Google+ Followers

четверг, 4 сентября 2014 г.

Иван Строд. В Якутской тайге. Ч. 1. Койданава. "Кальвіна". 2014.






     Иван Яковлевич Строд [Ян (Янис) Стродс (Штродс)] (1844 - 1938). Родился в г. Лудза [29 марта /10 апреля/ 1894 г. в г. Люцин Витебской губернии Российской империи] в Латвии, окончил церковноприходскую, затем трехклассную городскую школу. В 1914-1916 гг. участвовал в первой мировой войне, награжден четырьмя Георгиевскими крестами. После оккупации немцами родного города в 1918 г. бежал в Советскую Россию. Участвовал в боевых действиях отрядов Н. А. Каландаришвили и С. Г. Лазо. В начале 1920 г. участвовал в восстановлении советской власти в Сунтарском, Хочинском улусах. Выехал из Якутии, воевал против отряда атамана Семенова. В начале марта 1922 г. вновь в г. Якутске – командир головной группы советских войск, руководимых Нестором Каландаришвили. Его отряд разбил противника в с. Хаптагайцы, в заимке Эверстова и в бою под Кильдямцами, разблокировал Ленский тракт от с. Покровска до станции Тит-Ары, освободил осажденные белобандитами Амгу и г. Вилюйск. Воевал против «добровольной дружины» генерала Пепеляева, организовал и выдержал 18-дневную героическую осаду «Сасыл-Сысыы». Летом в 1923 г. выехал из Якутии, учился в Высшей стрелковой школе в Москве. В 1925 и 1928 гг. участвовал в ликвидации отдельных вооруженных выступлений в Якутии. Затем учился в Высшей академии РККА им. М. Фрунзе, служил в воинских частях Красной Армии. Автор ряда военно-мемуарных произведений. Награжден тремя орденами Красного Знамени, именными нагрудными знаками ЦИК ЯАССР, боевым оружием. Необоснованно репрессирован. [4 февраля 1937 г. Иван Строд был арестован в Москве (Басманный туп., д. 10/12, кв. 50).] 19. 08. 37 г. Военной коллегией Верховного суда СССР по ст.ст. 58-8, 58-11 УК РСФСР [Участие в антисоветской террористической организации] был осужден к расстрелу. [Расстрелян в той же день.] Приговор приведён в исполнение в Москве 13. 02. 38. [Место захоронения: Донское.] Реабилитирован посмертно в 1956 г. [Военной коллегией Верховного суда СССР.] Его имя носят улица в г. Якутске, совхоз в Амгинском районе, в Сасыл-Сысыы действует мемориальный музей под открытым небом. /Строд Иван Яковлевич. // Книга Памяти. Книга – мемориал о реабилитированных жертвах политических репрессий 1920-1950-х годов. Том второй. Якутск. 2005. С. 322-323./
    Насташ Лудзинский,
    Койданава


    Настоящее издание повести И. Строда «В якутской тайге» воспроизводит текст 4-го издания. Редакционных исправлений и дополнений в тексте не сделано, за исключением исправлений опечаток. Явные ошибки и искажения в датах событий, фамилиях людей и названиях местностей исправлены с оговоркой в текстуальных примечаниях. Авторские примечания и пояснения сохранены без изменения, а примечания редактора помещены в конце книги. Приводимые в книге документы частично сличены с оригиналами, обнаруженные пропуски восстановлены в квадратных скобках, другие расхождения оговорены в подстрочных примечаниях.
    Примечания, хроника событий, биографическая справка И. Я. Строда, перечень материалов к биографии Строда составлены В. Н. Чемезовым.


                                                                     ВВЕДЕНИЕ
    Восстание1 в Якутии началось в конце 1921 г., когда несколько офицеров, бежавших из Якутска, захватили в это время на реке Мае два парохода. Во главе бежавших офицеров стал бывший, корнет Васька Коробейников. Вместе с пароходами им достались большие грузы товаров, принадлежавшие Якутскому областному союзу кооперативов «Холбос». Пароходы с гружеными баржами шли в Якутск. Белые, захватившие пароходы, повернули весь караван барж и оба парохода обратно.
    Прибыв по реке Мае в поселок Нелькан2, Коробейников устроил совместно с купцом Юсупом Галибаровым3 и эсером П. А. Куликовским4, в царское время отбывавшим в Якутии ссылку, а теперь являвшимся уполномоченным «Холбоса», совещание5, на котором были установлены военная и гражданская власть. Во главе первой стал корнет Коробейников, а главенство над второй: принял на себя Куликовский. Выло решено немедленно приступить к формированию антисоветского отряда. Несколько аршин мануфактуры и кирпич чаю подействовали на отсталого тунгуса и якута сильнее всякой агитации.
    Таким образом, сначала было создано ядро восстания, а потом оно расширилось. Коробейников в погоне за военной славой и наживой повел наступление в глубь области, стремясь завладеть ее административным центром — г. Якутском. На это движение откликнулись несколько волостей области6, которые под руководством реакционных элементов, примкнули к отряду Коробейникова, и последний развернул широкие партизанские действия против немногочисленных советских войск, защищавших подступы к Якутску.
    Наши отряды, не имея опыта борьбы с новой тактикой противника (засадами), часто терпели поражения. И в марте 1922 г. Якутск оказался в кольце окружения в радиусе от 15 до 25 верст. В этом же месяце, по инициативе реакционной зажиточной верхушки якутской общественности и самого Коробейникова, в селе Чурапче, в 160 верстах северо-восточнее Якутска, был созван съезд представителей от восставших волостей области7, на котором и было избрано временное якутское правительство, назвавшее себя «Временным Якутским областным народным управлением».
    По свидетельству лиц [Например, житель Якутии прапорщик Фукин, участник чурапчинскои «комедии», как он о ней отзывался, умер во Владивостокском тюремном госпитале. (Прим. автора.)], бывших в то время в Чурапче, в состав этого правительства вошли исключительно антисоветские элементы из купечества и кулаков8, угодные белогвардейцу Коробейникову. Представителями от восставших волостей являлись партизаны из отряда Коробейникова, которые и производили выборы в члены правительства под указку своего начальника.
    На этом съезде Коробейников получил название «командующего якутской народной армией».
    К этому времени к Якутску уже подходил отправленный из Иркутска экспедиционный отряд с новым командующим якутскими советскими войсками — «дедушкой» Каландарашвили. Последний (ехал без разведки) попал в засаду в 32 верстах от Якутска и погиб со всем своим штабом, вместе с которым легло около 50 наших бойцов и несколько командиров.
    Эта новая победа и смерть известного по Сибири партизана «дедушки» Каландарашвили еще больше, окрылила повстанцев. Однако Коробейников поторопился послать донесение во Владивосток о взятии им Якутска.
    С прибытием же экспедиционного отряда9 «счастье изменило» корнету; белые стали терпеть одно поражение за другим. С первыми пароходами из Иркутска прибыли в Якутск целых два полка10 красных с артиллерией, но уже в это время таких сил не требовалось. Прошло несколько месяцев после начала восстания, и «армия» Коробейникова распалась, как карточный домик. Обманутые повстанцы оглянулись, опомнились и стали сдаваться целыми отрядами.
    27 апреля [У автора ошибочно 20 апреля] 1922 года был издан декрет ВЦИК об образовании Якутской Автономной Советской Социалистической Республики, и 1 мая того же года об этом было официально объявлено на местах.
    Тем не менее несколько сотен заядлых реакционеров не сложили оружия, а подались к Охотскому морю; около сотни, под командой Артемьева, остались в районе д. Петропавловска на реке Алдане.
    Гражданская война в Якутии была фактически закончена. Авантюра Коробейникова стоила трудящимся Якутии больших жертв. Было расстреляно около 700 жителей (имена расстрелянных, место расстрелов и пр. точно установлены и опубликованы). Колотушками было убито 17 человек. Изнасилованы две беременные женщины, которые, изрубленные в куски, были брошены в реку Алдан. По распоряжению Коробейникова были изрублены, захваченные в отряде «дедушки» Каландарашвили женщины Гошадзе и Карпель [Муж Гошадзе и брат Карпель были коммунистами. (Прим. автора.)]. Белые сожгли в Чурапче лучшую в области: больницу, школу и библиотеку. По реке Лене сожгли 1700 сажен дров, cпилили до 2 тысяч телеграфных столбов, взяли у населения до 80 процентов скота, разрушали транспорт, погубили тоннаж, разграбили 40 тысяч пудов грузов, предназначенных для якутского населения, распорядились сжечь пароходы «Киренек» и «Соболь» и две деревни.
    К счастью, два последних мероприятия им не удалось провести в жизнь. Пушные ценности забрали и растранжирили Коробейников, Куликовский, Попов11 и другие руководители восстания.
    В мирную полосу своего хозяйственного и культурного строительства автономная Якутия вступила разоренной и надорванной, экономически, но политически здоровой окраиной. Продовольственное положение республики было чрезвычайно серьезное. Своего хлеба в Якутии нехватает, и обычный завоз хлеба в край составляет 300-400 тысяч пулов. В 1922 году положение обострилось, так как ввоз хлеба выразился всего лишь в цифре 140 тысяч пудов. По целому ряду причин, главным образом военного характера, минувшая навигация не дала необходимого количества грузов: большая часть их осталась в верховьях реки Лены. Население Ленского округа12 голодало: три тысячи человек съели все, что можно, включая и суррогаты. Нужно было продовольствие и; не менее 14 тысяч пудов семенного хлеба.
    Положение молодой, еще не окрепшей автономной республики становилось критическим. Необходимо было найти средства внутри республики для того, чтобы предупредить надвигавшийся кризис. Эти средства были найдены.
    Продналог был выполнен до срока, было собрано много пожертвований.
    Таким образом, угроза голода была ликвидирована.
    Вслед за ликвидацией повстанчества были начаты подготовительные работы к выборам в Советы. Мощной политической волной прокатились они по всем уголкам Якутии.
    Новая надвигавшаяся военная опасность не приостановила основной линии ревкома республики — обеспечить и закрепить на местах советские органы власти, знаменующие переход к мирной жизни. На местах успешно проходили выборы в Советы. На 20 декабря было назначено открытие Всеякутского Учредительного съезда Советов. Действительный хозяин республики должен был окончательно закрепить автономию Якутии и открыть новую историческую эру своего существования. Якутский парод под руководством Коммунистической партии собирал свои силы, смыкал свои ряды, чтобы под знаменем Ленина, под знаменем национальной автономии двигаться вперед к прогрессу, к социализму, к коммунизму.
    Когда появилась опасность для Якутии в лице наступавших банд генерала Пепеляева, выборы проводились еще с большой интенсивностью. Население резко изменило свое отношение к соввласти и в ожидании схватки и неизбежного боя с реакцией теснее сплотилось вокруг коммунистического знамени. Несмотря на малочисленность всей парторганизации и ячеек па местах, в состав окрисполкомов были избраны большей частью коммунисты.
    Это было ярким показателем изменения настроений и отношения населения к Коммунистической партии.
    Нацинтеллигенция открыто стала под знаменем Октябрьской революции и компартии, приняла самое активное участие как в борьбе с контрреволюцией, так и в государственном строительстве.
    Казалось бы, контрреволюция и интервенция за время своего существования в Сибири наглядно доказали свое бессилие в борьбе против Советов. Несмотря на это, в стане разбитой реакции были люди, которые еще надеялись с поломанной шпагой в руках разбить Красную Армию и сломить волю трудового народа. Одним из таких легкодумов явился генерал Пепеляев.
    Не успел рассеяться над Якутией пороховой дым от недавних битв Октября с контрреволюцией, — в лазаретах еще лежали раненые в последних боях красноармейцы, в тайге дымились развалины юрт, — как на смену Коробейникову приплыл из Владивостока с дружиной, сформулированной из остатков бывших колчаковских армии, генерал Пепеляев и высадился в порту Аяне.
                                В  ЧЕРНОМ  ГНЕЗДЕ  ХАРБИНСКОЙ  БЕЛОЭМИГРАЦИИ
    Как в бурю морские волны, разбивая корабль, выбрасывают жалкие остатки от него на свои берега, так и грозные волны Октябрьской революции, растрепав колчаковскую армию, выбросили ее остатки па берег далекой Маньчжурии.
    Под несмолкаемый грохот орудий и треск пулеметов Красной Армии, теснимые со всех сторон крестьянскими партизанскими отрядами, панически бегущие на восток осколки колчаковской рати, как всепожирающая саранча, прокатились через всю Сибирь, устилая свой путь брошенными обозами, оружием и людьми, оставляя позади себя разрушенные деревни и села, зараженные страшной тифозной вошью.
    Всю полосу отчуждения КВЖД [Китайско-восточная железная дорога. (И. С.)] облепили, как перелетные птицы на остановке, полчища беженцев разных мастей, рангов и толков, с густой прослойкой военщины, осевшей здесь и не пожелавшей двигаться дальше, в Приморскую область. Центром этого вынужденного переселения сделался Харбин — город бешеной наживы, самой дикой и беззастенчивой спекуляции, притом бесчисленных явных и тайных домов терпимости, наводненных массой проституток всех национальностей. Город чудовищной эксплуатации беззащитного, нищего китайского населения, выползающего, как муравьи, на рынок труда из бездонных трущоб бедноты, расположенного рядом китайского города Фудедяна.
    В этот злачный уголок Северной Маньчжурии под общим лозунгом момента «спасения от большевиков» были загнаны рабочие Ижевского, Боткинского, Лысьвенского и других уральских заводов, крестьяне Пермской, Уфимской и приволжских губерний, а также рядовое казачество вместе с князьями Кропоткиными, Голицыными, Ухтомскими, аристократической верхушкой Омского правительства Колчака и прочими ярыми и извечными врагами рабоче-крестьянского люда. В результате получилось до нелепости дикое объединение, под кличкой «беженцев», людей с абсолютно разными классовыми интересами. Такое объединение было бы понятно при каком-либо стихийном природном бедствии, но никак результат определенного экономически-политического переворота в стране. Обиженные большевиками баре старались политически спекульнуть на этом деле, но...
    Упрямые факты действительной жизни быстро разделили весь этот простой конгломерат беженцев на составные части и поставили их на свои места.
    Одни из беженцев обрели здесь сытую и обеспеченную жизнь благодаря вывезенным с собой ценностям и близости золотых запасов, находившихся в распоряжении бывшего российского консула в Харбине Попова. Это была аристократическая верхушка эмиграции, для которой оказались доступными все жизненные блага при полном безделье и беспечности. Другие превратились в Харбине в отверженных париев, стихийно заброшенных па чужбину. Это были люди «черной кости» — трудовая масса, обманутая и запуганная теми, кому это представляло известную выгоду в их борьбе с ненавистными для них большевиками. Трудовой навык и не брезгающие никаким тяжелым трудом крепкие мозолистые руки оказались недостаточно надежными.
    Вся эта трудовая братва довольно быстро рассосалась по различным заводам и фабрикам большого города, при чем большая ее часть была поглощена громадными главными харбинскими мастерскими КВЖД.
    Характерно то, что эти труженики — пролетарии и крестьяне — в эмиграции как-то сразу нашли самих себя и стали в скрытую оппозицию к привилегированным беженцам. Они не принимали никакого (участия в подготовке различных козней против Советской России, над которыми усиленно изощрялась аристократическая верхушка белоэмиграции. На фоне безотрадной жизни, на далекой чужбине их классовый инстинкт быстро проснулся и развеял весь тот дурман, под влиянием которого они позволили увлечь себя на путь борьбы со своими кровными братьями по классу, борющимися под красным стягом коммунизма против их общего классового врага.
