарашвилевцы были переброшены в Забайкалье, где создавалась народно-освободительная армия буферной Дальневосточной республики. По договору между РСФСР и Японией от 20 апреля 1920 г, территория ДВР освобождалась как от войск интервентов, так и от советских войск. Регулярные части Красной Армии отошли к Байкалу. Нарушив условия перемирия, японские и семеновские войска перешли в наступление. 12-13 мая 1920 г. у станции Гонгот разгорелся горячий бой. Кавказский и Таежный полки под командой Каландарашвили, отбив все яростные атаки, заставили японские и семеновские войска отойти к исходной позиции. Получив крепкий отпор, японские интервенты вынуждены были просить извинение за нарушение договора, допущенное якобы по недоразумению.
    После Гонготского боя И. Строд был назначен командиром Кавказского полка вместо Асатиани, который заменил раненого Каландарашвили.
    Осенью 1920 г. каландарашвилевцы ушли в Мензо-Акшинский район для борьбы против семеновских и унгерновскнх войск. Здесь И. Строд командовал кавалерийским отрядом в 400 сабель в составе дивизии народно-освободительной армии под командой тов. Катерухина. За героизм и отвагу, проявленные в бою 20 октября 1920 г. за станицу Верхне-Ульхунскую, закончившемся полным разгромом белоказачьих отрядов полковника Токмакова и есаула Тапхая, И. Я. Строд был награжден первым боевым орденом Красного Знамени. Вместе с каландарашвилевцами отряд Строда из Мензо-Акшинского района был переброшен через станцию Борзя под Читу. В пути прославленные партизанские полки вынудили отряды семеновских генералов Вишневского и Смолина уйти в Маньчжурию.
    Прибыв в Читу, И. Строд принял участие в работе Учредительною съезда ДВР. В 1921 г. он сражался против каппелевцев, семеновцев и японцев в должности командира батальона, помощника командира 26-го Амурского стрелкового полка 9-й бригады, командира эскадрона 6-го кавалерийского Гонготского полка им. дедушки Каландарашвили и т. д.
    Огромное влияние па идейное формирование И. Я. Строда в период с 1918 по 1922 год оказал выдающийся руководитель сибирских партизан Н. А. Каландарашвили. Нестор Александрович примыкал к анархистам-коммунистам, затем, в ходе совместных с большевиками боев против врагов рабочих и крестьян, он постепенно изменил свои убеждения. В декабре 1920 г. он съездил в Москву, встретился с В. И. Лениным. В Иркутске в мае 1921 г. т. Каландарашвили, отказавшись от своих прежних взглядов, вступил в ряды РКП(б). Героическая личность «дедушки» привлекала к себе партизан и служила для них образцом. Сражаясь под его командованием с врагами социалистической революции, т. Строд также постепенно расстался со своими анархо-коммунистическими заблуждениями и стал преданнейшим, борцом за дело пролетариата.
    В декабре 1921 г. Реввоенсовет 5 армии назначил Н. А. Каландарашвили командующим вооруженными силами Якутской губернии и Северного края. Это было ответственнейшее задание Коммунистической партии, Советского правительства и военного командования. Нужно было помочь якутскому народу разгромить кулацко-тойонские мятежи, поднятые при поддержке белогвардейцев и иностранных интервентов с Дальнего Востока. В Иркутске были сформированы два экспедиционных отряда: 2-й Северный отряд особого назначения во главе с М. П. Асатиани, 33-я отдельная рота 80-го дивизиона вовек ГПУ Сибири под командой тов. Мизина. В составе 2-го Северного отряда были закаленные в боях каландарашвилевцы, а также красноармейцы 35-й Краснознаменной дивизии.
    На клич любимого «дедушки» о походе в Якутию отозвался и тов. Строд. Как человеку, ранее бывавшему в Якутии, ему было поручено возглавить, головной эшелон 2-го Северного отряда. Перед выездом из Иркутска его лично проинструктировал «дедушка» о целях и задачах экспедиции и об отношении ее к мирному населению.
    Между тем события в Якутской области развертывались вширь и вглубь В ноябре-декабре 1921 года подняли голову притаившиеся враги парода во всех волостях Якутского уезда. Их ободряли действия белогвардейцев Охотского побережья и нельканских мятежников. Прибывшие в октябре из Владивостока в Охотск бочкаревские банды, объединившись с белыми отрядами Сентяпова и Яныгина, подавили Советскую власть на всем побережье Охотского моря и мелкими группами стали проникать в северные уезды Якутии.
    В Центральную Якутию начал также продвигаться «Майский противосоветский отряд», созданный при помощи купцов и тойонов беглыми офицерами во главе с В. Коробейниковым. Стали создавать свои белобандитские отряды якутские тойоны, кулаки, купцы и все другие контрреволюционные силы.
    Нельканский мятеж вылился в контрреволюционное тойонско-белогвардейское восстание против Советской власти. В защиту молодой Советской власти грудью встали якутские рабочие и крестьяне, руководимые областной организацией РКП(б). Началась гражданская война. Советских вооруженных сил в области было мало. В г. Якутске был небольшой караульный батальон. Осенью 1921 г. прибыли из Восточной Сибири два стрелковых батальона 441-го и 444-го полков 5 армии и 7-й Сибирский отряд из Бодайбо. В помощь им были созданы местные добровольческие отряды и дружины. Общая численность советских войск, разбросанных мелкими гарнизонами и летучими отрядами па огромной территории, не превышала полутора тысяч человек.