    Хуже всего, конечно, пришлось различным маменькиным сынкам, которые не были приняты у «избранных» и не пристали к трудящимся. Ряд соблазнов в большом и развратном городе, каким был Харбин, сыграл свою роль для многих из них. Воровские шайки стали пополняться из рядов этих неудачников эмиграции. Часть их уходила к хунхузам13 в качестве инструкторов военного дела. Счастливчики устраивались на содержание к престарелым матронам харбинской буржуазии. Другие вкрапливались в компании различных темных аферистов, в особенности фальшивомонетчиков, которыми кишмя-кишел Харбин. Некоторые же от голода и безвыходного положения очертя голову бросались па безумные «эксы» и зачастую погибали на них или же надолго попадали в китайские тюрьмы, что вряд ли было лучше скорой смерти. Таков был общий фон харбинской белоэмиграции, на котором несколько обособленно маячила фигура генерала Пепеляева
    Частенько в Модягоу, на окраине города, можно было встретить грузного человека, средних лет, небрежно одетого в потасканные шаровары защитного цвета, в толстовке, в серой, надетой по-военному, немного набок, шляпе, идущего медленной развалистой походкой, с лицом, па котором как бы застыла какая-то мучительно тяжелая, неразрешенная дума.
    Это и был тот самый Пепеляев, завоевавший у красных Сибирь и Пермь, мечтавший в свое время через Вятку победоносно войти первым в златоглавую Москву под ликующий звон церковных колоколов.
    Но «судьба играет человеком»... Вместо Москвы ему пришлось на правах беженца очутиться в Харбине. Вместо былой армии у него осталась маленькая горсточка его приверженцев-офицеров. с которыми этот некогда бравый генерал занялся тяжелым промыслом ломового извоза.
    Среди общей массы харбинской белоэмиграции Пепеляев с группой своих единомышленников занял несколько обособленное положение, избрав традиционную для областничества14 «среднюю линию».
    Привилегированная верхушка белоэмиграции, от которой за версту несло духами «Коти», чуждалась Пепеляева как «мужичьего генерала», окруженного довольно простоватой кучкой офицеров, многие из которых еле-еле справлялись с грамотой. Высшие круги белоэмиграции ставили в вину Пепеляеву его слишком левый демократизм», результатом которого, дескать, и явилось то; что вся его 1-я сибармия в 1919 году сразу перешла на сторону красных войск.
    Трудящаяся масса, как уже говорилось выше, держалась обособленно. Хотя она и продолжала якшаться с пепеляевцами, но делала это больше из-за внешних, мещанских привычек, нежели из-за своих внутренних побуждений. Во всяким случае она совсем недвусмысленно давала попять, что больше ее не заманят ни на какие выступления против соввласти. Среди этих бывших соратников пенеляевцев по уральскому фронту зрело желание повиниться перед властью рабочих и крестьян за свои невольные ошибки и поскорее вернуться в Советскую Россию, к насиженным родным местам.
    С этой стороны эмиграции начало сквозить резким ветерком большевизма, от которого «(бывшие люди» тревожно поводили носами и бросали еще более ласковые взгляды па штыки чжанцзолиновской15 армии и на харбинскую полицию...
    Колоссальное поражение, которое на полях Сибири потерпела колчаковщина, не дало пепеляевцам должного урока и не заставило их основательно разобраться в событиях, развернувшихся в России после Октябрьской революции. Они расценивали свое положение только с точки зрения физического поражения.
    Причиной своего падения они считали слишком реакционную политику диктатуры Колчака, оттолкнувшую от него широкие народные массы, главным образом крестьянство, озлобленное диким разгулом карательных отрядов, которыми Омское правительство наводнило всю Сибирь.
    Сам Пепеляев и раньше высказывал мнение, что не следует из Сибири, очищенной от большевиков, двигаться дальше в Россию. Он предлагал укрепиться на ее западных границах и, сформировав мощную армию, выжидать дальнейших событий, при чем законной властью для Сибири он считал власть, установленную через «земский собор». Этим и объясняются его постоянно натянутые отношении со ставкой верховного правителя, завершившиеся арестом Колчака на станции Тайга самим же генералом Пепеляевым, правда, арестом бутафорным, не имевшим никаких серьезных последствий для Колчака, отделавшегося обещанием созвать «земский собор» в Красноярске или Иркутске и благополучно выехавшего из Тайги дальше на восток.
    Теперь, когда поражение сибармии было совершившимся фактом, Пелеляев еще больше укрепился в сознании своей правоты и даже мечтал о том, что Сибирь останется сильной под своим бело-зеленым стягом и сможет так или иначе договориться с Советской Россией и сохранить свою автономную крестьянскую обособленность, вне зависимости от «большевистской метрополии».
    Так тешили себя бесплодными мечтами пепеляевцы, проклиная колчаковщину, докатившую Сибирь до большевиков. Все они по-прежнему слепо верили Пепеляеву и ждали от него призыва на борьбу с большевиками, во имя спасения так горячо любимой «страны снега и льдов».
    На фоне безотрадной жизни в Харбине Пепеляев и его приверженцы, покорные влияниям своей мелкобуржуазной природы, вынашивали новое или, вернее, подновленное, идеологическое обоснование для будущей борьбы с соввластью. Сквозь призму областнически-эсеровских идей им стало мерещиться возможным установление «всероссийского крестьянского царства», с сохранением древних святынь «матушки Руси» и исконной православной веры, с вытекающим отсюда крепким мужичьим укладом, с сытой и обеспеченной жизнью. Они считали обязательным сохранение всех старых семенных устоев как связующего и облагораживающего начала для всего государства. Перед Пепеляевым вставали образы сытой жизни старожилого сибирского крестьянства, и это он ставил в главу угла своего политического идеала,
    О промышленном пролетариате они мало думали, да и вообще были далеки от понимания классовой борьбы, предполагая, что «крестьянское царство» само по себе установит справедливую жизнь для «всего народа» и сохранит национальную мощь российского государства.
    Конкретного представления о политической форме проектируемой ими власти у пепеляевцев не было. Этот вопрос они оставляли открытым до учредительного собрания, которое должно было установить ферму правления, приемлемую для «большинства народа».
    Вера в эту крестьянскую иллюзию окончательно ослепила пепеляевцев, и они, не считаясь с реальной действительностью, как фанатики, стали поджидать, когда их «родной народ», в образе российского и сибирского крестьянства, самостоятельно выступит на арене политической жизни страны, дабы свергнуть большевиков, и установит такую форму власти, которая как следствие вытекала бы из его национально-экономической самобытности.
    Выступать самостоятельно, «навязывать» свою идею они не желали, рассчитывая, что «народ» в свое время призовет их па борьбу с «большевистским засильем».
    В далекую Маньчжурию доносились слухи о вспыхивающих по Сибири то там, то тут крестьянских восстаниях. Слухи эти подхватывались продажной реакционной зарубежной прессой и раздувались в события колоссальной важности, якобы сигнализирующие скорую гибель соввласти.
    Все это еще больше укрепило пепеляевцев на занятой ими позиции, и Пепеляев упорно отказывался как от различных приглашений, исходивших со стороны генералов, еще продолжавших борьбу с большевиками, так и от предложения амурского ревкома, который предлагал Пепеляеву с группой его приверженцев перейти на сторону Советской власти. В результате переговоров среди офицеров произошел раскол. Часть пошла за Пепеляевым, другая часть во главе с полковником Буровым, образовала «группу ген. Брусилова» и открыла запись. Записавшиеся были отправлены в Россию. Буров объяснил отказ Пепеляева влиянием на него офицера Михайловского. Всеми способами изыскивая средства для проживания в Харбине своих единомышленников, Пепеляев терпеливо ждал того определенного часа, когда он сможет претворить в жизнь взлелеянную им идею.
    Но фантасмагория пепеляевцев погибла в самом процессе борьбы с соввластью. Погребальный звон, прозвучавший над ними среди далеких и диких дебрей якутской тайги, был последним аккордом погребальной симфонии над изжившей себя российской контрреволюцией.
                                     ПЕЗДКА  ИЗ  ЯКУТИИ  ВО  ВЛАДИВОСТОК
                                                          П. А. КУЛИКОВСКОГО
    Как будто бы нарочно история сжалилась над пепеляевцами и откликнулись на их ожидание «крестьянского бунта» восстанием в Якутии — этой глухой и далекой окраины северо-восточной Сибири, где жили темные, задушенные царизмом якуты, с одной стороны, придавленные суровой природой севера, с другой — находившиеся в крепкой экономической зависимости от зажиточного слоя своих сородичей-кулаков, различных тойонов (начальников, богатеев) и хищных купцов, уже глубоко запустивших свои кровожадные щупальца, отравленные алкоголем и сифилисом, в таежные становища якутов и тунгусов.
    Вот этим-то до цинизма наглым эксплуататорам новая власть, стремившаяся вырвать из их цепких лап бедноту, которую они сосали, как пауки мух, безусловно пришлось не по «нраву», и они не стеснялись в выборе средств и путей для свержения ненавистной им власти Советов.
    Вмешавшись в антисоветскую кашу, Куликовский учел, что повстанцам собственными силами и средствами не справиться с соввластью даже на территории Якутии. Поэтому заручившись протоколом нельканского совещания и забрав всю пушнину «Холбоса», он направляется во Владивосток «просить помощи якутскому народу от временного приморского правительства», возглавлявшегося купцами Меркуловыми. После Чурапчинского съезда к Куликовскому срочно командировали новых представителей: Попова Семена Петровича, Никифорова16 и других, и выслали ему протоколы съезда в дополнение к протоколу нельканского совещания.
    В то время как Коробейников тщетно старался овладеть Якутском, а «Якутское народное областное управление» спекулировало своими высокими полномочиями, Куликовский искал помощи у приморского правительства и в конце апреля 1922 года снова обратился к Меркулову с письменным докладом, в котором по-своему излагал положение дела в Якутской области:
    «27 февраля с. г. мною был представлен вам, господин председатель, — писал Куликовский Меркулову, — доклад начальника Майского противосоветского отряда офицера Коробейникова. Докладываю вновь о положении дел в Якутской области.
    В сентябре прошлого года под командой начальника отряда Коробейникова было в Майском районе 200 человек белоповстанцев. В это же время началась организация отрядов в районе сел: Амга, Чурапча и в устье р. Алдана. Был разбит отряд красных, вернувшихся из Охотска, в количестве пятидесяти человек, под командой Пыжьянова н Вердеревского. Отряд этот был разбит в конце октября у Охотского перевоза. Другой отряд красных, высланный из Якутска, был разбит в начале октября в тридцати верстах от устья Май по Алдану. В конце января на подкрепление Коробейникову пришел из Охотска отряд Сентяпова. Кроме того часть отряда Сентяпова была направлена в гг. Верхоянск и Колымск.
    Из Охотска также подошла часть отряда Бочкарева. Приблизительно и половине февраля в Вилюйском округе образовался отряд под руководством якута Ксенофонтова В. Г. Со всеми этими силами и была начата осада г. Якутска, которая затянулась вследствие слабого вооружения. Но после того как был разбит шедший из Иркутска на выручку красных в Якутск отряд Каландарашвили, а сам он убит, удалось подкрепиться оружием, и в конце марта был взят Якутск.
    В данное время наступает опасный момент, когда из Иркутска ожидается приход красных войск, почему крайне необходимо снабдить якутские белые войска винтовками с патронами, хотя бы на тысячи бойцов, также нужны револьверы с патронами и обмундирование.
    Во Владивостоке Куликовский установил связь с организацией сибирских областников, возглавляемой известным сибирским кооператором А. В. Сазоновым — тем самым Сазоновым, который с дубинкой в руках и кучкой офицеров во время восстания чехословаков в Сибири явился в Новониколаевский дом советов объявить о свержении соввласти и о новом «временном сибирском правительстве». Куликовский добился у Дитерихса17 назначения на должность управляющего Якутской областью, не посчитавшись с избранным в Чурапче «национальным якутским правительством». А так как областническая организация находилась в тесной связи с Пепеляевым, то Сазонов, знавший настроения пепеляевцев, посоветовал Куликовскому с приехавшими с Чурапчинского съезда якутами обратиться к Пепеляеву от имени всего якутского народа с просьбой оказать ему помощь в борьбе с соввластью и принять на себя должность командующего всеми вооруженными силами Якутии.
    Куликовский с представителями якутской «общественности» не замедлил явиться в г. Харбин к Пепеляеву. Неподдельные якуты, имевшие на руках протоколы двух «народных» собраний и возглавляемые краснобайствующим «старым революционером», попали, что называется, в самую точку; получилось все так, как об этом мечтали пепеляевцы.
    Сам же Пепеляев, услышав «призывной сигнал народа», как старый боевой конь, загарцовал и, закусив удила благоразумия, помчался навстречу новой борьбе с большевиками. Он быстро дал согласие поддержать своей военной помощью «якутское народное восстание», с тайной надеждой, что после удачи в Якутской области волна народного восстания против большевиков покатится дальше в Сибирь и на своем гребне докатит пепеляевцев до «автономной Сибири», под бело-зеленым стягом...
    После состоявшегося соглашения от «подлинных народных представителей» был получен предварительный аванс в сумме 60 тыс. золотых рублей и установлен договор с приморским правительством на право формирования во Владивостоке особого сибирского отряда для борьбы с соввластью в Якутии.
    В Харбине началась спешная вербовка комсостава из среды «честных» и «самоотверженных русских воинов», в изобилии населявших Дальний Восток и готовых под разными лозунгами идти на борьбу с ненавистными им большевиками. Предпочтение отдавалось старым сослуживцам Пепеляева по 1-й сибармии.
    Опять на далекой сибирской окраине всплывала столь знакомая ей фигура генерал-лейтенанта Пепеляева и его соратников, с которыми он в 1918 и 1919 годах обагрил кровью рабочих и крестьян сибирские просторы, от берегов Байкала до Урала.
    Свою авантюру Пепеляев решил подкрепить экономическими мероприятиями.
    О походе на Якутию, затеянном Пепеляевым, скоро узнали те, в чьих интересах была эта авантюра. П. Кушнарев, паразит и кровосос, еще при царизме грабивший якутов и наживший миллионы рублей, после революции бежал за границу.
    При Колчаке агенты Кушнарева вновь посетили Якутию, там скупали за бесценок пушнину, расплачиваясь за нее гнилыми японскими и американскими товарами. Теперь этот паук был не прочь еще раз погреть свои лапы на кровавом костре гражданской войны, для чего он и связался с Куликовским, и в своем письме к нему писал:
    «Господин управляющий Якутской областью!
    Сообщаю вам о том, что на призывы якутского населения и его общественности, которые я начал получать еще с осени прошлого года, я счел своим долгом откликнуться организацией экономической помощи краю, зная, что обеспечение населения необходимым влечет за собой восстановление разрушенного народного хозяйства, вместе с тем восстановление мощи и независимости края.
    К счастью, географическое положение края, окраины, прилегающей к морю, обеспеченного независимыми морскими сообщениями, благоприятствовало осуществлению моей идеи.
    С этой целью прошлой зимой я поехал в Америку и организовал там американское акционерное общество «Олаф-Свенсон и К°», задачи которого заключаются в снабжении Якутской и Камчатской областей необходимым населению... (неясно — И. С.) [импортом, в содействии экспорту], содействия и развития торговли и промышленности, установления путей сообщения, кредитных учреждений и других мероприятий хозяйственного характера.
    В осуществление этих задач нашим обществом послано к берегам Камчатки и Якутской области несколько торговых экспедиций, в том числе и по устью р. Колымы, к берегам Охотского моря, на Олу. Охотск и в Аян, вероятно, уж прибыл корабль нашего общества [«Мезатлан», на котором туда, доставлены американские товары и продовольствие, необходимые населению. На этом пароходе находится руководитель, президент нашего общества Олаф Нильсович Свенсон].
    Как вам известно, делегаты якутской общественности и «Холбоса» Гавриил Васильевич Никифоров и С. П. Попов, встретив меня в Японии, обратились ко мне с просьбой оказать им финансовую поддержку для нужд Якутской общественности.
    Такие же просьбы я получил от нельканских организаций, счел необходимым посильно помочь и просьбу делегатов Никифорова и Попова внести на разрешение общества, где не только поддержал мнение о выдаче 100 тысяч аванса, а даже затратил для этого последние свои свободные средства, финансируя для этой цели общество, так как у последнего в тот момент не было свободной наличности.
    Общество, выдав аванс Никифорову и Попову, заключило с ними как с делегатами якутской общественности договор о передаче всей якутской пушнины нашему обществу для комиссионной реализации ее па американских рынках, а также о снабжении и заготовке на комиссионных началах всех предметов импорта, необходимых населению Якутобласти. [С этими договорами Вас наверно уже ознакомили Никифоров и Попов. Таким образом, вы видите, что мною уже сделано то, о чем вы просите меня в своем письме].
    Мне остается в свою очередь просить Вас, чтобы оказали содействие тому, чтобы договора делегатов якутской общественности Никифорова и Попова с обществом «Олаф Свенсон» были бы выполнены якутской общественностью. [Это весьма важно для будущего развития в Якутском крае деятельности нашего общества в американском масштабе].
    Я слышал, что во Владивостоке возбуждают вопросы о пушной и вообще торговой монополии в Якутской области. Надеюсь, что при решениях вопроса о каких-либо монополиях наше общество будет привлечено к деятельности на предпочтительных началах, как организация, пошедшая навстречу необходимым нуждам населения.
    11 июля 1922 года
    П. Кушнарев».
    Проливая крокодиловы слезы о хозяйстве Якутии, помогая разорять это хозяйство, алчные дельцы торопились разделить шкуру медведя, который был еще в своей берлоге.
    Так начала перевертываться еще новая страница в истории гражданской войны в Сибири.
                                       ДВА  КРАСНЫХ  ЭКСПЕДИЦИОННЫХ  ОТРЯДА
    Еще до окончания навигации, как только наступил решительный перелом в ликвидации повстанчества, прибывшие из Иркутска два полка были эвакуированы обратно, и в Якутске остался один батальон. Второй северный отряд был демобилизован, и его бойцы были отправлены в Иркутск, за исключением 80-90 человек из этого отряда, пожелавших после своей демобилизации остаться жить в автономии. Таким образом Якутск после отправки частей в Иркутск мог на случай новой опасности поставить под ружье, включая и рабочих города и парторганизацию, до 1200-1300 штыков, при четырех орудиях, одном маклене и до двух десятков пулеметов.
    Для окончательной ликвидации остатков контрреволюции на территории Якутской Автономной Советской Социалистической Республики необходимо было очистить от белых все Охотское побережье. Для этого требовалось занять два его административных пункта: город Охотск и порт Аян. В первом находилось несколько банд, отцом которых был есаул Бочкарев18, приплывший со своей бандой из Владивостока осенью 1921 года.
    К этим двум пунктам стекались остатки повстанцев: командарм Васька Коробейников и с ним около 300 человек направились в порт Аян, и человек 250, с «временным якутским областным народным управлением» во главе, — на г. Охотск.
    Советское командование в Якутии разрабатывало оперативный план посылки экспедиции на Охотское побережье.
    К этому времени в Якутске были получены по радио сведения о подготовляемой но Владивостоке, авантюре Пепеляева, что резко меняло создавшуюся обстановку. Когда же полученные первые сведении подтвердились дополнительными сообщениями, то комвойск т. Байкалов поставил вопрос перед командованием №... корпуса о непосылке наших отрядов на восток, выдвигая достаточно серьезные доводы о нецелесообразности этих операций.
    Командование корпуса настаивало на выполнении ранее поставленных оперативных задач. Оба наши отряда спешно закончили свое формирование.
    Сегодня па пароходной пристани большое оживление: добрая половина населения города вышла провожать красные отряды, отправляющиеся в дальний путь. Пароходы «Соболь», «Диктатор» и «Революционный», как заядлые курильщики, попыхивали своими трубами и целыми охапками выбрасывали иссиня-черный дым.
    Легкий ветерок расчесывал своим гребнем кудластые шары дыма, разрывал их на тонкие длинные полотнища и гнал прочь.
    Наконец посадка обоих отрядов закончена. Красноармейцы, не думая о том, что ждет их впереди, грянули дружным хором песню. Щурилось и улыбалось жаркое солнце и золотом своих лучей играло на стали винтовок и пулеметов, впивалось в глубокую водную глубину Лены и ярко сверкало в окнах дремлющих, опустевших домов на набережной.
    Пароходы один за другим выбрасывали столбики горячего пара и надрывно покрыли говор шумной толпы и звонкие молодые голоса красноармейцев.
    Но слышно стало и топота о железную палубу парохода обутых в тяжелые ботинки плясунов отряда, старательно отбивающих чечетку.
    Плавно оторвались от берега пароходы и, лениво шлепая плицами своих колес, разбрасывая сверкающие брызги воды, поползли вниз по течению реки. С берега махали платочками, летели вверх фуражки, заблестела под солнцем не одна лысина в пестрой толпе, прощавшейся с отрядами.
    С реки гремело бодрое, мощное «ура». Высоко на пароходных мачтах трепыхались обласканные ветром красные флаги.
    Сегодня, 29 июля 1922 г., Якутск отправил две экспедиции по 250 человек в каждой: одну, под командой Лепягова — на Охотск и другую, под командой Карпеля — на порт Аян.
    Проплыв больше 200 верст, вся флотилия оставила Лену и повернула на восток. Бурной радостью своих кипучих вод встретил Алдан нежданных гостей. Обе экспедиции шли вместе только до Охотского перевоза, здесь же, отсалютовав друг другу несколькими винтовочными залпами, они расстались. Отряд Карпеля продолжал движение на пароходах, а отряд Лепягова высадился на берег. До города Охотска оставалось еще около 600 верст. Продвижение к Охотску летом возможно на лошадях лишь на вьюках, по узкой тропе, все время тайгой.
    С первых же дней подготовки к походу выяснилось, что для поднятия всего имеющегося в отряде груза нехватает лошадей. Пришлось выбирать, что взять с собой и что оставить. Пулеметы, гранаты, патроны захватили все, зато взяли гораздо меньше, чем предполагалось, продовольствия. Близкая осень и заморозки заставляли торопиться, и 23 августа отряд Лепягова в пешем порядке выступил на Охотск, не имея зимней одежды и достаточного запаса продуктов питания, о чем командующему послали донесение. В первые дни похода шли довольно быстро — «шоссе в проекте», как шутили бойцы, было сравнительно ничего, но на третий или четвертый день стали попадаться болота — мари.
    — Держи, держи, товарищи! — кричит, надрывается какой-нибудь красноармеец.
    — Кого? Где? — сыплют вопросами остальные.
    — Да дорогу, дорогу-то! Куда ее потащило, сучий хвост! Дезертирствует, в болото укрыться хочет.
    — Пошел ты к такой-то матери! Тоже нашел время шутить. Вот так целый день помесишь этакое тесто, так бросишь дурака валять, — обрушился кто-то на весельчака Гришина, прозванного в отряде «неунывающим».
    — Уу-у, волчья тропа! Куда тебя нечистая сила прет? Лучше-то места не нашла, что-ли? — ругается рослый бородач, свирепо выдергивая ноги, увязшие повыше колен в липкую, пахучую черную жижу.
    В этот день прошли всего верст одиннадцать. Сильно утомились люди и лошади.
    В следующие дни дорога не изменилась. Там, где не было болот, тропу, завалило валежником и целыми деревьями. Тогда пускали в ход топоры, пилы, а что было полегче, растаскивали просто руками.
    Пошли дожди. Шумящие быстрые горные речки на протяжении дня несколько раз перерезывали тропу. Переходили вброд, иногда по пояс в воде. Попадались болота на протяжении двадцати-тридцати верст. В таких местах часто красноармейцы снимали вьюки с лошадей, застрявших в болоте, и несли их, шагая с кочки на кочку, по нескольку сот сажен. Настал сентябрь. Трава начала желтеть от утренних заморозков. Лошади от плохого корма и тяжелой дороги быстро худели и теряли силы. Некоторые еле передвигали ноги. От постоянной сырости обувь расползалась, появилось много босых, запасов не было. Одежда также растрепалась. Но не жаловались красноармейцы, никто не падал духом. Все препятствия преодолевали своей стойкостью и революционной сознательностью. Оборванные, разутые, изнуренные болотами, шли и шли. Спустя четырнадцать дней невероятно тяжелого пути, 6 сентября, достигли станции Аллах-Юньской. Отряд прошел около двухсот пятидесяти верст и здесь остановился в ожидании зимней дороги, оленьего транспорта и теплой одежды.
    Радовались красноармейцы, зная, что сегодня они придут на станцию Аллах-Юньскую. Напрягали последние свои силы, старались прибыть засветло, устроиться поудобнее, получить вполне заслуженный отдых. Чортова тропа, болота, речки, ночевки у костров под мелким осенним дождем, на пропитанной сыростью земле, — все это осталось позади неприятным воспоминанием. Природа, как бы идя навстречу желанию людей, спрятала свою хмурую неприветливость и расплылась в ясной, бодрящей солнечной улыбке. Тайга отряхивалась в шелесте ветра и сбрасывала на землю последние слезинки из дождевых капель. А вот и Аллах-Юньская!
    — Чорт возьми! Да тут всего-то два дома, — разочарованно говорит один красноармеец.
    — А ты думал целый город для тебя здесь выстроили? Как же, разевай рот! — сердито сплюнув, резонирует его сосед. — Тайга, брат, так она и есть тайга.
    — А еще станцией называют, — недоумевал первый красноармеец.
    — Что ж тут особенного? Это ведь не железнодорожная станция, не вокзал с буфетом, тут поезда не ходят, — пояснял второй, как видно побывавший не раз в тайге. — От Якутска до Охотска, на расстоянии тысячи с лишним верст, таких станций десятка два будет. При некоторых из них имеются телеграфные отделения. Почту и пассажиров зимой на оленях возят, поэтому такие пункты станцией называются. Народ ездит редко, почту же зимой и летом раз в неделю отправляют.
    Будучи еще в Якутске, красноармейцы знали кое-что из рассказов населения об аллах-юньской трагедии. Но никто из них не представлял себе этой трагедии в ее настоящем виде и подробностях. И вот теперь красноармейцам пришлось увидеть не только место гибели своих стойких боевых товарищей охотчан, но и подробно узнать об этой трагедии. В одном из домов прежде была телеграфная контора, превращенная теперь во что-то невероятное. Она когда-то служила оборонительным пунктом от белогвардейцев.
    В стенах и крыше были проделаны бойницы, из них отстреливались больше недели настигнутые здесь бежавшие из Охотска, от банды есаула Бочкарсва, члены ревкома и рабочие Охотски19. Стекла в здании все были выбиты, стены, точно буравом, просверлены пулями, труба обрушилась. Во дворе валялись поломанные сани, куски кожи, обгорелые поленья дров, лошадиные скелеты, обрывки телеграфных лент, перепутанная проволока. Грустью и могильным холодом веяло от всего этого хаоса. Последние лучи заходящего солнца продирались сквозь чащу и заливали багровым светом оба домика на Аллах-Юньской. Через сияющие дыры вместо окон они проникали в телеграфную контору, куда уже зашли десятка полтора любопытствующих красноармейцев. Там они увидели мрачную картину смерти и ужаса. Здесь белые производили пытки над сдавшимися им охотчанами. Пол, весь покрытый засохшей кровью, имел цвет большого ржавого листа железа. Тут же на полу валялись старая обувь, лохмотья одежды, кости человека, клочья шерсти, скотские головы, обглоданные ребра. Кожу с животных погибшие товарищи съели во время осады белыми этого здания. На стенах в конторе длинными, черными от осевшей на них пыли лентами висели сморщенные, высохшие человеческие кишки.
    Окруженные врагами, запертые в одном доме, лишенные не только какой-нибудь помощи извне, но не имея даже никакой надежды на нее, после адских мук голода и жестокой, невыносимой жажды, оказавшись в безвыходном положении, охотчане решили покончить самоубийством. Но белогвардейцы, как бы предугадывая такое намерение отчаявшихся людей, доведенных нечеловеческими страданиями до кошмарного состояния, первые начали переговоры и выслали своего представителя.
    Белые заверяли и клялись, что они ни одного волоса не тронут с уцелевших борцов Октября, не допустят никаких зверств и издевательств, оставят всем сдавшимся не только жизнь, но и свободу, возьмут у них только оружие, а самих, снабдив продуктами, отпустят в Якутск.
    — Ведь мы русские люди. Верим в Христа. Мы не звери, не дикари и с побежденными не воюем. Нам нужно только ваше оружие, а не ваша кровь и жизнь...
    Так говорили белые. И поверили им красные. Через некоторое время осторожно, как тигр, готовящийся напасть на свою беспомощную жертву, вышло из тайги несколько человек в погонах и, трусливо озираясь по сторонам, впиваясь хищным взглядом в черные дыры уснувших бойниц, медленно, с опаской, направились к конторе. Не стреляли больше красные
    Их ослабевшие руки не дергали за спуск винтовки, молчали бойницы. Широко распахнулась дверь. Белые вошли в помещение.
    — Ну вот, так-то оно лучше! Все равно, взяли бы вас, но к чему лишние жертвы, когда борьба бесполезна, — говорили они, забирая из покорно протянутых рук оружие; через несколько минут оно было сложено руками победителей двумя кучками па дворе.
    — Гей, гей, идите сюда! — звали белые остальных. — Сейчас митинг откроем.
    С опушки человек сто белых бросились бегом к зданию и скоро заполнили весь двор и контору, в одном углу которой тесно прижались друг к другу сдавшиеся охотчане. Тут же у стен лежали убитые и несколько человек раненых. Оставшиеся в живых, оборванные, грязные, с исхудалыми, обтянутыми кожей лицами, походили на мумии и в первую минуту своим видом заставили содрогнуться даже белых. Но не надолго. Хищный зверь захотел крови. По распоряжению главаря банды, Ивана Иннокентьевича Яныгина, членов ревкома отделили и отвели в сторону. Потом началось что-то ужасное. Началась расправа.
    Глухие удары прикладов, злобная матерщина белогвардейцев, стоны и крики избиваемых наполняли контору, вырывались наружу и неслись в тайгу.
    — А-а, сволочи! Коммуну захотели! Власть жидов вам нужна, бога не признаете!
    Били по чему попало. Били все. Задние протискивались ближе, отталкивали передних и били наотмашь, с дикой злобой, налитыми кровью глазами, с бешеным остервенением. Несколько человек уже перестали стонать — они превратились в темные, окровавленные куски, их теперь топтали ногами и били других, кто еще держался на ногах. Трещали кости избиваемых. Ломались приклады ружей. Одежда, руки и лица белогвардейцев покрылись кровью. Наконец, избитых до полусмерти, потерявших сознание людей повытаскивали во двор вместе с убитыми ранее в бою товарищами и побросали в пустой амбар, который подожгли. Пламя быстро охватило сухие бревна. Находившиеся в амбаре люди не могли встать. Судорожно корчась от боли, они глухо стонали, и только несколько человек ползали и, не найдя дверей, громко кричали от физических мук. К запаху дыма все сильнее примешивался запах горелого мяса, а из пылающего амбара, как из-под земли, доносились заглушённые вопли. Они становились все тише и слабее, а потом и совсем прекратились.