    Отряды мятежников росли. В январе-феврале 1922 г. белобандитские войска захватили почти все правобережье Лены, окружили в селе Амге красный отряд Котруса, оттеснили к г. Якутску другие отряды. 28 февраля 1922 г. белобандиты приступили к осаде г. Якутска. 2 марта в с. Чурапча открылся тойонско-белогвардейский съезд, па котором было создано контрреволюционное правительство буржуазных националистов, так называемое «Временное якутское областное народное управление» («ВЯОНУ»). В его состав вошли видные представители якутской буржуазно-тойонской интеллигенции: кадет Г. С. Ефимов, эсеры-федералисты А. А. Новгородов, И. Ф. Афанасьев, А. И. Говоров. «ВЯОНУ» не скрывало свою прояпонскую ориентацию. (В качестве своей политической программы оно объявило борьбу за искоренение большевизма, за ликвидацию Советской власти и восстановление прежних буржуазно-тойонских порядков.
    С марта-апреля 1922 г. контрреволюционные выступления перекинулись в Вилюйский и северные уезды. Во временно захваченных белобандитами районах население было обложено непосильными налогами и поборами, царил режим зверских избиений и террора. В белобандитских застенках погибло много сотен лучших сынов якутского народа: коммунистов, комсомольцев, советских работников, членов коммун и артелей.
    Советское командование стянуло действовавшие в прифронтовой полосе мелкие красноармейские отряды и добровольческие дружины на защиту г. Якутска. В руках защитников Советской власти, по существу, оставались небольшая территория вокруг Якутска (в радиусе 20-25 км), узкая полоса вдоль Ленского тракта и отдельные точки, окруженные врагом: с. Амга, г. :Вилюйск, с. Нюрба. Для защиты этих точек и коммуникационной линии вдоль реки Лены была разбросана половина наличных войск. Вооруженных сил не хватало даже для обороны города. Над трудящимися Якутии нависла серьезная угроза возвращения буржуазно-тойонской власти и опасность порабощения агентами иностранного капитала.
    В этот грозный час на помощь якутскому народу прибыли направленные по указанию ЦК РКП(б) и Советского правительства регулярные советские войска. 2-3 марта 1922 года в г. Якутск вступил головной эшелон 2-го Северного отряда под командой И. Я. Строда. По заданию Н. А. Каландарашвили на пути в Якутск, в Олекминском округе, И. Строд сформировал местный добровольческий отряд в 160 человек. Этот отряд сыграл большую роль в охране Приленского тракта от нападения белобандитов.
    После трагической гибели 6 марта 1922 г. на Техтюрской протоке командующего вооруженными силами Н. А. Каландарашвили и его штаба, т. Строд был назначен командиром 2-го Северного отряда. Отряд Строда первым выехал из Якутска к месту гибели «дедушки», а затем в районе сел Тсхтюра и Покровска встретил следующие эшелоны 2-го Северного отряда, с которыми и вернулся в город.
    И. Я. Строд со своими боевыми соратниками-каландарашвилевцами вписал много ярких страниц в историю гражданской войны в Якутии. Прибытие 2-го Северного отряда приободрило защитников г. Якутска, влило в них уверенность в свои силы. Командование советскими войсками решило перейти от пассивной обороны к активным боевым действиям, чтобы нанести удары по наиболее уязвимым местам противника и захватить инициативу в свои рушь В выполнении этого плана одно из главных мест было отведено отряду тов. Строда.
    Первый удар по врагу конный отряд Строда. нанес в середине марта в Хаптагайском наслеге Восточно-Кангаласского улуса. Здесь в усадьбе кулака С. Егорова белые создали сильно укрепленные позиции. Лихим кавалерийским налетом каландаравилевцы ворвались в окопы врага, забросали его гранатами и завладели усадьбой. Противник в панике бежал, оставив убитыми 42, пленными 40 человек. Враг почувствовал в лице тов. Строда бесстрашного и волевого командира.
    Главные силы белобандитов к этому времени находились в Намской волости. Оттуда они выдвинули для операции против города Якутска в Тулагино-Кильдемскую долину несколько сот человек под командой офицеров Л. Семенова, С. Канина, П. Шипкова. Канин расположился в своем родном селе Кильдемцы. Отряд Шипкова (около 400 человек) разместился в Тулагинцах. В 5 верстах от Тулагинцев в сторону г. Якутска, на заимке кулака Эверстова, укрепился отряд Семенова в 150-200 человек.
    Для удара по этим группам белобандитов был выделен 2-й Северный отряд имени Каландарашвили под командой И. Я. Строда. 26-27 мая 1922 г. развернулся упорный бой за овладение заимкой Эверстова. Враг занял круговую оборону на выгодной позиции и хорошо укрепился. Все подступы к заимке хорошо обстреливались фланговым огнем из трех юрт и хотона, расположенных неправильным четырехугольником вокруг главного здания усадьбы. Белые считали свою крепость неприступной, защищали ее с фанатическим упорством. Однако к исходу второго дня боя заимка Зверстова была взята каландарашвилевцами. Во время атаки на заимку т. Строд своим личным примером храбрости и отваги увлекал бойцов на штурм укреплений врага. Потеряв заимку Эверстова, белобандиты без боя оставили Тулагино-Кильдемскую долину и отступили.
    Оставив в Кильдемцах и Тулагинцах небольшие гарнизоны, отряд т. Строда вернулся в Якутск. Здесь его ожидало новое боевое задание. Командование поручило отряду выехать на юг вдоль Ленского тракта навстречу 33-й отдельной роты ГПУ, двигавшейся последним эшелоном командующего вооруженными силами Якутской губернии из Иркутска. Натолкнувшись, в радоне с. Тит-Ары на белобандитскую засаду, командир роты т. Мизин не рискнул ехать дальше, опасаясь за судьбу сопровождаемого ротой военного груза.
    После гибели И. А. Каландарашвилп белобандитские отряды перерезали Ленский тракт между Якутском и Тит-Ары, оборвали телеграфную связь с Иркутском. 2-му Северному отряду было поручено очистить тракт, восстановить линию и сопровождать до г. Якутска застрявший в пути отряд Мизина с обозом в 400 подвод.