    Тридцать четыре товарища уместились в одной братском могиле.
    — Ну-ссс, товарищи комиссары, теперь ваша очередь, мать вашу перемать! — зарычал весь потный, забрызганный кровью главарь банды Яныгин, бросая свирепые взгляды в сторону неподвижной, оцепеневшей кучки людей, членов охотского ревкома. 2* 19
    — Товарищей ваших накормили досыта и в Якутск отправили на подкрепление. Пусть на том свете митингуют да коммуну себе устраивают. Ха-ха-ха!
    — Убейте сразу! — просили обреченные на пытку. У некоторых помимо их воли выступили на глазах слезы ужаса перед предстоящей казнью. Слезы текли, оставляя па грязных лицах бороздки, срывались и падали на залитый кровью пол.
    — Раздевайтесь! — скомандовал Яныгин. — Белье тоже снимайте. Та-ак, хорошо. Теперь приготовьтесь. По телефону разговаривать будете, с этим... как его — Марсом или Марксом. Впрочем, сами вызовете, кого нужно. Пожалуйста, товарищи комиссары, сюда, к телефону. Ну, что же вы стоите? Не знаете, кто первый? Да это безразлично. Но, хотя бы вот ты! — и Яныгин ткнул пальцем в сторону человека средних лет с русой, слегка тронутой сединой бородкой.
    Тот отделился от группы своих товарищей и, пошатываясь, подошел вплотную к Яныгину.
    — Ложись! — скомандовал тот. — Ну, чего думаешь? Шкуру запачкать боишься? Так это же ведь кровь социалистическая, вашей коммунии — чего стесняешься?
    — Палачи, бан... — и сбитый ударом приклада в грудь, не окончив, охнул и упал па пол.
    — Позовите начальника команды связи.
    — Я здесь, господин капитан.
    — Проводите телефон!
    — Слушаюсь, господин капитан, — откозырнул унтер. Десяток белогвардейцев крепко ухватили за ноги, за руки и перевернули на спину лежавшего па полу с закрытыми глазами голого человека. В руках одного белогвардейца заблестел острый якутский нож. И как бы желая убедиться в его исправности, белый медленно провел по ногтю большого пальца своей левой руки отточенным, как бритва, лезвием ножа. Затем одной рукой он ухватился за живот своей жертвы, а другой ткнул ножом пониже пуповины и медленно, осторожно, как хирург при операции, стал распарывать живот в сторону груди. Потекла кровь. Судорожно извиваясь, корчилось от боли и билось тело. Дико кричал человек. Разрез все удлинялся и удлинялся, до тех пор, пока нож не уперся в грудную клетку. Обнажились внутренности.
    — Аничкин, разматывай катушку! — распорядился унтер. Из толпы белых, жадно смотревших на эту пытку, шагнул вперед маленького роста безусый юркий человек. Он быстро нагнулся над вспучившейся кровавой массой, запустил туда руки и проворно стал отдирать одну от другой кишки. Другой белогвардеец ухватился за один конец кишки и потащил ее за собой. Подошел к стене, стал на скамейку и, намотав конец кишки на гвоздь, завязал узлом. Затем он обратился к своей жертве со словами: 20
    — Товарищ большевик, можете разговаривать: соединил с Марксом.
    Но тот, к кому относились эти слова, был уже без памяти и почти мертвый.
    — Теперь подать линию в Якутск, а другую прямо в Москву, к Ленину, — командовал капитан Яныгин.
    До глубокой ночи продолжалась эта дикая, ужасная пытка. Нечеловеческие стоны и вопли резали таежную тишину.
    Последний товарищ не выдержал этой кровавой жути и еще до начала пытки над ним сошел с ума.
    Утром: белые ушли обратно в Охоток. Рухнувший амбар еще курился синеватым пахучим дымком. Тлели догоревшие бревна. На рассвете туда были брошены пять трупов, с распоротыми пустыми животами!. Кишки их остались в почтовой конторе, развешенные вдоль стен на гвозди и деревянные колышки. Уже остывшие, они висели, точно длинные белые змеи. По полу, в лужах крови и человеческом кале, ползал и бормотал бессвязные слова безумный. Кисти обеих рук и ступни ног у него были отрублены.
    С тех пор прошел год. Кровь высохла, испарилась, оставив па полу темно-бурую ржавчину, кишки, присохли к степам, обросли пылью, разорвались и походили па толстые паутины.
    Черви и волки съели труп безумца, и только валявшиеся кости да куски пожелтевшего черепа, напоминали здесь о человеке.
    Об этой трагедии охотчан прибывшему отряду рассказал бесхитростными словами якут, проживающий в пятнадцати километрах северо-восточнее Аллах-Юньской, У него останавливались красные, бежавшие из Охотска, а также и белые, гнавшиеся за ними. Когда белые возвращались обратно в Охотск, то ночевали у этого якута и охотно поделились с ним последними новостями. Они с веселыми лицами, с шуточками и смехом передавали все подробности уничтожения охотчан.
    На следующий день после отъезда белых этот якут приезжал в Аллах-Юньскую посмотреть.
    — Никак я не мог поверить рассказам белых, думал, врут, — говорил он окружавшим его красноармейцам, — Но потом все увидел сам, своими глазами. Человек, брошенный в конторе, был уже мертв. Мне стало страшно. Я хотел кричать и не мог. Что то сжало мне горло. Голова шла кругом, ноги подкашивались, и я, выйдя во двор, упал, а потом поскорее уехал домой. Ничего не тронул, все так и осталось до самого вашего приезда. Худые люди белые. Прогоните их скорей отсюда, — закончил свое повествование якут.
    Все молчали. Глубоко задумался каждый. Всем было как-то не по себе. Наступившую тишину и молчание нарушил якут словами:
    — Товарищей жалко, а их нет. Убить всех надо. Сжимались кулаки у красноармейцев, срывались проклятия...
    Некоторые плакали над ямой, полной человеческих останков. Тихо шумела тайга. Надвигались сумерки.
    Наутро отряд дружно принялся за очистку и ремонт помещений. Упорным трудом полуразрушенные здания превратили в красные казармы. Отремонтировали старую баню, а впоследствии поставили новую.
    Готовились к наступающим холодам. Возили на лошадях и таскали на себе бревна за две версты, напилили сажен сто дров. Так прошел сентябрь. Захваченное продовольствие было на исходе. 2 октября прекратили выдачу сухарей — их осталось всего четыре пуда, для больных. Перешли на одно конское мясо, отчего красноармейцы, не привыкшие быть без хлеба, стали слабеть; появилась масса желудочных заболеваний. Транспорт из Якутска мог прибыть только первой зимней дорогой, не раньше ноября месяца. Скоро пришлось сократить и порцию конины. Стали выдавать по одному фунту в день на человека, а в дальнейшем пришлось уменьшить и этот паек. Продовольствия достать неоткуда. Транспорт придет не раньше как через месяц. Костлявая рука голода протянулась над отрядом. Осунулись, похудели люди, пропела прежняя веселость. Исчезли живые, бойкие разговоры, замер смех. Доедали последних лошадей. 13 октября красноармейцы впервые съели павшую недели три тому назад лошадь, потом взялись и за остальных — их насчитывалось больше десятка — и тоже съели. Лошади кончились, стали употреблять в пищу конские кожи; показалось жутко, но есть было больше нечего, а транспорта все нет и нет. Когда поели все кожи, стали есть уздечки, подпруги от седел, вообще всю сбрую из сыромятной кожи. Голодные красноармейцы знали, что из Якутска должно придти продовольствие, и эта надежда ободряла и поддерживала их.
    Еще ощущался табачный голод, но в этом случае скоро нашли выход. Взамен табака курили лиственничную и тополевую кору, которой уничтожили десятки пудов.
    Настал ноябрь. Люди окончательно обессилили, большинство еле передвигало ноги. Но, несмотря на все, отряд на своем боевом посту стоял твердо. Выставлялось по ночам несколько полевых караулов, назначалась дежурная часть. По тревоге весь отряд в течение трех минут был готов к бою, в цепи лежали на своих местах, и только самые слабые красноармейцы приползали несколько позже. В сторону Охотска была послана разведка на сорок верст. Одной из таких разведок было найдено под деревом, в восьми верстах от Аллах-Юньской, письмо белым, подписанное каким-то «доброжелателем».
    «10 сентября 1922 года старого стиля. Братьям из Охотска. С 20 августа сего года старого стиля в Аллах Юме проживает красный отряд. Жили они до 3 октября, а в настоящее время живут или вернулись в Якутск — неизвестно. Количество их узнать не пришлось. Усадьба Захарова почти разрушена. Красные живут в отделении, в станционном домике, во всяком случае их свыше пятидесяти человек. Кони у них томские, носят длинные плащи. Остерегайтесь или уничтожьте их. Нас не ищите. Живем в надежной крепости. С высоты видим далеко, увидев что-нибудь, мигом ускачем на оленях.
    Всяких проезжающих прошу оставить около письма, под лесиной табаку и муки. Живем на одном мясе. Цену уплатим промышленными шкурками. Письмецо пишу до разведки. Отсюда еду в Аллах и домой в «логовище». Всем кланяемся. Все.
    Доброжелатель».
    Все это заставило отряд быть зорким, бдительным, всегда наготове и еще крепче спаяло всех в одну семью, готовую пойти на смерть, на лишения, па что угодно.
    По-видимому, где-то поблизости, в какой-нибудь трущобе скрывалось несколько человек белых, оставленных прошедшим на Охотск отрядом повстанцев для наблюдения за дорогой, дабы заблаговременно предупредить белогвардейцев, находящихся в Охотске, о движении красных.
    5 ноября, утром, приехал нарочный из Якутска. Как будто электрический ток пробежал по отряду: продовольствие и обмундирование из Охотского перевоза в Аллах-Юньскую вышло. Эта весть как будто накормила всех голодных. Па бледных лицах появилась радостная улыбка. Все воспрянули духом.
    Прошло еще восемь мучительных голодных дней. Отчаяние вновь своими цепкими лапами захватило всех. Целыми часами неподвижно, вповалку лежали красноармейцы. Таяли и уходили последние силы. Медленно, подобно огарку свечи, догорали сотни жизней.
    В белый саван окуталась тайга. Несколько дней кряду идет густой снег. Целыми днями не показывается солнце, отчего на душе становится еще тоскливее.
    Сегодня 13 ноября. Два месяца и 7 дней прошли с момента прибытия отряда в Аллах-Юньскую. Незаметно спустился вечер. Никто не спит, а в доме тихо, будто все вымерли. Вдруг слышен какой-то крик во дворе. Уж не белые ли? Собрав свои последние силы, красноармейцы, волоча за собой винтовки, ползут во двор и вместо врага и свиста пуль слышат радостные крики нескольких красноармейцев:
    — Да здравствуют лепешки! Да здравствует наше спасение! Эти возгласы и крики встречают долгожданный обоз с продовольствием и обмундированием. Бурная радость охватила всех красноармейцев; даже те товарищи, которые не вставали несколько дней, теперь вскочили на ноги. В помещение вошел начальник передвижения т. Бородин, и вынул из мешка привезенную буханку хлеба. Один красноармеец берет ее в объятия, целует и плачет от радости. Вместе с обозом пришли и новости. Прибывшие товарищи сообщили, что в порт Аян высадился генерал Пепеляев и подготовляется к походу на Якутск. А т. Бородин вручил Лепягову приказ командующего, согласно которому, в виду изменившейся обстановки, отряду приказывалось отойти на Чурапчу, где соединиться с находящимся там гарнизоном и ждать дальнейших указаний.
    Предстоял тяжелый обратный путь. Истощенным людям нужно было пройти около пятисот верст по глубокому снегу.
    Спустя несколько дней отряд Лепягова оставил памятную для них станцию. Красноармейцы с обнаженными головами прошли мимо братской могилы своих товарищем охотчан и скоро исчезли в молчаливой, вечно загадочной тайге. Некоторое время еще слышен был скрип полозьев да отдельные голоса красноармейцев, но скоро и они затихли. По-прежнему дремала тайга. Сиротливо выглядели два опустевших домика на Аллах-Юньском.
    Нелькано-аянская экспедиция, под командой Исая Карпеля, отделившись от охотской экспедиции, проплыв еще около трехсот верст вверх по реке Алдану, достигла деревни Петропавловское. Отсюда эта экспедиция 16 августа выступила дальше — па Нелькан. Теперь она плыла по притоку Алдана — реке Мае. До Нелькана еще оставалось благодаря извилистости этой реки около шестисот верст. Этот отряд имел в своем распоряжении два парохода — «Соболь» и «Республиканец» и две баржи — «Селенга» и «Лена». На баржах были нагружены продовольствие, фураж и лошади.
    Пароходы своими острым и железными носами разрезали встречную быстрину мутной Май. Разбегаясь в стороны, пенистые волны с шумом бились в узких местах о каменные берега реки, возвращались назад и лизали борта парохода. У кормы беспрерывный водоворот из белых барашков.
    На носу парохода стоял матрос. Он то и дело опускал раскрашенную в белый и красный цвет длинную палку в воду и протяжно выкрикивал:
    — Пять! Четыре с половиной! Четыре с половиной!
    Отряд спешил и прекращал движение только ввиду темных ночей и утренних густых туманов. Останавливались на ночлег в одиннадцать часов, а часа в четыре утра пароходы и баржи снимались с якорей и плыли дальше. Баржи на перекатах часто садились на мель. На одном перекате баржа с конями потерпела аварию, что отняло много времени. Чтобы облегчить баржи, пришлось часть продовольственного груза оставить на берегу. Но в общем двигались довольно быстро и без особых приключений.
    26 августа, сбив несколько мелких засад противника, отряд, не доходя трех верст до Нелькана, высадил две трети своих сил на левый берег реки Алан, в местности Кубалах. Выбросив вперед авангард под командой Ивана Редникова, отряд повел наступление, на цепи белых, которые, численностью до двухсот пятидесяти человек, окопались и, ничем не обнаруживая себя, находились в полутора верстах впереди. Командарм Васька Коробейников расположился позади своих цепей, в одной версте, на Аянском тракте, и при (первых выстрелах нашей разведки он со своим штабом, всего человек десять, карьером пустился наутек, имея при себе две запасных лошади. Брошенному же на произвол своему отряду Коробейников приказал: «Держитесь до последнего патрона, старайтесь захватить пароходы и уничтожить красных».
    Повстанцы в эту минуту меньше всего думали о пароходах и при первых криках «ура» с нашей стороны в панике бросились догонять своего «храброго» командарма. До боя они возлагали большие надежды на русских, которых па левом фланге было человек сорок, под командой полковника Дуганова20, известного по Иркутску и Забайкалью палача и бандита. Население называло эту банду «дугановские волки», но и эти прославленные волки не меньше, чем кто-либо другой, испугались «красного медведя» и с криком: «Нас обходят! Нас перебьют!», оставив одного пленным и двух убитыми, кинулись улепетывать. Нелькан был нами занят.
    Дезорганизованные остатки повстанцев, не думая больше ни о каком сопротивлении, бежали в Аян.
    В шестистах шагах от Нелькаиа, в речке Чуе, красноармейцы обнаружили трупы одного русского — Измаила Соловьева и двух тунгусов — братьев Ивановых. Все трое были зверски измучены и еще живые связаны и брошены в реку. Жена Исмаила Соловьева была изнасилована «дугановскими волками», изрублена и брошена в реку Маю.
    В Нелькане был создан временный ревком. Разосланы газеты и воззвания по ближайшим юртам. Население хорошо встретило красных, но настроение его оставалось тревожным. Оно твердо верило в возвращение белых с генералов Пепеляевым, так как несколько дней назад в Нелькан приезжали из Аяна два квартирьера — гардемарин Михаил Горохов и капитан Попов, после чего из Нелькана были отправлены все лошади в Аян (около ста лошадей) с седлами под командный состав генерала Пепеляева. Квартирьеры уехали обратно вместе с транспортом. Население рассказывало, что по приказу Коробейникова распущено сто пятьдесят бойцов, оружие отнято и отправлено в Аян.
    В приказе о роспуске некоторых бойцов «армии» Коробейников писал: «Распустить панически настроенных бойцов отряда под видом кратковременных отпусков».
    После такого приказа и встречи с красными на Кубалахе он со дня на день ждал приезда Пепеляева. Последним сроком его высадки в порт Аян считали 24-25 августа. Для того, чтобы помочь Пепеляеву в его борьбе против соввласти, снова обмануть темных якутов, и для организации новых отрядов, из Нелькана в сторону Якутска на реку Алдан отправились: сын богача Г. В. Никифорова, приехавший из Владивостока, родственник амгинского богача Никиты Онуфриева, воспитанник головы майских тунгусов Кузьма Петрович Прокопьев и Семен Дьячковский с десятью бойцами и сорока запасными винчестерами.
    Наш отряд, не имея теплой одежды, согласно директиве командующего задержался в Нелькане в ожидании парохода из Якутска и принял все меры для выяснения обстановки и проверки слухов о скором прибытии в Аян Пепеляева. Между тем вода в реке Мае быстро пошла на убыль, что являлось непосредственной угрозой для нашей флотилия. Река с каждым часом мелела. Ввиду глубокой посадки барж и пароходов, их пришлось отправить вниз верст на триста, до устья реки Юдомы. Таким образом отряд лишился своих единственных перевозочных средств, оказался в полной зависимости от уровня воды в реке Мае, запертым в Нелькане, отрезанным от своей базы, то есть от Якутска, который в этом случае не мог оказать никакой помощи своей экспедиции. Высланные из Якутска пароходы со всем необходимым для отряда Карпеля застряли в пути, не дойдя до Нелькана верст четыреста.
    События же назревали, развертывались и шли своим чередом.
    Обстановка для нас сложилась крайне неблагоприятная. С Якутском связи не было. Продукты, оставленные на берегу во время аварии баржи, были для нас недосягаемы. Хлеб вышел, и красноармейцы ели тощую конину и получали полфунта муки в сутки.
    25 сентября из стана Пепеляева явились два перебежчика: подпоручик Наха и чиновник Вычужанин, которые и сообщили Корпелю, что 8 сентября Пепеляев высадился в порту Аяне со своей дружиной в семьсот с лишним человек, при шести пулеметах, без артиллерии, что первая колонна белых в триста человек выступила из Аяна 10 сентября, имея задачу взять Нелькан, предварительно отрезав красным их единственный путь отступления.
    С целью захвата местности Семь Протоков, в пятидесяти верстах западнее Нелькана, па реке Мае, для уничтожения находящейся там заставы красных и захвата пароходов, за несколько дней до выхода первой колонны был выделен специальный отряд.
    По расчету перебежчиков обходная группа пепеляевцев должна была выйти к намеченному пункту к вечеру 26 сентября.
    Наш отряд оказался в критическом положении — ему угрожала серьезная опасность быть уничтоженным превосходящими силами противника. Нелькан как оборонительный пункт в тактическом отношении для нас был не выгоден, а все преимущества были на стороне наступающего. К тому же оторванность от своего центра угнетающе действовала на красноармейцев. Из создавшегося положения был только одни выход: не теряя драгоценного времени, отступить к Петропавловскому, отойти к своим резервам. Но как это осуществить? На чем двигаться? Пароходов нет. Весь речной «флот», имевшийся в распоряжении отряда, в данное время состоял из единственной лодки и одной «ветки», или «душегубки», как называли ее красноармейцы. Каждый ломал голову над этим вопросом. Некоторые бойцы и командиры подходили к самому берегу и сосредоточенно, долго смотрели на реку Маю. Она торопливо бежала на запад, к Петропавловскому и как бы дразнила красноармейцев, унося на своей бурливой спине ветки тальника и целые грузные стволы пихты, сосны и лиственницы. 26
    — Э-эх, если бы можно было обернуться сухим деревом, броситься в воду и поплыть по течению к своим — на соединение, — говорил один красноармеец.
    — А ты смотри, намокнешь и пойдешь ко дну, — кидал в ответ другой.
    А плыть надо па чем бы то ни было, лишь бы опередить белых.
    — Плоты надо делать, — предложил кто-то.
    —Не успеем, — заявляли иные. — Перебежчик сказывал, что завтра к вечеру белые могут занять Семь Протоков, тогда ее проскочишь, пиши пропало — сдавайся или ко дну ныряй, иначе всех перебьют. Место там узкое, настоящие ворота — по обеим сторонам скалы; как начнут садить, а ты на плоту что будешь делать? Если бы готовые плоты были, тогда, может, и успели бы, а то их нужно делать. Лес нужно таскать с версту, поблизости мелкий — не подойдет. Пока сделаем плоты, два дня пройдет — ни к чему они нам тогда, опоздаем.
    Внимание штаба отряда привлекла старая брандвахта (небольшая деревянная биржа), брошенная за своей негодностью под грузы. Наполовину засыпанная песком, они мирно отдыхала в ближайшей протоке. Брандвахту тщательно осмотрели, как во время консилиума больного, и решили: хотя и с некоторым риском, но плыть можно. Немедленно приступили к ремонту. Никогда так усердно не работал отряд. Никто не стоял без деда. Застучали топоры. Лопатами, кайлами и руками отгребали песок. Ведрами и котелками вычерпывали воду. Тряпками и мхом заделывали дыры Весь день и всю ночь кипела дружная работа, росла уверенность в успехе, уменьшалась видимость надвигавшейся опасности.
    Спешили белые, увязали в болотах, тяжело перешагивали горы, терялись и путались в хитрых извилинах таежной тропы. Сегодня на закате солнца они рассчитывали запять Семь Протоков. Торопились в Нелькане красные. Ночь работали, не спали, утомились. Отяжелели руки, свинцом налились ноги, тупела мысль, хотелось спать.
    Единой могучей волей коллектива, усилиями всего отряда, когда зарумянился восток и глянули первые лучи солнца, брандвахта уже была готова. Красноармейцы затянули «Дубинушку». Они, как мухи, облепили свой корабль спасения и начали упорно, медленно отдирать его от цепкой земли. Больше часа ухлопали па это дело, пока наконец брандвахта не простилась последним скрежещущим поцелуем с мелкой галькой, толстым слоем покрывавшей речное дно.
    — Товарищи, корма стала на глубину... — радостно известил пулеметчик. Хотел еще что-то добавить и не успел: сорвался, ухнул и скрылся под водой. Широкими кругами в том месте заулыбалась река. Несколько человек бросились к лодке.
    — Не надо — выплыву! — кричал вынырнувший неподалеку пулеметчик.
    Видно, не плохой пловец. Он бойко и уверенно размахивал руками, разбрасывая кругом себя целые каскады брызг. Через минуту он уже был на берегу, тряхнул головой и побежал в избу, чтобы переодеться. А вдогонку неудачнику уже летели шутки:
    — Большую рыбину поймал? Дно видел — глубоко аль нет? Сажен пяток будет или с гаком?
    Живой утопленник не выдержал: заело. Остановился, погрозил кулаком в сторону своих товарищей:
    — Я нырнул, да выплыл, а вот вы попробуйте! На том свете вынырнете! Плаваете, как камень. Знаем...
    Дружный хохот повис в воздухе, дремоты и усталости как не бывало. Наконец брандвахта вся вышла па глубокое место. Скоро началась погрузка имущества отряда, а потом туго, как сельди в бочке, набились красноармейцы. Поставили шесть пар неуклюжих, глубоко вытесанных из целых бревен весел. На каждую пару село по шесть человек. Несколько местных жителей, хорошо знающих фарватер реки Маи, охотно согласились за бесплатный проезд быть лоцманами. В десять с половиной часов утра 26 сентября, имея впереди разведку на одной лодке и одну «ветку» для связи со штабом, отряд под веселый гомон и песни красноармейцев оставил Нелькан.
    — Поднимай паруса, держи нос но ветру! — орали радостно настроенные бойцы.
    С протяжным скрипом мерно поднимались кверху и падали вниз, тупо, по надежно разрезая воду, двенадцать деревянных рук брандвахты. Благодаря быстрому течению реки двигались хорошо, со скоростью до десяти верст в час. Один за другим оставались позади уже посыпанные золотом ранней северной осени островки и десятки безыменных горных речушек, которые из-за отсутствия дождей превратились на время в маленькие, но проворные журчащие ручейки.
    В тот же день, в четыре часа дня, благополучно миновали Семь Протоков. На несколько часов опоздали пепеляевцы.
    Дальше плыли несколько медленное, часто садились па мель. Иногда удавалось отталкиваться при помощи шестов, но частенько приходилось залезать в воду. Один раз лоцман спутал. Ошибся — дело было к вечеру, — брандвахту направили в несудоходный проток. На этот раз сели особенно крепко.
    — Заякорились надежно, язви тебя в душу! Ручей чертов, а не река! По Волге плыть — это настоящая река. А тут... Подумаешь тоже...
    — А ты не ругайся. Языком не сдвинешь, — урезонивал волжанина другой боец.
    — Товарищи, внимание! Слово предоставляется мне, капитану данного парохода «Выручка».
    Оборвался говор, стало тихо, все головы повернулись в одну сторону.
    — Мы сидим на мели, надо скорее сняться. Да здравствует река Май! Все разом штаны снимай!
    — Тьфу, ботола окаянный! Сам-то свои не снял. Утонешь тебя не жалко, одежду только сними.
    — Он не утонет — у него голова пустая. Как пузырь, поплывет.
    Так, под шутки, ругань и смех раздевались красноармейцы и залезали в ледяную воду, сталкивали с мели свое судно и плыли дальше. Итак, иногда десятки раз в день, по очереди принимал холодную ванну весь отряд с командирами во главе. И только спустившись вниз по течению реки верст на триста, встретили два своих парохода, на которых без всяких задержек и приключении и прибыли 2 октября в деревню Петропавловское. Здесь отряд стал гарнизоном, куда вошла бывшая здесь 3-я рота Петроградского полка. Исай Карпель выехал в Якутск, командование же экспедицией, переименованной теперь в батальон, принял т. Дмитриев. Все наши разбросанные отряды постепенно отходили назад, ближе к своему центру — Якутску.
    Обе стороны стягивали свои силы, готовились к неизбежной кровавой встрече.
                                                             ВО  ВЛАДИВОСТОКЕ
    Все ближе к Владивостоку, к железной дороге прорывались отважные красные партизаны, взрывали у белых мосты и опрокидывали под откосы воинские эшелоны. Чувствовал Владивосток близость грозы, видел надвигающуюся на него от Уссури грозовую тучу, чувствовал беду и шумел, колыхаясь с утра до поздней ночи в нервной горячке людских потоков.
    Дитерихс, сменивший братьев Меркуловых и разогнавший «нарсоб» [1 июня 1922 года было свергнуто меркуловское правительство, и власть перешла к приморскому народному собранию, именовавшему себя «демократическим учреждением»], окрестив жалкие, деморализованные остатки белогвардейцев «земской ратью», а себя ее «воеводой», поднимал иконы в церквах, моля о «даровании победы христолюбивому воинству», рассылая верноподданнические телеграммы уцелевшим «помазанникам божиим». Всюду были вкраплены фигурки цвета хаки японских оккупационных войск, которые, как муравьи, копошились в крепостных сооружениях и среди различных складов на берегах бухты.
    В кокаине и водке, в оргиях с проститутками искали белогвардейцы забвения от надвигающейся на них грозы.
    В это тревожное для приморской белогвардейщины время стали прибывать во Владивосток из Харбина первые партии пепеляевцев. Из Маньчжурии они выезжали под видом рабочих артелей, направляющихся в Приморье «на лесные разработки». От КВЖД они пользовались льготным тарифом. Конечно китайские власти отлично знали, что это за «лесорубы».
    На станции Пограничная китайские чиновники и офицеры, улыбаясь говорили:
    — Наша снай, куда и сачем ваша едет.
    Фамильярно похлопывая пепеляевцев по плечу, они добавляли:
    — Ваша белый каштан хо [хороший]. Боьшевика-хунхуза пу-хо [плохой]. Приезжающие пепеляевцы размешалась на Второй Речке, в семи верстах от Владивостока, в отведенных для них казармах. Туда же стали прибывать прежние сослуживцы Пепеляева, а также бежавшие из рядов приморской армии. Таким путем на Второй Речке быстро собрался отряд в 750 бойцов, состоявший наполовину из офицеров. По замыслу пепеляевцев, этот отряд предназначался для будущей «народной армии», которую они мечтали развернуть из восставшего против Советской власти кулачества. Ввиду какой-то «конспирации», отряд формировался под видом милиции Северной области.
    В лагере пепеляевцев на Второй Речке вовсю процветало пьянство.
    Существовало наплевательское отношение ко всякого рода вопросам высшего порядка. Многие, подражая китайцам, откровенно говорили:
    — Меркуловых контора «ломайло», у Дитерихся тоже скоро будет «ломайло», ну и приходится «ломать» новый подряд у генерала Пепеляева.
    Все это заставляло некоторых «будущих командиров дивизий и корпусов» задумываться о том, что новое покушение на Советскую власть в Якутии начиналось со старыми, испытанными негодными средствами. Близкие к Пепеляеву лица указывали ему на это отрицательное явление, напоминая о времени Колчака.
    Пепеляев же только хмурился, чертыхался и неизменно заявлял:
    — Тыловая болезнь... Уедем из Владивостока, начнется боевая жизнь — все подтянутся и выровняются...
    Дитерихс отрицательно относился к поездке Пепеляева в Якутию. Во-первых, как отъявленный монархист, он ненавидел «народоправские» чаяния пепеляевцев, во-вторых, чувствуя готовящийся удар со стороны Красной Армии, он стремился использовать отряд Пепеляева для усиления фронта приморской армии.
    Куликовский же усиленно старался вырвать у приморского правительства часть денежных средств на якутскую экспедицию. После усиленных хлопот ему разрешили выдать из правительственных сумм 20 тысяч золотых рублей21 и на 100 тысяч рублей гербовых и других казначейских знаков (бандеролей, почтовых марок, вексельной и актовой бумаги). Но так как па фрахт пароходов под якутскую экспедицию приморским правительством было взято 15 тысяч золотых рублей, то фактически Куликовскому вместо 20 тысяч было выдано только 5 тысяч. Тогда Куликовский решил спекульнуть шестью пудами полученных им ценных бумаг. Недолго думая, он пустил их в распродажу па 50 процентов дешевле номинальной стоимости.
    Около этого своеобразного «государственного аукциона» поднялась страшная свистопляска, которая не преминула отразиться на денежном курсе приморского правительства. Последнее, обеспокоенное падением рубля, поспешило отобрать у Куликовского ценные бумаги. Но все же Куликовский уже успел заработать на этом деле 16 тысяч золотых рублей.