    Каландарашвилевцы под командой тов. Строда успешно выполнили задание. В многочисленных боях они опрокидывали вражеские засады (только между селами Покровск и Бестях белыми было устроено 8 зассад). Засады в тайге и обстрел в упор мелких советских отрядов были излюбленным методом белобандитской тактики. До того времени этот метод приносил им успехи. Белобандитам удавалось разбивать мелкие советские отряды из-за придорожных скрытых позиций. На этот раз они встретились с регулярной красноармейской частью, с опытным боевым командиром, умеющим быстро ориентироваться в обстановке таежного боя. Тов. Строд противопоставил белобандитской тактике устройство засад тактику обхвата противника с фланга и тыла, а также хорошо поставленную боковую разведку с огневой зондировкой наиболее подозрительных мест. Он доказал явную несостоятельность вражеской тактики.
    Потерпев поражение в последнем бою в селении Бестях, белобандиты оставили Ленский тракт и перебрались на правый берег Лены. Стродовцы добрались до с. Тит-Ары и, соединившись с 33-й ротой, благополучно вернулись в г. Якутск. Действиями отряда Строда был нанесен серьезный удар по престижу «народной армии» В. Коробейникова и окончательно вырвана у врага инициатива ведения военных операций.
    Одним из чувствительных ударов по врагу была бессмертная амгинская операция, предпринятая советским военным командованием с целью эвакуации осажденного в Амге отряда т. Котруса. Этот смелый рейд в глубокий тыл врага был осуществлен сводным экспедиционным отрядом, в составе которого были подразделения т. Каратаева (200 штыков), каландарашвилевцы во главе с т. Стродом (130 человек) и конный эскадрон т. Жарных (50 сабель). Общее командование экспедотрядом принадлежало тов. Егорову, комиссаром отряда добровольно вызвался помощник командующего вооруженными силами Якутии С. Ю. Широких-Полянский.
    Тов. Широких-Полянский был видным борцом за Советскую власть в Бурятии, Читинской и Амурской областях, работал министром юстиции правительства ДВР, боролся с бандами Унгерна, Кайгородова и Бакича на территории МНР, а затем прибыл вместе с Каландарашвили в Якутию. За короткое время Широких-Полянский стал одним из любимых руководителей якутской областной партийной организации. Взяв с собой па фронт группу лучших агитаторов из якутов-коммунистов, он превратил амгинскую экспедицию в подлинный агитационный поход Советской власти в районы, занятые белобандитами.
    Зкспедотряд выехал из Якутска 28 апреля 1922 г. и, легко опрокидывал частые засады противника, упорно продвигался к Амге. По свидетельству т. Байкалова, командовавшего в то время вооруженными силами республики, впереди экспедотряда шли каландарашвилевцы. В головной группе всегда находились три красноармейских любимца: военком Широких-Полянский, командир Строд и начразведки Жарных. 5 мая в 48 км от Амги отряд наскочил па предпоследнюю крупную засаду белых. После короткой схватки враг, неся потери, бежал. В этом бою был смертельно ранен Широких-Полянский, неосторожно подъехавший к зазевавшемуся бандиту с предложением сдаться. Фанатик-бандит, в упор смертельно ранив красного военкома, бросил бердану и побежал вслед за своими. За бандитом бросился И. Я. Строд, нагнал его и привел к умирающему товарищу. При помощи переводчиков пленный был допрошен. Узнав, что бандит является бедным и забитым якутом, слепым и тупым орудием контрреволюции, Широких-Полянский распорядился отпустить своего убийцу на волю, чтобы он рассказал обманутым собратьям правду о Советской власти, о гуманной политике большевиков. Каландарашвилевцы исполнили последнюю волю любимого комиссара. Этот подвиг Широких-Полянского, участником которого был Строд, явился одним из сильнейших средств агитации за Советскую власть.
    6 мая сводный зкспедотряд тов. Егорова вступил в Амгу, где был радостно встречен осажденным гарнизоном и крестьянами села. 7 мая каландарашвилевцы во главе с тов. Стродом, по приказу командира сводного отряда, совершили вылазку в стан белобандитов — Чакырский наслег и обратили их в бегство. 18 мая амгинская операция успешно завершилась. В рядах противника началась деморализация и разложение.
    Советские вооруженные силы с прибытием амгинского отряда т. Котруса в г. Якутск еще более укрепились. Началась распутица. На время ледохода т. Строд с частью своего отряда был оставлен на правом берегу р. Лены в с. Павловском. Стродовцы помогли крестьянам в посевных работах, охраняли их мирный труд от нападок вооруженных белобандитских шаек.
    Тем временем на левом берегу р. Лены был нанесен ряд последовательных ударов по белобандитским войскам, сжимавшим кольцо окружения г. Якутска. 21 мая разыгрался бой за с. Кильдемцы, вторично занятое белобандитами и превращенное в сильно укрепленный пункт. В бою участвовали амгинский отряд т. Котруса, конный эскадрон 2-го Северного отряда и отряд намских партизан. Закончился он полной победой советских войск. Так называемая «северная группировка» противника была разбита. Уцелевшие остатки ее в панике убежали в Намскую волость.
    10-11 июня каландарашвилевцы приняли участие в Техтюрском бою, закончившемся ликвидацией так называемой «ожной группировки» войск противника.
    Осадное положение г. Якутска было снято. Поражение кулацко-белогвардейских отрядов было предрешено.
    К этому времени из Иркутска прибыли свожие силы: 225 Петроградский полк под командой тов. Соколова, 7-й Сибирский отряд особого назначения под командой т. Савицкого, артиллерийская батарея, телеграфно-строительный батальон, а в июле — 230-й стрелковый полк тов. Липатова.