    Лидер сибирской областной организацию народоволец Сазонов — «дедушка сибирской контрреволюции» — после воцарения в Приморье Дитерихса, дабы избежать участи «нарсоба», поспешил теснее сблизиться с японским генералом Фукуда. Последний еще со времени колчаковщины заигрывал с областниками. Областники, чувствуя себя в безопасности, стали крепко цепляться к Пепеляеву, предлагая возглавить его новое выступление — «через автономную Якутию к автономной от Советской России Сибири». Пепеляев отверг эти поползновения областников.
    Все же он сделал уступки областникам, разрешив им организовать при якутской экспедиции осведотдел [Осведотдел располагал небольшой типографией для распространения воззваний среди населения (И. С.)], во главе которого встали кооператор-областник А. Соболев и эсер Г. П. Грачев. В знак идеологической солидарности с якутской экспедицией областниками было передано последней бело-зеленое знамя как символ сибирской автономии. Пепеляев в свою очередь приказал своему отряду надеть традиционные пепеляевские бело-зеленые ленты вместо кокард.
    Как ни открещивался Пепеляев от различных политических партий и прочих организаций, но в своем наказе отряду перед его отплытием в Якутию он определенно высказал свои областнические чаяния по отношению к Сибири.
    Была еще одна сила, посчитаться с которой, казалось бы, следовало пепеляевцам, выступающим за «народ». Силой этой было отрицательное отношение к их затее со стороны самих трудящихся. Еще в Харбине Пепеляев получил от полпреда Озорина предостережение воздержаться от новой антисоветской авантюры, а ныне, во Владивостоке, трудящиеся снова напомнили об этом пепеляевцам, взорвав машинное отделение парохода «Охотск», предназначенного под якутскую экспедицию. Конечно все это ими было принято только за враждебные происки большевиков, а не за глас народа. Пепеляевцы, идя навстречу своей гибели, погрузились на два вновь предоставленных им парохода — «Батарея» и «Защитник»22.
    Дитерихс последний раз пытался поймать их при помощи «контрольной правительственной комиссии», которая явилась на пароходы для задержания дезертиров из рядов приморском армии. Но дезертиры благополучно съехали с пароходов на противоположный берег — Чуркин мыс, а когда закончилась комедия осмотра, с шутками и смехом возвратились обратно.
    Ворчливо шумело море. С тяжелыми вздохами волны ласкали прибрежный гранит и с торопливым рокотом убегали назад — в безбрежный морской простор, как бы пытаясь догнать «Батарею» и «Защитника», увозящих па далекий север «сибирскую добровольческую дружину» — так была наименована в приказе военная якутская экспедиция.
    Во Владивостоке остались теперь только интендантский груз «сибирской дружины» и небольшая часть людей, которые должны были выехать в Якутию со следующим, третьим зафрахтованным пароходом — «Томск», который находился в плавании и еще не возвратился во Владивосток.
    Перед самым отъездом из Харбина Пепеляев вел переговоры с эсером Калашниковым, который обещал в случае удачи Пепеляева в Якутии поднять восстание в Иркутском районе. Калашников уверял Пепеляева, что за ним пойдут красные части и некоторые красные командиры, находящиеся в Иркутске.
    Для этой цели Калашников получил от Пепеляева 5 тысяч золотых рублей в виде аванса. Этот новый союзник Пепеляева должен был выехать в Сибирь.
    В Харбине Пепеляевым был оставлен какой-то полковник-инвалид (хромой) с некоторой суммой денег. Он должен был изображать в Харбине агента Пепеляева, через которого в случае успеха или нужды Пепеляев рассчитывал получить офицерские кадры из среды белой эмиграции. Все было предусмотрено, все было подготовлено, оставалось только заарканить свободный якутский народ, чтобы потом двинуться на советскую Сибирь и Россию.
                                                                       ПОРТ  АЯН
    За пределами гранитных бухт широко и вольготно раскинулся водный простор.
    После жестокого тайфуна как бы отдыхало и нежилось море. Поборовшись с непогодой, через несколько дней, к вечернему закату, «Батарея» и «Защитник» подходили к высокому скалистому берегу, освещенному алыми лучами угасающего солнца. Впереди, поднимая носом белоснежную пену и сливаясь своей окраской с цветом морской воды, шла канонерка «Батарея», а за нею, следуя в кильватере, двигался черный пассажирский пароход «Защитник». Скоро пароходы поравнялись с высоким и крутым мысом, вдающимся в море. Дальше вдоль берега тянулась отвесная стена голых и темных скал.
    Осторожно лавируя, пароходы подошли медленно к маленькой бухточке, охваченной со всех сторон лесистыми сопками, на берегах которой с двух сторон виднелись немногочисленные постройки человеческого жилья. Не заходя в бухту, пароходы остановились. Это и был порт Аян на Охотском море. Несколько десятков лет тому назад на этом месте существовал небольшой, но оживленный торговый городок, имевший значение не только для Якутской области, но и для всей Восточной Сибири в целом как пункт торгового обмена с иностранцами. Впоследствии, с открытием портов в Николаевске-на-Амуре и во Владивостоке, его значение было утрачено, и он постепенно пришел к своему первобытному состоянию.
    Из его древних построек в настоящее время сохранились лишь шесть почерневших просторных домов — баня, три больших склада, кузница и маленькая ветхая церковь.
    Места, где были остальные постройки, печально обозначались гниющими столбами и кучками битого кирпича.
    На противоположном, южном берегу бухты находилось еще одно маленькое поселение, носившее название Аянка.
    В нем насчитывалось около семи домов и несколько больших складов. Здесь проживало местное население, и тут же находились русские и иностранные торговые фирмы.
    Берег казался совершенно безлюдным. Высланный для разведки небольшой десант скоро отсигнализировал, что порт Аян занят своими, и тогда пароходы вошли в самую бухту23. Скоро распространилось известие о присутствии в Аяне остатков разбитой якутской «народной» армии.
    На «Защитник» в сопровождении представителей областного управления прибыл и сам командующий армией — корнет Коробейников.
    Из его доклада Пепеляеву выяснилось, что восстание окончилось полной неудачей и что из всей армии повстанцев только около трехсот человек отступили к Аяну и около двухсот — к г. Охотску. Внутри же области остались разрозненные небольшие партизанские группы. По последним оперативным сводкам было установлено, что передовые силы красных находятся в двухстах сорока верстах к западу от Аяна — в поселке Нелькан — и что они намереваются проникнуть через Джугджурский хребет в Аянский район для окончательной ликвидации разбитых и деморализованных остатков белогвардейцев.
    Таким образом обстановка оказалась не только печальной, но в совершенно неожиданной для пепеляевцев, которые ехали поддержать «народное восстание». А теперь выходило, что нужно начинать все сначала.
    В унисон этим невеселым известиям надвигалась темная и пасмурная осенняя ночь. С последними лучами уходящего солнца в низины поползли седые волны холодного тумана и скрыли окружающую местность. С моря потянуло пронизывающим противным ветерком. И невидимо в тумане зашумели и заплескались у берегов ворчливые волны.
                                                        ТАЕЖНЫЕ  ДИПЛОМАТЫ


    В это время в ярко освещенной и уютной кают-компании «Защитника» задумавшийся Пепеляев высказывал перед прибывшими из Аяна представителями свое предположение о необходимости обратного отъезда во Владивосток. Тогда группа гражданских представителей — «общественных деятелей» — стала настаивать на немедленной высадке приехавших войск в порту Аяне, ручаясь своими головами и даже жизнью своих семейств за будущий успех антисоветской борьбы в Якутии. Главным образом за это ратовали местные купцы и промышленники — спецы по спаиванию и эксплуатации якутов и тунгусов: Борисов Д. Г., Филиппов П. Д., Галибаров Юсуп, Попов С. П. п другие, которые и являлись активным и руководящим ядром якутского восстания 1921 года.
    Пепеляеву, еще не остановившемуся па окончательном решении, таежные дипломаты пытались доказать необходимость борьбы с соввластью, указывая на национальную самобытность якутского народа, который якобы никак не может примириться с новой формой общественной жизни, проектируемой соввластью, причем они старались все это подтвердить бесчисленными «подлинными фактами» антисоветского настроения якутов и тунгусов. Они соблазняли Пепеляева наличием больших запасов оружия, огнеприпасов и продовольствия, уже закупленного ими у иностранных торговых фирм. Одним словом, они прикладывали все усилия к тому, чтобы удержать у себя «сибирскую дружину». Вероятно, поэтому они скрыли от Пепеляева бесчисленные зверства над мирным населением, учиненные Коробейниковым, и не сообщили, что отношение населения к белым стало теперь не только отрицательным, но даже враждебным.
    В довершение всего, пронюхав про слабость Пепеляева к «простому народу» и желая лучше замаскировать свои корыстные вожделения в борьбе с соввластью, купцы заставили заговорить находившихся среди них простых тунгусов-оленеводов. Последние просто и открыто резюмировали размазню своих тойонов:
    — Сказывают, большевик отберет всех оленей. Все обчей делает. Так жить тайга нам нельзя — все пропадем.
    — Однако худой человек большевик — надо воевать с ним.
    Так заявили эти бесхитростные большие дети тайги, кругом опутанные и обманутые своей знатью.
    В выступлении темных тунгусов Пепеляев обрел фиговый листок, прикрывающий его личное желание еще раз помериться силами с Советской властью на якутских, просторах. Пепеляев дал гражданским представителям свое согласие на антисоветский поход. Тут же был отдан приказ подготовиться на завтра к высадке на берег для похода в глубь Якутской области.
    Умолкли разговоры, не стало слышно ни смеха, ни беспечных возгласов па пароходах.
    В наступившей тишине спешно покидали «Защитник» довольные своим успехом представители якутского кулачества.
                                                         Бюллетень № 1
                                   штаба сибирской добровольческой дружины
    В городе Никольск-Уссурийске 15 августа с. г. делегации Якутского областного управления, во главе с г. Ефимовым, имела свидание с правителем Приморья генералом Дитерихсом. В результате дружественных переговоров с делегацией правитель издал следующий указ:
                                                                          УКАЗ
                                            правителя Земского Приморского края
                                                              17 августа 1922 года
                                                                             № 31
    Прибывшая из Якутской области делегация Временного якутского областного народного управления сообщила, что население Якутской области стало па путь борьбы с Советской властью и с осени прошлого года с оружием в руках борется с Красной Армией.
    В целях более планомерной борьбы с террористической Советской властью повстанческое население Якутской области в составе уездов: Якутского, Вилюйского, Верхоянского и Колымского 12 марта с. г. избрало областную правовую власть — Временное якутское областное народное управление, вод руководством которого население ведет сейчас самую отчаянную войну с коммунистами. Означенная правовая власть, признавая, что Якутская область является неделимой частью Российского государства, в то же время в силу административного, территориального подразделения Российской империи объявляет Якутскую область самостоятельно управляющейся областной единицей Российской земли и сообщает, что якутская правовая власть — Временное якутское областное народное управление — передает всю полноту власти Якутскому областному земскому собранию.
    Ознакомившись с изложенным положением Якутской области и приветствуя Временное якутское областное народное управление, призываю управление и население Якутской области к солидарной работе на пути борьбы с гнетом коммунизма и воссоздания великой, единой, мощной и неделимой России.
    С помощью бога вперед! С доблестным вождем генералом Пепеляевым мы непобедимы!»
                                                     В ПОХОД  НА  НЕЛЬКАН
    Сложившаяся обстановка требовала от пепеляевцев быстрых и решительных действий. Нужно было не дать противнику занять единственный горный проход в глубь Якутии через хребет Джугджура, находящийся в семидесяти верстах западнее Аяна.
    Поэтому Пепеляев решил через три дня выступить на Нелькан, где он рассчитывал, неожиданно появившись, захватить пароходы красных и их продовольствие и тогда водным путем продвинуть свою дружину в глубь Якутии, в ее центральный, населенный район.
    Переход из Аяна в Нелькан был рассчитав на двадцать дней. Дружина должна была двигаться по старому торговому пути, который пролегал между этими пунктами, находившимися друг от друга на расстоянии двухсот сорока верст. Этот тракт носил некогда название «коммерческого тракта Русско-американском компании», но в настоящее время от него осталась отвратительная дорога с прогнившими гатями, заросшая лесом и отмеченная редкими уцелевшими придорожными столбиками. Тракт на веем своем протяжении шел через таежную глушь, совершенно необитаемую, где лишь случайно можно было повстречаться с тунгусами-охотниками. Ввиду спешности марша и трудности пути Пепеляев решил не обременять себя громоздким транспортом и ограничился на шестьсот человек тремястами пудов продовольствия и двумястами сорока пудами необходимого военного груза.
    Под означенные тяжести гражданское управление доставило семьдесят лошадей и сто двадцать оленей.
    Пепеляев, желая отвлечь внимание противника от своих главных сил или в крайнем случае раздробить его силы, решил организовать наступление на Якутск еще и с северо-востока, с Охотско-Якутского тракта. Для этой цели он и отправил на пароходе в Охотск генерала Ракитина с несколькими офицерами и запасом оружия. Ракитин должен был сформировать там отдельный отряд из якутов и русских и по первому зимнему пути двинуться на Якутск.
    После высадки войск в продолжение трех дней в Аяне кипела необыкновенно шумная жизнь. Всюду копошились и двигались люди.
    Очевидно, впервые за свою жизнь так шумел Аян, Его прошлая история не знала присутствия такого множества хлопотливых вооруженных людей. Спокойно спал, убаюканный зимними метелями и морскими бурями, среди лесистых отрогов Джугокура. И только ныне, с пепеляевцами, докатились до Аяна отзвуки революционной борьбы и прервала безмятежный сон северной Аркадии24.
    Наконец все приготовления к походу на Нелькан были закончены. Утром 10 сентября выступил авангардам 1-й батальон дружины.
    11 сентября выступили главные силы, с Пепеляевым во главе. Перед выступлением, на смотре, Куликовский — управляющий областью25 — произнес напутственную речь, вдохновляя войска на ратный подвиг во имя «счастья всего «русского народа».
    Накануне своего выступления Пепеляев написал письмо своей жене (оставшейся в Харбине). Это письмо он отправил с поручиком Кошкодамовым (приятель Калашникова, эсер).
    В своем эксцентричном письме Пепеляев молится богу, много изливает обывательских чувств; упоминая же о Кошкодамове, пишет: «Славный он, только жаль, что женат на еврейке». И дальше: «Я глубоко верю, что к будущей осени безусловно не будет коммунистической власти в Сибири».
                                                              «ДЕКЛАРАЦИЯ
                   Революционного комитета и Совета Народных Комиссаров ЯАССР
                   по поводу вступления на территорию ЯАССР пепеляевских войск
    Наша молодая Якутская Автономная Социалистическая Советская Республика пережила неслыханно тяжелый по своим последствиям год развития в крае повстанческого движения, нанесшего республике неисчислимые разрушения народного хозяйства и истощившего лучшие как культурные так и экономические силы края.
    В настоящее время повстанчество как таковое ликвидировано. Сохранились лишь жалкие остатки повстанческих отрядов, которые вырождаются в обыкновенные уголовно-бандитские шайки и занимаются грабежами и вырезыванием мирных жителей. Махрово-белогвардейские элементы — русские офицеры, активные организаторы, также часть представителей якутской национальной интеллигенции — сбежали по направлению Оймякона, Охотска, Аяна и на север. Основная масса бывших повстанцев бросила белогвардейский командный состав и разошлась по домам. Таким образом повстанчество в целом, с средневековыми зверствами, ужасами и непосильными для населения поборами, потеряв всякую почву, разложилось на свои основные части и к 1 октября считается ликвидированным во всех частях ЯАССР, за исключением самых отдаленных и глухих северных округов.
    Революционный комитет ЯАССР в ознаменование провозглашения автономии и в целях сохранения культурных сил края своим манифестом от 22 апреля 1922 года и постановлением Ревкома, Совнаркома и военкомандования от 18 августа 1922 года полностью амнистировал всех повстанцев, сдавшихся Советской власти.
    Этот шаг революционных органов власти встретил радостный отклик во всех слоях населения. Лучшая часть якутской национальной интеллигенции решительно и твердо заявила о своей поддержке и признании Советской власти.
    Со всем рвением и старанием она принялась за строительство автономной Якутии. Население вернулось к мирному труду и с удвоенной энергией ярче приступило к налаживанию своего разрушенного хозяйства. Стремясь к скорейшему восстановлению нормальной жизни и желая изжить гибельные последствия повстанческого движения, Революционный комитет ЯАССР приступил к производству выборов в Советы на местах. Объявлено уже время и сроки улусных (волостных — И. С.), окружных и Учредительного Всеякутского съездов Советов якутского трудового народа.
    Революционный комитет со всей решительностью взял курс на восстановление мирной жизни в полном соответствии с чаяниями и стремлениями всего народа, выраженными в постановлениях многочисленных съездов, совещаний, митингов и сходов.
    За последнее время достигнуто полное единение власти и населения. Якутский трудовой народ на своих съездах и совещаниях с полным удовлетворением отмечает военную, политическую и хозяйственную работу Революционного комитета и Совета Народных Комиссаров ЯАССР и высоко гуманное отношение к населению Красной Армии.
    Однако заклятые враги якутского народа, отбросы российской контрреволюции, при косвенной поддержке империалистов Дальнего Восток, снова пытаются протянуть свои окровавленные лапы на молодую, еще не окрепшую Якутскую республику. Враг уже вступил на территорию ЯАССР.
    Войска генерала Пепеляева и его присных не имеют никакого отношения к повстанческому движению и к населению. Войска генерала Пепеляева представляют собой выгнанные из Приморья силами народно-революционной армии ДВР, разбитые остатки прежней колчаковской армии, теперь меркуловской, и всей приморской контрреволюции. Они — заклятые враги всех трудящихся масс и якутской нации.
    Цели и задачи их ясны: они идут разгромить и уничтожить Якутскую Автономную Социалистическую Советскую Республику, поработить якутский народ и разграбить богатства нашего края.
    Борьба, которая предстоит с ними, есть борьба за жизнь и смерть якутской нации, борьба за существование автономной Якутии. Поэтому все, кто примкнет к белогвардейским бандам ген. Пепеляева, будут объявлены врагами якутского народа и понесут должную кару со стороны Советской власти.
    Революционный комитет и Совет Народных Комиссаров ЯАССР обращаются с призывом ко всему населению ЯАССР — сплотиться вокруг знамени Советской власти и единым фронтом выступить против наступающего врага якутский нации.
    Ко всей якутской национальной интеллигенции: проявить особую энергию и силу в обороне ЯАССР и призвать свой народ на защиту автономной Якутии.
    Ко всем амнистированным повстанцам, обманом вовлеченным в борьбу с Советской властью: встать на защиту ЯАССР, вооружиться и вместе с Красной Армией повести беспощадную борьбу с разбойничьими бандами генерала Пепеляева.
    Братья якуты, тунгусы, крестьяне и все трудящиеся! Наша Красная Армия, которая проливает кровь, ограждая интересы Якутской республики, нуждается в братской помощи обмундированием, продовольствием и в транспорте и ждет вашей поддержки. Придите на помощь красным войскам.
    Революционный комитет и Совет Народных Комиссаров ЯАССР со своей стороны заявляют всему населению Якутии, что несмотря на начатую жесткую борьбу с зарвавшимися врагами якутского народа, они со всей твердостью и последовательностью будут проводить ту политическую линию, которая выражена в манифесте Ревкома ЯАССР от 22 апреля 1922 года.
    Принимая во внимание, что и в рядах пепеляевских войск имеется не мало искренне раскаивающихся, Революционный комитет и Совет Народных Комиссаров ЯАССР объявляют, что всем казакам, офицерам и солдатам, сложившим оружие и сдавшимся па милость Советской власти, в соответствии с постановлением ВЦИК от 7 августа с. г. гарантирована личная неприкосновенность.
    14 октября 1922 года, г. Якутск.
    Врид. председателя  Революционного комитета и председатель Совета Народных Комиссаров ЯАССР Ис. Барахов.
    Члены Революционного комитета: А. Бахсыров, Байкалов, С. Аржаков, Назаров, Широких.
    Народные комиссары: НКЮ — Стефанюк, НКРКИ — Киренский, НКФ Семенов.
    Уприотель — Сивцев, ПКП — Донской (2-й)
    Секретарь Ревкома и Совнаркома — К. Никифорова».
    (Газета «Автономная Якутия» от 17 октября 1922 года).
                                                                 «ОБРАЩЕНИЕ
              Революционного комитета ЯАССР к населению Якутии о вступлении ряды
             Якутских народно-революционных добровольческих отрядов (Якнарревдот)
                                          и о сборе добровольных пожертвований
    Существованию автономией Якутии и ее хозяйственному возрождению от разрушительных последствий гражданской войны грозит смертельная опасность. На юго-восточной окраине обширной Якутской республики, на побережье Охотского моря, в порту Аян, 8 сентября высадились бслогвардейские банды генерала Пепеляева. Эти банды уже находятся в настоящее время на территории ЯАССР.
    Рабоче-крестьянская Красная Армия не раз разбивала контрреволюционные полчища монархических генералов. Она не раз своей сплоченностью, идейной спайкой и политической сознательностью опрокидывала их. Без сомнения, она и на этот раз сумеет разделаться с наглым врагом.
    Но наша якутская Красная Армия, будучи занята на фронтах серьезными и крупными боевыми операциями, нуждается в. помощи малых подвижных отрядов, знакомых с местными условиями и языком, обеспечивающих наши фланги, разрушающих тыл противника и занимающих на важных направлениях местные пункты, улусы и наслеги (сельские общества — И. С.).
    Такие отряды может дать сама Якутия, выделив па укомплектование их своих лучших и смелых сынов.
    Революционный комитет ЯАССР решил сформировать ряд таких отрядов. На пленарном заседании своем от 19 октября с. г. он принял особое, положение об Якутских народно-добровольческих отрядах (Якнарревдот), организация которых имеет специальной целью уничтожение банд дальневосточных контрреволюционеров, пытающихся разгромить и уничтожить ЯАССР, поработить якутский народ и разграбить богатства автономной Якутии.
    На основании этого постановления приказом комвойсками ЯАССР назначен особый штаб Якнарревдота в гор. Якутске. По всем улусам и наслегам открылась запись добровольцев. В Якнарревдот могут вступать и бывшие повстанцы, желающие защитить свою нацию от новых поражений и кабалы.
    Семьи бойцов Якнарревдота будут пользоваться всеми правами семей красноармейцев, причем, учитывая специфические особенности Якутского края, Революционный комитет вырабатывает особое положение об оказании помощи на местах семьям бойцов Якнарревдота.
    Якутская республика, переживающая тяжелые годы хозяйственной разрухи и вынужденная содержать значительные красноармейские силы для борьбы с зарвавшимися врагами, нуждается в посильной помощи и поддержке самого населения в деле содержания вновь организованных якутских отрядов.
    Революционный комитет ЯАССР призывает население всей Якутии путем добровольных пожертвований оказать посильную помощь организации Якнарревдотов.
    Революционный комитет предлагает всем местным органам взлети — улусным и наслежным депутатам, ревкомам и советам — приступить к сбору добровольных пожертвований в пользу Якнарревдота и открыть запись добровольцев.
    Все, кому дорога жизнь и свобода автономной Якутии, в ряды Якнарревдота!
    Все, кто не хочет порабощения якутской нации, записывайся в Якнарревдот!
    Все, кто не хочет восстановления старого режима полицейской кабалы и русского офицерского разгула, идите в Якнарревдот!
    Все, остающиеся на местах и не могущие почему-нибудь вступить в ряды Якнарревдота, ваша обязанность — оказать посильную помощь организации и содержанию своих якутских отрядов. Несите свои пожертвования.
    Врид. председателя Революционного комитета ЯАССР Ис. Барахов.
    Секретарь Ревкома К. Никифорова».
    Декларация и обращение якутского советского правительства встретили самое широкое сочувствие среди населения. Они поддержали отряды не тольько живой силой, но и материальными средствами. Запись добровольцев, ввиду большого их наплыва, пришлось приостановить. Основу добровольческих отрядов составили бывшие повстанцы, как рядовые бойцы, так и командиры, как более испытанные в боевом отношении. Было много пожертвовании. Жертвовали: лошадей с седлами, рогатый скот, меховую одежду, рукавицы, шапки, обувь и продукты. Из Вилюйского и Олекминского округов на имя ревкома поступали телеграммы с просьбою разрешить формирование добровольческих отрядов и отправку их в Якутск. Но ввиду дальности от этой помощи пришлось отказаться.
    Так готовилось население Якутии к встрече Пепеляева.
                                                    БУДНИ  ТЫЛА  У  БЕЛЫХ
    Закончила свое бесславное существование «якутская народная армия». После демобилизации ее остатков из вновь принятых якутов -добровольцев, в количестве около двухсот человек, был сформирован 3-й отдельный якутский батальон, который приступил в Аяне к усиленной военной учебе под руководством нескольких офицеров-пепеляевцев с прикомандированными к ним переводчиками из якутских интеллигентов.
    Бывшийй командующий якутской армией Коробейников и его ближайший помощник полковник Дуганов, имея при себе больше пуда золота и порядочно пушнины, с частью офицеров, всего около 15 человек, уехали с пароходом «Защитник» во Владивосток, Управобластью Куликовский отдал распоряжение о расформировании «якутского областного народного управления», находящееся в Охотске.
    Все дела и средства последнего должны были поступить в распоряжение управобластью, а члены управления оставались при Куликовском в качестве якутских особоуполномоченных.
    Это распоряжение увез в Охотск ранее командированный туда генерал Ракитин.
    Но «якутское областное народное управление», обосновавшееся в Охотске, около миллионного склада товаров, принадлежащих якутскому купцу Никифорову, ответило на приказ Куликовского весьма дипломатично, что оно признает Куликовского как управляющего областью, приветствует прибывшего с дружиной генерала Пепеляева и будет всемерно оказывать ему помощь в борьбе с соввластъю в Якутии.
    О расформировании управления и о приезде его членов в Аян, в распоряжение Куликовского, управленцы умышленно умолчали.
    Таким образом в области фактически сложились две антисоветские власти: одна с Пепеляевым и Куликовским во главе, стремилась к захвату Якутска, пробиваясь к центральным районам области, и вылилась в форму военной диктатуры; а другая, в образе «якутского областного народного управления», все свое внимание устремила на север как на наиболее богатый пушниной район, где было выгодно и удобно реализовать никифоровские товары.
    30 сентября в Аян па большом океанском пароходе Доброфлота «Томск» прибыл из Владивостока со ста пятьюдесятью бойцами и двадцатью тысячами пудов разного интендантского груза генерал Вишневский, помощник Пепелясва.
    В это время находившийся в Аяне член «якутского областного народного управления» Рязанский А. П. передал Вишневскому адресованное на имя Пепеляева письмо от председателя управления Ефимова [В тексте опечатка: «Ефремова»], который писал следующее:
    «Сов. секретно. Охотское побережье и Якутская область с ее пушными богатствами привлекают внимание дельцов всех категорий, начиная от Бочкарева и Лесникова27 и кончая Сснтяповым, Яныгиным и другими, с их бесчисленным множеством соратников. Все эти люди, нисколько не думай о благе своей родины и в то же время муссируя лозунги восстановления родины, работают для своих личных, корыстных целей.
    Эти люди взаимно конкурируют Друг с другом, живут между собою, как кошка с собакой, и в то же время расстраивают нормальную жизнь, способствуя нравственной порче населения и воспитывая его в духе авантюризма и атаманщины. Бочкарев и Яныгин внесли не мало отрицательных элементов в среду якутского населения, о чем вам подтвердят М. М. Сивцев, И. Л. Слепцов, Е. Л. Слепцов, И. Г. Сивцев и другие якуты.
    Во имя обеспечения своего тыла, каковым является порт Охотск (вообще Охотское побережье), необходимо вам всех «героев» Охотского побережья разоружить и установить свою твердую власть.
    Я лично потерял надежду па то, что приморская власть против охотских авантюристов примет какие-либо меры, ибо Бочкарев и другие во Владивостоке имеют своих агентов из лиц, очень близко стоящих к правящей сфере».
    Рязанский стал усиленно просить Вишневского [В тексте ошибочно: «Ракитина»] об отправке в Охотск отряда из дружины для смены охотского гарнизона, состоявшего из бочкаревцев, который, по заявлению Рязанского, был враждебно настроен к якутам, вел разгульную жизнь и был нечист на руку. Ввиду того, что охотский порт по стратегическим соображениям было желательно закрепить за дружиной, просьба Ефимова и Рязанского была удовлетворена, и в Охотск с пароходом «Томск» был командирован с небольшим отрядом капитан Михайловский — один из приближенных Пепеляева и близко стоявший к областнической организации.
    По прибытии капитана Михайловского в Охотск после небольших препирательств бочкаревцы согласились «добровольно» оставить город и выехать с пароходом «Томск» во Владивосток.
    Генерал Ракитин при помощи «якутского народного управления» уже формировал отряд из остатков повстанцев в местности Арка, в ста пяти верстах северо-западнее Охотска.
    Вместе с Михайловским в Охотск прибыл ехавший из Владивостока действительный статский советник Соколов И. М. с целым штатом гражданских служащих, назначенный Дитерихсом на должность управляющего Охотским районом.
    Пароход «Томск» на обратном пути зашел в Аян, где было устроено совещание, на котором присутствовали управляющий областью Куликовский, приехавший из Охотска с пароходом «Томск» купец Никифоров Гавриил Васильевич и др. Никифоров доложил совещанию, что в настоящее время в Охотске беженцев и бойцов около пятисот человек, лошадей около трехсот.
    На Новом Устье находится отряд милиции — сорок человек. Вся пушнина областного управления ликвидирована па покупку товаров и оружия для армии и уплаты долгов.
    Фирме «Свенсон» дан новый заказ на товары осенним рейсом и выдан задаток в 50 тысяч рублей.
    По соглашению с совещанием Никифоров сейчас же уехал в Японию для выполнения нового заказа на теплую одежду и оружие.
    Пароход «Томск» ввиду ранней осени больше в Аян не вернулся.
    Канонерка «Батарея» незадолго перед этим также ушла во Владивосток.
    С уходом пароходов прекратилась всякая связь с внешним миром, которая поддерживалась через радиостанцию па пароходах.
    Приемная радиостанция в Аяне находилась еще в стадии установки, а радиостанция в Охотске была разрушена красными при занятии города бочкаревцами28.
                                                      НЕОЖИДАННЫЙ  ВИЗИТ
    В одно яркое осеннее утро, залитая лучами восходящего солнца, сверкая белоснежными бортами, в Аянскую бухту неожиданно влетела изящная моторная яхта.
    Вскоре в штаб гарнизона к пепеляевцам заявились два незваных гостя.
    Один из них, по своему внешнему виду напоминавший типичного офицера японской армии, ни слова не говорил по-русски и был одет в дорогой штатский костюм.
    Другой был японец из местной фирмы «Арай-Гуми», сопровождавший первого в качестве переводчика.
    Приехавший японец отрекомендовался представителем одной очень крупной японской торговой фирмы и попросил информировать его о положении в Якутской области и о целях сибдружины, заявив, что эти сведения ему необходимы по коммерческим соображениям.