    21 июня 1922 г. произошел последний сокрушительный удар по врагу на левобережье р. Лены. В этот день Петроградский полк во взаимодействии с местными частями и Ленской флотилией полностью разгромил никольское скопление белых, занял с. Намцы и Графский берег. Левый берег Лены был очищен от белых войск, а на правом берегу началось паническое отступление их на восток по двум главным направлениям: через Чурапчу на Охоток и через Амгу и Нелькан на Аян. Петроградский и 230-й полки, следуя по пятам разбегавшейся в тайге белобандитской «армии», выбросили ее жалкие остатки за линию реки Алдан. Дальнейшее преследование противника было организовано двумя отрядами. Первый из них в Охотском направлении застрял в Аллах-Юне, а второй достиг поселка Нелькан и в сентябре повернул обратно, столкнувшись с идущими в Якутию пепеляевцами.
    После разгрома белых войск в Якутском округе, 226 полк и 7 Сиботряд в сентябре были отозваны в Иркутск. Оставшиеся в Якутии войска еще летом были распределены командованием по различным округам и направлениям для окончательного подавления очагов контрреволюционного восстания. Были посланы отряды вверх по Алдану, вниз по рекам Лене и Вилюю, а также в Верхоянский и Колымский округа, в отдельные улусы и наслеги Якутского и Олекминского округов, где все еще разгуливали мелкие остатки белых банд.
    Красноармейскому отряду, состоявшему в большинстве своем из бойцов 2-го Северного отряда им. Каландарашвили под командой И. Я. Строда, была поставлена задача: освободить осажденный белобандитами г. Вилюйск, ликвидировать контрреволюционное восстание в Вилюйском округе.
    Гражданская война в этом округе началась позже, чем в Якутском, по приняла весьма острый характер. С конца марта 1922 года наметилось два очага военных действий. Первый из них находился в нижнем и среднем течении р. Вилюя. Здесь оперировали прибывшие из Якутского округа белобандитские отряды эвенка К. Никифорова и офицера С. Канина. Завладев Мастахским, Средне-Вилюйским, Верхне-Вилюйским и Удюгейским улусами, белобандиты в середине апреля окружили г. Вилюйск. Началась героическая оборона города, длившаяся 3 месяца. Небольшой красноармейский отряд совместно с вооружившимися коммунистами, комсомольцами и жителями г. Вилюйска удерживали осажденный город от противника численностью до 400 человек.
    Второй очаг военных действий находился в верховье р. Вилюя, где малочисленные добровольческие отряды красных партизан сел Верхне-Вилюйска, Нюрбы, Кутаны и Сунтара, при поддержке прибывшего из г. Олекминска отряда т. Пястолова, вели напряженную борьбу с кулацко-тойонской бандой П. Павлова и Л. Крюкова. Белобандитские отряды в этом районе также имели численное превосходство над советскими отрядами. Последним пришлось оставить Сунтарский и Хочинский улусы. Центром обороны стало с. Нюрба, выдержавшая длительную суровую осаду. В мае-июне 1922 г. в руках защитников Советской власти фактически находились лишь г. Вилюйск, с. Нюрба и переходивший из рук в руки Верхне-Вилюйск, где оставался отряд Пястолова. Вся остальная территория находилась под властью кулацко-тойонской и белогвардейской банды. В занятых врагом улусах и наслегах мирное население страдало от ужасов кровавого белого террора, грабежей и насилии. Свое избавление оно ожидало от Советской власти Коммунистической партии и Красной Армии.
    Освобождение Вилюйского округа от белых банд и восстановление там мирной жизни связано с именем И. Я. Строда и его отряда. 1 июля 1920 г, отряд Строда выехал на двух пароходах из г. Якутска. 8 июля стродовцы сняли осаду г. Вилюйска. Разогнанные отрядом Строда из-под Вилюйска кулацко-белогвардейские банды распались. С. Канин с группой бандитов подался на север в сторону Верхоянска. К. Никифоров был убит своими солдатами.
    Прибывшие вместе с отрядом из г. Якутска партийные и советские работники во главе с И. Бараховым приступили к возобновлению советской работы в округе. Из Вилюйска т. Строд со своим отрядом направился вверх по р. Вилюю. Всюду население встречало его радостно. Противник не оказал серьезного сопротивления отряду.
    В начале августа отряд т. Строда высадился в Сунтарском улусе и рядом удачных маневров в треугольнике Сунтар — пристань Попова — Тойбохой вынудил банду Павлова па мирные переговоры. И. Я. Строд был назначен уполномоченным правительства и военного командования Якутии по мирной ликвидации банды Павлова. Эту работу он выполнил блестите. Шесть групп из отряда Павлова, всего около 400 человек, сложив оружие, сдались. Ликвидация контрреволюционного выступления была встречена населением Вилюйского округа с огромным ликованием. Строд стал самым популярным, любимым и близким человеком у вилюйчан. Население округа с огромной благодарностью провожало отряд т. Строда в обратный путь. Из Сунтара отряд выехал на лошадях в г. Олекминск, где его ожидала демобилизация. Многие каландарашвилевцы после демобилизации остались в Якутской АССР. Остальные пароходом выехали в Восточную Сибирь.
    К началу октября 1922 года белые банды были ликвидированы почти по всей Якутии. Гражданская война закончилась. Население вернулось к мирной жизни. Красноармейские части, провожаемые горячей благодарностью трудящихся молодой ЯАССР, покинули пределы республика. И. Я. Строд собирался выехать из г. Олекминска вслед за своими боевыми соратниками последним пароходом, следующим из Якутска. Однако вскоре он был отозван штабом командующего вооруженными силами ЯАССР в г. Якутск. На этот раз его ожидали ратные подвиги в борьбе с новой грозной опасностью для Якутской АССР — авантюрой генерала Пепеляева.
    В конце октября 1922 г. Строд прибыл в Якутск. Партийные, советские, военные и другие организации республики деятельно готовились к разгрому зарвавшегося колчаковского генерала.
    Уже в начале сентября пепеляевцы были в порту Аян. Их перебросили туда из Харбина приморские белогвардейцы и японо-американские империалисты по просьбе представителей разбитой якутской контрреволюции. Отряд генерала Пепеляева численностью до 700 человек, состоявший наполовину из офицеров колчаковской армии, начал свое вторжение в Якутию.
    Молодая республика мобилизовала все свои силы на борьбу с пепеляевщиной. Прошедшие осенью 1922 г. выборы в наслежные Советы, а затем улусные и окружные съезды Советов показали, что все трудящееся население ЯАССР целиком поддерживает родную Советскую власть и клеймят позором новую антисоветскую авантюру. Прошедший в конце декабря 1922 г. начале января 1923 г. 1-й Всеякутский Учредительный съезд Советов, отражая волю всего якутского народа, выразил твердую уверенность в неизбежности полного разгрома авантюры ген. Пепеляева если он не согласится сдаться мирно. Губбюро РКП(б), ревком и военное командование ЯАССР возложили па Строда ответственное задание: поехать с небольшим отрядом навстречу к Пепеляеву и вручить ему обращение с предложением о мирной ликвидации авантюры. И. Я. Строд сформировал экспедиционный отряд из бывших каландарашвилевцев. По кличу боевого командира собралось 82 человека. Строд отобрал из них 40 и 12 декабря 1922 г. выехал из Якутска в Амгу, а оттуда 24 декабря 1922 г. пошел по р. Миль навстречу к пепеляевцам.
    Недалеко от Усть-Мили Строд встретился с разведкой передового пепеляевского отряда полковника Сурова. Пепеляевцы арестовали посланных Стродом парламентариев и пытались ночью угнать пасущихся в тайге оленей экспедотряда. Было ясно, что о мирных переговорах Пепеляев не помышлял.
    Вернувшись 12 января 1923 г. в Амгу, Строд доложил военному командованию и правительству ЯАССР об итогах своей миссии. Было решено укрепить Амгу, а отряду Строда в конце января (из Якутска подошли оставшиеся там 42 каландарашвилевца) предложено выехать в с. Петропавловское и заменить там переводимый в Амгу батальон т. Дмитриева. Петропавловский гарнизон, стоявший на пути из Нелькана в Амгу, в стычках с белобандитскими отрядами М. Артемьева потерпел ряд неудач. Особенно огорчало красноармейцев неудачное сражение на р. Моторе, где погибли любимый военком Рахманов и командир роты Овечкин. Каландарашвилевцы застали петропавловцев в состоянии удрученности постигшими неудачами. Приход отряда Строда пробудил и поднял боевой дух гарнизона.
    Чарующее впечатление на защитников революции производил сам отважный командир Строд. Бывший военком Петропавловского гарнизона М. Кропачев в своих воспоминаниях пишет: «Из Амги мне тов. Ляжнин — военком Амгинского гарнизона, прислал записку: «Советую Строда использовать как агитатора. Его любят слушать красноармейцы. Это какой-то жизненный эликсир». И, правда, я увидел человека, полного энергии, воодушевления, богатого мыслями, знаниями военными, с привлекающим внимание разговором. Про него давно шла по Якутии молва, как о выдающемся командире-партизане; бывавшие с ним рассказывали о нем с восхищением».
    Тем временем пепеляевский офицерский батальон полковника Рейнгарда. обойдя петропавловский заслон с запада (через Усть-Милю), ночью 2-го февраля 1923 года неожиданно напал на Амгу. После короткого боя пепеляевцы овладели селом. Оставшийся в нем небольшой гарнизон советских войск под командованием т. Суторихина отступил к Якутску. Отряды Дмитриева и Строда оказались в глубоком тылу противника отрезанными от красноармейских частей. По предложению Строда отряды были объединены в один сводный. Командиром сводного Петропавловского отряда красноармейцы единогласно избрали И. Я. Строда, начальником штаба — комбата Дмитриева.
    Умело маневрируя в тайге, то отбрасывая противника с боем, то обходя стороной заслоны, выставляемые Артемьевым, И. Строд вывел свой отряд в долину р. Амги в 26 верстах ниже с. Амги. Здесь в местности Сасыл-сысы на отряд т. Строда напали пепеляевцы под командой генерала Вишневского. Неоднократные атаки противника были отбиты с большими для него потерями. Петропавловцы показали большую стойкость и выдержку. В боях были перебиты быки и кони, отряд потерял больше половины своего состава, поэтому лишился возможности дальнейшего продвижения. Так началась знаменитая «Ледяная осада», вписавшая одну из незабываемые страниц не только в истории гражданской войны в Якутии, но и в славную историю Советской Армии.
    Бои шли почти непрерывно в течение 18 дней. Враг имел пятикратное численное превосходство и занимал выгодные позиции, почти ежедневно переходил от ружейно-пулеметной перестрелки к яростным атакам. Осужденные сидели и маленькой якутской юрте с хотоном. питались сырым мерзлым мясом павших животных, не имели питьевой воды и медикаментов. Раненым бойцам давали по кружке снеговой воды в сутки. Снег с боем приносили с переднего края обороны. В укреплениях вместе с балбахами и снегом были сложены замерзшие трупы павших бойцов. Убитые и раненые составляли 2/3 состава отряда, но моральный и боевой дух защитников Сасыл-сысы оставался высоким.
    Командир отряда тов. Строд, дважды раненный, раз тяжело, продолжал руководить боями, увлекая своей стойкостью и отвагой бойцов и командиров. «Ни рана, ни душнота «лазарета» в хлеве, ни скудная еда не сокрушили сто бодрости, не привели в уныние — писал М Кропачев. — Мысли его были светлы, бодры. Он по-прежнему был мозгом нашей обороны, живым и деятельным и дельным. Он был нашим пророком провидцем в понимании противника и обстановки».
    На 14-й день осады, когда белогвардейцам казалось, что стродовцы потеряли всякую способность к дальнейшему сопротивлению, красные воины удивили противника своей невиданной стойкостью: до предела измученные, они водрузили над юртой красный флаг, запели под гармонь революционные песни и отбили несколько сильных атак. Презирая усталость, холод и голод, красноармейцы показали свою непоколебимую верность Советской власти, готовность умереть за нее. Этим беспримерным по своему героизму подвигом стродовцы приковали к себе главные силы Пепеляева, спутали все его планы, сорвали намеченное наступление на г. Якутск.
    Задержка пепеляевеких войск позволила командованию вооруженными силами ЯАССР подтянуть резервы и подготовить разгром врага. Из Чурапчп навстречу стродовцам с боями пробивался «Дед» Курашов. Из Якутска незаметно выехал сводный отряд т. Байкалова и 3 марта 1923 г. штурмом овладел селом Амга, превращенным пепеляевцами в свой важный опорный пункт. В тот же день Курашов нанес поражение пепеляевцам в местности Билистях. Дальнейшее сопротивление советским войскам генерал Пепеляев прекратил и с остатками своей дружины бежал обратно через Петропавловск и Нелькан в порт Аян.
    Героям «Ледяной осады», принявшим на себя главные удары пепеляевских войск и вышедшим победителями, были оказаны большие почести. Их славил весь благодарный якутский народ. Заслуженную признательность трудящихся получил И. Я. Строд. За активное участие в разгроме пепеляевщины, особенно за отличие в боях у Сасыл-сысы, он награждается Реввоенсоветом 5-й армии вторым орденом боевого Красного Знамени. Герои Сасыл-сысы были встречены в Якутске восторженно. 2 мая 1923 г. в клубе культпросветобщества «Саха омук» состоялся митинг, посвященный годовщине провозглашения Якутской автономии и победе над пепеляевщиной. Митинг постановил ходатайствовать перед президиумом ЯЦИК о присвоении тов. Строду почетного имени Строд-Якутский. Как устно, так и в печати Строда называли не иначе как «красный герой Якутии». Якутский ЦИК наградил его золотым нагрудным значком имени ЯЦИК. Командующий 12-м корпусом 5-й армии вручил ему почетную серебряную шашку с золотой надписью: «Герою Якутии».
    Летом 1923 года, как только зажили полученные раны, Строд едет в Москву па учебу в Военную академию. В пути он заехал в штаб военною округа в Новосибирске. Здесь он получает новое боевое задание — ликвидировать белую банду Донского, терзавшую в течение 3-х лет Ангаро-Ленский район Восточной Сибири от Балаганска до Качуга. Тов. Строд, всегда готовый к боям с врагами революции, охотно принял командование 7-ым батальоном 103-го Сибирского стрелкового полка за 3 месяца полностью уничтожил неуловимую ранее банду Донского. За успешное проведение этой операции И. Я. Строд был награжден 3-м орденом боевого Красного Знамени.
    Побывав на курсах Выстрел в г. Москве, Строд весною 1924 г. возвращается па службу в 103 стрелковый Сибирский полк в качестве командира батальона.
    В 1924-1925 гг. известный якутский буржуазный националист, бывший пепеляевец М. Артемьев, знакомый товарищу Строду еще по прошлым боям, как ярый враг Советской власти, поднимает контрреволюционный мятеж в районе р. Маи, населенной якутами и эвенками. При помощи купца Ю. Галибарова, националиста А. Новгородова и родовитого вожака нельканских эвенков П. Карамзина он создает белобандитекий отряд из уголовных преступников и обманутых эвенков. Узнав о новой угрозе трудящимся Якутии, Строд предлагает якутскому правительству свои услуги в ликвидации артемьевщины. Прибыв в Якутск, он принимает на себя командование Амгино-Нельканской группой войск Якутской АССР и в январе 1925 года выезжает на фронт.
    Ввиду того, что белобандиты обманом и демагогией вовлекли в свои отряды темных и обездоленных эвенков Охотско-Нельканского района, ЦИК и СНК Якутской АССР обратились к участникам выступления с предложением о мирной сдаче оружия. Главари белой банды отклонили все мирные предложения. Тогда Строд 4 марта 1925 года навязал белобандитам первый бой под Петропавловском. От дальнейших боев белобандиты уклонялись и стали колесить по наслегам и селениям приалданских и приамгинских улусов в надежде раздуть пламя контрреволюционного восстания. Не встретив поддержки населения и преследуемые отрядом Страда, белобандиты 9 мая 1925 г. в д. Сулгачи сложили оружие и сдались.
    После ликвидации артемьевщины И. Я. Строд снова выезжает в центр на учебу. В 1925-26 гг. он заканчивает полный курс Высшей тактической стрелковой школы имени III Интернационала.
    Разбитые, но еще не добитые внутренние враги всячески мешали строительству нового социалистического общества. Недовольная ленинской национальной политикой КПСС верхушка якутской буржуазией интеллигенции летом 1927 года образовала тайную антисоветскую организацию — «младо-якутскую партию конституционных федералистов». Во главе заговорщиков стали махровые националисты, непримиримые враги Советской власти П. Ксенофонтов, С. Михайлов, М. Артемьев и др. Они разработали план выступления, согласно которому должны были захватить власть в г. Якутске, истребить всех коммунистов, объявить Якутию «Народно-демократической» республикой и отделить ее от Советской России. Заговор был раскрыт незадолго перед намеченным мятежом. Главарям заговора удалось вырваться в улусы Якутского округа и собрать там свою тайно сколоченную белую банду в 300-400 человек.
    И. Я. Строд вновь добровольно принял задачу ликвидации последнего кулацко-тойонского мятежа. Преследуемые по пятам небольшим красноармейским отрядом Строда, белобандиты обошли почти все улусы Центральной Якутии, но нигде не встретили сочувствия населения. Отряд же Строда встречал полную поддержку трудящихся. В январе 1928 года Строд настиг банду в местности Олом-Кель, разоружил ее и под конвоем доставил в г. Якутск.
    Трудящиеся Якутской АССР с большой благодарностью хранят память об Иване Яковлевиче Строде, называют его своим Чапаевым, красным героем Якутии. О нем слагаются песни и рассказы, складываются легенды, В одной из них говорится, что И. Я. Строду чужды ощущения боли от ран: чувствует плохо только после первой пулевой раны, а от второй оживает...
    В январе 1925 г., перед выездом на борьбу с артемьевщиной, т. Строд подал заявление о вступлении в партию. Якутский Обком ВКП(б) удовлетворил его просьбу. В 1927 году т. Строд стал членом ВКП(б). Секретарь Якутского обкома партии т. Пестун писал: «Коммунистическая партия, вбирающая и свои ряды все лучшее, что выдвинули рабочие и крестьяне СССР, имеет много красных героев-бойцов в своих рядах, и т. Строд среди них занимает почетное место».
    В последующие годы т. Строд обучался в Военной академии РКК им. М. В. Фрунзе, служил командиром в частях РКК и, будучи уволен в запас, занимался литературным трудом. Умер И. Я. Строд в 1938 г.
    В 1926 г. в журнале «Пролетарская революция» И. Строд опубликовал свои воспоминания о боевых делах, о борьбе с белогвардейцами и японскими интервентами в Забайкалье в 1920-1921 гг. В 1928 году и издательстве «Молодая гвардия» вышла первая книга его воспоминаний «В тайге», повествующая о борьбе с колчаковщиной, о гражданской вейне в Якутии. В 1931 году книга вышла вторым изданием в серии «Гражданская война в воспоминаниях участников».
    Из военных мемуаров И. Я. Строда самой значительной является книга «В якутской тайге», посвященная описанию героических подвигов  воинов Советской Армии в борьбе с авантюрой генерала Пепелясва. Первое издание ее вышло в 1930 г. под редакцией Г. 3. Литвин-Молотова. Книгу выпустило издательство «Молодая гвардия» в серии «Гражданская война в воспоминаниях участников». Небольшой тираж ее (6000 экземпляров) разошелся моментально. Издательство помогло т. Строду подготовить новое улучшенное издание этой книги. В 1932 г. она вышла вторым изданием под редакцией И. Дрезденшток. Книга пользовалась большим успехом: в том же 1932 году вышло ее третье издание с предисловием постоянного представителя ЯАССР во ВЦИК П. И. Михалева. В 1934 году «Молодая гвардия» выпустила еще одно, четвертое по счету, издание книги «В якутской тайге».
    В 1932 г. тов. Строд приезжал в Якутскую АССР на празднование 10-й годовщины образования республики. В г. Якутске, пригородных селах. Мегино-Кангаласском и Амгинском районах он встречался с трудящимися и своими бывшими боевыми соратниками. Всюду встречал сердечный прием. Якутские трудящиеся выражали ему горячую благодарность за освобождение их от тойонско-белогвардейских банд в годы гражданской войны.
    Свои впечатления от этой поездки И. Я. Строд изложил в небольшой по объему, но яркой и сильной книге «Прошлое и настоящее Якутской АССР», вышедшей в 1933 г. на якутском языке. Она переведена с русского на якутский язык поэтом В. Чиряевым, автором известной пьесы «Сасыл-сысы», одном из ранних произведений якутской советской драматургии.
    Героическая эпопея в местности Сасыл-сысы вдохновила многих якутских писателей на создание таких превосходных произведении, как «Память Орла» Ойунского, «Годы пуль и бури» С. Кулачикова. Художники В. Беляев, В. Кандинский и другие посвятили «Ледяной осаде» свои картины. Журналист Ян Крумин издал одноименную повесть. В Якутском государственном драмтеатре долго шла пьеса «Сасыл-сысы».
    Тов. Строд постоянно поддерживал связь с трудящимися ЯАССР, вел обширную переписку с рабочими, колхозниками, писателями, артистам и, со своими многочисленными соратниками. Живя в Москве, он также часто навещал обучавшихся там студентов-якутян, беседовал с ними и выступал с речами на их собраниях и торжественных вечерах.
    Начиная с февраля 1937 года имя т. Строда было незаслуженно забыто вместе с тем стали библиографической редкостью и его книги.
    Книга «В якутской тайге» — военно-мемуарное произведение. В ней описываются подлинные события и факты, нет ни одного вымышленного героя и ни одного надуманного эпизода. Хронологические даты приводятся в основном безошибочно. Она построена па многочисленных исторических документах и на личных воспоминаниях автора. Документально-мемуарная основа воспоминаний повышает ценность книги как важного источника для изучения истории Гражданской войны в Якутии. Книга И. Я. Строда написана ясным и доходчивым языком, захватывает читателя неподдельной простотой повествования, меткостью и образностью зарисовок.
    В своих воспоминаниях И. Я. Строд показал массовый героизм бойцов и командиров Красной Армии в труднейших условиях суровой якутской тайги. Он знакомит также с кровавыми злодеяниями белобандитов, вызывая у советского читателя чувство жгучей ненависти к классовым врагам, воспитывает у него любовь и преданность делу социалистической революции.
    Автор уделяет главное внимание, описанию близких ему чисто военных событий, в результате чего в книге неполно освещена организующая и направляющая роль областной партийной организации в разгроме авантюры Пепеляева. Нельзя также обойти молчанием недостаточно критическое отношение тов. Строда к явно демагогическому обращению Пепеляева к своим зарубежным друзьям, в котором белогвардейский вожак пытается скрыть свои кровавые преступления, увильнуть от ответственности за свои злодеяния перед судом Военного трибунала. Несмотря на эти недостатки.
    Книга имеет большую ценность, как достоверный первоисточник по истории гражданской воины в Якутии. Она также в полной мере сохраняет особенно для молодежи, свое идейно-воспитательное значение.
                                               МАТЕРИАЛЫ,  ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ 
                                                   ДЛЯ  БИОГРАФИИ  И. Я. СТРОДА
    1. Корсаков А.  Славная смерть бесстрашного героя (Широких-Полянский). Газ. «Автономная Якутия», 1930, 7 мая.
    2. Курашов Е. И.  Зимняя осада. (Из опыта борьбы с бандитизмом в Якутии). Газ. «Красная Звезда», 1927, 4 февраля, № 28.
    3. Пестун А.  Борьба с контрреволюцией в Якутии и т. Строд. Брошюра: Томский и Пестун «Сасыл-сысы», Якутск, 1925.
    4. Пестун А. К ликвидации противосоветских группировок в Нелькано-Охотском районе. Журн. «По заветам Ильича», 1925, № 5, стр. 13-16.
    5. Петров П. У.  Разгром пепеляевской авантюры. Якутск, 1955.
    6. Потапов С.  Герои гражданской войны в Якутии. Якутск, 1931.
    7. Потапов С. Конец пепеляевщины. Якутск, 1932.
    8. Строд И. Я.  Из эпохи гражданской воины в Восточной Сибири. Журн. «Пролетарская революция», 1926, № 5, стр. 74-93.
    9. Строд И. Я. Унгерновщина и семеновщина (1920-1921 гг.). Журн. «Пролетарская революция», 1926, № 9, стр. 98-150.
    10. Строд И. Я.  В тайге. М.-Л. изд. «Молодая гвардия», 1928, 165 стр. Рец. В. Ветман, «Сибирские огни», 1928, № 1, стр. 278.
    11. Строд И. Я.  В тайге. 2-е изд. М., 1931, 174 стр.
    12. Строд И. Я.  В якутской тайге. Под ред. Г. З. Литвин-Молотова. М.-Л. «Молодая гвардия», 1930, 227 стр.
    13. Строд И. Я.  В якутской тайге. 2-е изд. М., 1932, 206 стр.
    14. Строд И. Я.  В якутской тайге. 3-е изд. М., 1932, 238 стр.
    15. Строд И. Я.  В якутской тайге. 4-е изд. М., 1934, 232 стр.
    16. Строд И. Я.  Якутия в прошлом и настоящем. Якутск, 1933, на якутском языке. Перевод Чиряева В. Е.
    17. Строд И. Я.  Преследование Пепеляева. Газ. «Автономная Якутия», 1931, 18 июня, № 133.
    18. Строд И. Я.  Не сдавайтесь! Газ. «Автономная Якутия», 1932, 23 февраля, № 45.
    19. Строд И. Я.  Трюк полковника Хутоярова. Газ. «Автономная Якутия», 1932, 17 июля, № 161.
    20. Борис Ш.  Встреча отряда т. Строда. Газ. «Автономная Якутия», 1925, 5 июня.
                                           РУКОПИСИ  И  АРХИВНЫЕ  МАТЕРИАЛЫ
    21. Байкалов К. К.  Разгром пепеляевщины. Воспоминания, хранятся в рукописном фонде ЯФСОАН СССР.
    22. Козлов А.  Материалы к истории гражданской войны ЯАССР. (Воспоминание участника). Хранится в рукописном фонде ЯФСОАН СССР.
    23. Кропачев М. Г.  Сквозь тридцать шесть лет. (Воспоминание участника). Рукопись хранится в архиве ред. «Кыым».
    24. Крумин Я. Я.  О встрече со Стродом. (Отрывок из очерка о нем). Личный архив Я. Я. Крумина, т. III, л. 164.
    25. Леонов Г. И.  «Герой Якутии» (Материалы о т. Строде, присланные из ЦГАКА). Рукопись на 3-х листах.
    26. Садыков Ф. Ш.  Воспоминания каландарашвилевца. (Рукописный фонд ЯФСОАП СССР).
    27. Документы о И. Я. Строде для назначения персональной пенсии его жене. На 36 листах. Хранятся в Министерстве социального обеспечения ЯАССР.
    28. Краткая автобиография т. Строда. Хранится в партархиве Якутского ОК КПСС, ф. 1, оп. 2, д. 160, л. 1.
    29. Ходатайство Якутского митинга о присвоении Строду почетного имени Строд-Якутский. ЦГА ЯАССР, ф. 50, оп. 1, д. 5, л. 573.
    30. Постановление Президиума ЯЦИК о награждении Строда почетным золотым знаком имени ЯЦИК. ЦГА ЯАССР, ф. 50, оп. 1, д. 198, л. 101.
    31. Постановление Президиума ЯЦИК от 3 июля 1932 г. о награждении активных участников гражданской войны почетной грамотой имени 10-летия ЯАССР. Среди награжденных Строд И. Я. ЦГА ЯАССР, ф. 50, оп, 2, д. 113, л. 19.
    32 Показания Строда о себе. ЦГА ЯАССР, ф. 391, оп. 1, д. 77, лл. 2-13.




Отправить комментарий