    В кратких словах посетителю обрисовали положение в Якутской области и весьма поверхностно рассказали о намерениях дружины.
    Но «коммерсант» оказался очень назойливым, начав излагать свои соображения относительно антисоветской борьбы в Якутии.
    В результате он советовал установить дружественную связь с Японией, предлагал для этой цели командировать в Токио представителя от сибдружины, которого он брался доставить в Японию па своей яхте и там представить ого видным членам своего правительства.
    Увлекшись разговором, японский «коммерсанта довольно быстро начертил па бумаге схематическую карту Якутской области, на которой, неожиданно для собеседников, написал красивым почерком русское слово «Нелькан» и, спохватившись, быстро его зачертил.
    Наконец японцу определенно сказали, что все его разговоры и предложения бесполезны, ибо Пепеляев отрицательно относится к японцам.
    Тогда загадочный японец сделал еще одну попытку добиться желательных для него результатов. С этой целью он направился к управобластью Куликовскому. Но там его ожидала неприятность: Куликовский признал в нем японского офицера, с которым ему раньше приходилось встречаться в Николаевске-на-Амуре.
    После разоблачения инкогнито японец открыто предложил Куликовскому помощь со стороны Японии в антисоветской борьбе, на территории Якутии.
    Куликовский отказался от подобного предложения, и на следующий день, с попутным ветром, умчалась в морс белокрылая изящная яхточка, унося с собой неудачного «коммерсанта,» по части контрреволюционного товара.
                                         НЕЛЬКАНСКАЯ  НЕУДАЧА  ПЕПЕЛЯЕВА
    Поселок Нелькан, расположенный по правому берегу реки Маи, имеет всего лишь двадцать пять домов. Он является перевалочной станцией для грузов, следующих из порта Аян в Якутск.
    Все грузы, прибывающие морским путем, шли до Нелькана вьючным порядком, а в нем перегружались на суда и сплавлялись по рекам Мае, Алдану и Лене до самого Якутска.
    За время гражданской войны в области все жители этого поселка разбежались, и в нем осталась только одна семья, которая приютила у себя четверых детей, родителей которых расстрелял Коробейников только за то, что их родственник служил у красных.
    К этому поселку и стремился незаметно подойти с отрядом Пепеляев, рассчитывавший захватить продовольствие и пароходы у красных.
    После изнурительного похода, израсходовав все продовольствие и потеряв в пути конский состав и олений транспорт, пепеляевцы 27 сентября [В книге указано не точно: « 1 октября»] ударили по Нелькану с нескольких сторон, предварительно устроив засаду по реке Мае у Семи Протоков.
    Но удар их оказался напрасным.
    Войска пошли в пустой и голодный поселок, в котором очутились, как в западне.
    Двигаться вперед по реке было не на чем и не с чем, назад также, не с чем было идти, к тому же началось осеннее бездорожье, которое всякое сообщение с Аяном прекращало месяца на полтора, до первого зимнего пути.
    Шестьсот пепеляевцев оказались в трагическом положении. Начали истреблять оставшихся в поселке собак, кошек, сырые, невыделанные кожи животных, промышляли за воронами и прочей живностью. Белые в Нелькане оказались в таком же положении, как красные в свое время в Аллах-Юньской, с одной лишь разницей — одни ели кожи, голодали за революцию, за новый мир, за освобождение всего человечества от капитала, огромного ненасытного паразита, высасывающего кровь из гигантского тела пролетариата всех стран, другие же терпели бедствия и всяческие лишения, дабы отстоять твердыни Молоха и продлить существующее на земле вековое рабство.
    Пепеляев дважды посылал нарочных в Аян с категорическим требованием немедленно доставить в Нелькан продовольствие и теплое обмундирование.
    В ответ на полученные приказы Пепеляева местные жители в Аяне беспомощно разводили руками, заявляя, что судьба пепеляевцев в Нелькане теперь зависит от «воли господней и от силы возможностей».
    При помощи якутов, находившихся в отряде, Пепеляев связался с кочующими тунгусами, совместно с которыми устроил совещание и попросил у них помощи.
    Тунгусы согласились помочь Пепеляеву, обещав до подхода транспорта из Аяна снабжать дружину мясом, а самому Пепеляеву они дали несколько оленей и проводников, и он выехал в Аян.
    Через неделю после приезда Пепеляева в Аян оттуда к Нелькану был выслан транспорт в сорок оленьих нарт.
    Этот транспорт был быстро сколочен благодари горячему участию в этом деле купца Филиппова, пользовавшегося большой известностью среди тунгусов, редкий из которых не был у Филиппова в вечном долгу.
    5 декабря Пепеляев выехал обратно в Нелькан.
    Туда же в скором времени выступил и генерал Вишневский со сводным отрядом.
    Этот тяжелый урок все же не поколебал у пепеляевцев уверенности в конечном успехе их предприятия.
    Они по-прежнему верили, что дружина, преодолев громадные голодные пространства тайги и выйдя в населенную полосу области, будет радостно встречена призвавшим ее якутским народом как его избавительница от «большевистского засилья».
    Дружина начала готовиться к дальнейшему продвижению в глубь области. Начальник штаба дружины полковник Леонов делая вывод о военно-политическом положении в Якутии, писал:
    «Борьба предстоит весьма тяжелая как по условиям местности, так и из-за соотношения сил и средств. В то время как перед нами отлично вооруженный противник, численностью от трех до четырех тысяч, у нас пока имеется 900 человек и полное отсутствие вооружения, каковым можно было бы снабдить население».
    Генерал Пепеляев пишет Дитерихсу:
    «10 октября 1922 года № 22, с. Нелькан. Ваше высокопревосходительство! После пятнадцати дней похода занят Нелькан. Красные, не приняв боя, ушли по реке Мае вниз — в Усть-Майское. Начальник штаба полковник Леонов подробно в смоем докладе изложил о нашем положении, о политической и оперативной обстановке. Немного не согласен с его оценкой психологического состояния красных войск. Полагаю, что их начальники безусловно найдут способ поднять дух своих войск и перед нами несомненно предстанут вполне боеспособные части.
    Борьба будет упорная и серьезная. Красные будут отходить на свои резервы к Якутску, могут выставить против нас до трех тысяч пехоты с тридцатью пулеметами и шестью орудиями. Мы же будем всецело зависеть от настроения местных жителей, в особенности в смысле питания. Все же, я полагаю, и у нас много данных для успеха, и потому я решаюсь на зимний поход. В первых числах ноября выступаю на д. Петропавловское от Нелькана пятьсот верст.
    Если поможет господь и даст нам успех и мы возьмем Якутск, постараемся связаться с вами по радио».
                                                  ИЗ  ДНЕВНИКА  СОБОЛЕВА
    Начальник осведотдела при дружине, коопоратор-областник А. Соболев, в своем дневнике между прочим писал:
    «Галибаров — молодой еще сравнительно человек, благообразный, черты лица не лишены некоторого изящества, говорит по-простонародному, вкрадчиво, глаза никогда прямо не смотрят на вас. Первое впечатление располагающее. «Вот человек и умный и преданный делу», думаешь. Но па меня он очень скоро стал производить впечатление отталкивающее. Отряд ужасно голодал. Прибыл Галибаров (заведующий транспортом) па шести лошадях. Сегодня стало известно, что ночью в складе Галибаровым сложены запасы. От комиссии полковник Суров даже выяснил, что в складе обнаружено: один ящик коньяку, табак, сигары, масло, мануфактура и пр. Коньяк и сигары, припасены Галибаровым для подарков офицерам. В Аяне Галибаров подарил Смакотину лошадь, и тот теперь горой стоит за Галибарова. Алексеев рассказывал мне, что Галибаров вместе с поручиком Вронским возили в июле в армию товары из военного склада (Нелькан. — И. С.) и эти товары меняли на меха. У Галибарова есть товары, спрятанные в тайге. Здесь, надо полагать, и лежит причина, почему он (Галибаров. И. С.) стремится сюда.
    Сейчас он обделывает свои личные дела — собирает белку. У Галибарова на пиру были Леонов, Цевловский, вероятно и Рейнгард. У него же напился Самойлов. Куликовский, самолюбивый бездельный старикашка, стремится всю вину переложить на других. Выходит, что он все знал и предвидел и мы сами виноваты, что сюда зашли и голодаем. Из письма в дружину выясняется, что в Аяне поголовное пьянство. Поведение офицеров и в Нелькане тоже недостойно: воруют, ведут себя грязно, позволяют ругать себя простым солдатам матерно и т. д.
    18-Х1 командующий попросил меня сделать надпись па иконе, которую решили поднести Ник. Ив. Алексееву29 после производства в подпоручики. Я взял из евангелия из 5-й гл. Матфея, ст. 7 и 5 и из 10-й, 11 и 12 и под ними поставил: «Не в силе бог, а в правде». Тут же решено было преподнести евангелие, на котором я написал: «Подпоручику Алексееву от сибирской добровольной дружины».
    Из рассказов А. Нестерова мне стало видно, что Галибаров находится я неограниченном доверни у Коробейникова, был полновластным распорядителем в продовольственном и хозяйственном отношениях. Одним давал по 600 аршин мануфактуры, а партизанам по 1,5 аршин. Результатом этой политики явилось охлаждение подъема и отход от движения. По 600 аршин досталось «благонадежным» тунгусам. За эту мануфактуру они еще не расплатились. Галибаров, видимо, и торопится па Алдан, чтобы собрать эти долги.
    Во все время стоянки Галибаров спаивал Леонова, Цевловского, Рейнгарда и др., добиваясь своего: чтоб Пепеляев брал в руки гражданскую власть.
    Прокопьев ругает Галибарова, у них с Коробсйниковым были личные дела, и Галибаров от народного бедствия разбогател. Привез в Аян 30 тысяч белок.
    Для меня теперь несомненно, что людей, пошедших по глубокому убеждению в необходимости бороться за народ и родину, относительно мало. Большинство идет с целью вернуться домой. Эта часть, не задумываясь глубоко над целями движения, верила в генерала и за ним шла. В огромном большинстве это хорошие люди и могут быть прекрасными боевыми элементами. Часть добровольцев — авантюристы и неудачники, которым деваться было некуда и есть нечего. Для многих возврат назад, далее если бы он был возможен, — незначителен; но и к большевикам они не пойдут.
    «Мы много говорили с полковником Шнапперманом. Мы с ним единомышленники в том, что Якутская область для нас в общесибирском движении только трамплин (упругая доска, которая употребляется при гимнастических прыжках. — И. С.) — в ней мы должны окрепнуть, увеличиться числом и найти материальные ресурсы для похода на Иркутск.
    По занятии Иркутска мы должны в самое скорое время продвинуться до Киренска и далее поставить себе цель попасть в Жигалово перед распутицей Из Якутской области мы должны идти на Бодайбо и Забайкалье, потом па Иркутск и Балаганск, из Усть-Кута на Верхнеудинск. Главный кулак — на Иркутск, в остальных пунктах — демонстрация для отвлечения внимания противника и возбуждения партизанского движения».
    Так думал Пепеляев, так думали его сподвижники. Они мечтали мимоходом забрать Якутию и через ее коридор (река Лена) пойти на Сибирь.
    Все ударились в стратегию, все строили планы своих будущих побед.
    Дитерихс устраивал маскарады на Востоке, наряжая думным боярином, но ему это не удалось, ибо население прекрасно знало, что за физиономия скрывается под этой маской.
    Пепеляев же решил устроить маскарад в Якутии. Ему в этом отношении было гораздо легче. Ведь якут темный, он и без маски с трудом узнает Пепеляева, ибо «тойон с золотыми погонами», да еще в чине генерала, впервые появился на восточной окраине Якутии.
    Но его превосходительство немного опоздало: хозяин республики — Вссякутский съезд Советов — сразу узнал, что за птица села в порту Аяне.
    Пепеляев принес с собой клич пепеляевцев: «На Сибирь, на Волгу!».
    На Дальнем Востоке они его истерически выкрикнули и... уехали в Японию. Точь-в-точь как балаганный петрушка — взвизгнул и юркнул за ширму. Пепеляев бросил в якутские массы новый клич; «Через Якутию па Урал, на Волгу, на Москву!» Последний припадок падучей болезни генерала происходил в холодной Якутии только потому, что больше припадкам на других окраинах не верили и симулянтов охлаждали.
    Как окончился припадок генерала Пепеляева в Якутии, это мы увидим дальше.
    Куликовский еще оставался в Аяне. Узнав от лиц, приезжавших из Нелькана в Аян, о художествах Галибарова, он решил воздействовать на последнего и написал ему письмо:
                                          ПИСЬМО  КУЛИКОВСКОГО  К  ГАЛИБАРОВУ
    «Юсуп Алексеевич! Буду писать откровенно. Содействие местных сил со стороны рядовых местных сил встретило только грабеж. По-видимому думаю: «Дурак тот, кто не воспользуется моментом!» Мне говорили, что даже и один крупный деятель, обязанный всеми своими силами и средствами содействовать дружине, выражался так же (подразумевается сам Галибаров. — И. С.). Вы и Филиппов как местные люди (Галибаров татарин, Филиппов — русский. — И. С.) могли бы много помочь, но вместо этого вы только враждуете и думаете о своем личном благе. Всем известно, что вы одно из тех лиц. затеявших нельканский поход с Коробейниковым. Но дело теперь сделано, и важно теперь общее напряжение в работе. Самое же важное теперь, чтобы вы, Филиппов и Борисов30 не сваливали друг на друга неудачи, не стремились выслужиться перед генералом, один за счет другого, а работали па совесть. Я отворачиваюсь, когда здесь говорят о ваших делах. Не подумайте, что говорит это Филиппов и Борисов. Нет, говорят многие другие. И помню одно вы на первом совещании у меня в избе, в Нельканес, сказали: «Я отдам все на борьбу с большевиками» (всю Якутию на разграбление и сам первый буду грабить. — И. С.). Тут был и Филиппов, но он молчал. Вы не отдали на дело борьбы даже спасенные вами 12 кип мануфактуры и не только не отдали, но даже перепоручили из склада. Это не Филиппов говорил. Говорят, мало того, чтобы быть возле фронта и влиять на Коробейникова, вы очутились на Алдане и спекулировали там. Я знаю, что вы плохо относитесь к Борисову (заместитель Куликовского. — И. С.). Но подумайте по совести, что было бы с нами, если бы не было Борисова. Я скажу: пришлось бы кричать «караул». Я преклонюсь перед вами и признаю публично в печати ваши заслуги, если факты убедят меня...
    Я узнал, что вы меня считаете выдохнувшимся. Я вполне согласен с вами. Найдите человека, который бы заместил меня, и я сойду со сцены, буду вести работу, доступную моим силам. Я знаю, что я малополезный общественный деятель, и ваше откровенное мнение о себе уважаю... Вы думаете обо мне как о плохом общественном деятеле, выдохшемся из-за старости, — я ничуть, не в претензии на вас, я и сам это знаю.
    Еще раз прошу вас не забыть, что ваши услуги па пользу Якутской области мною будут отмечены в печати.
    Аян, 15-ХI 1922 года.
    П. Куликовский.»
    В этом своем письме Галибарову управляющий областью Куликовский превратился в бессильного, слабовольного старика. Галибаров хорошо знал Куликовского, и потому «глава области» не мог уже разыгрывать перед Галибаровым свою актерскую роль: грим пришлось снять.
    В своем письме, вместо решительных действий, он просит и нюнит перед Юсупом! Иначе и быть не могло, ибо Куликовский сам был замешан в грабеже народного добра, а отсюда вполне понятны как тон, так и содержание всего его письма.
    А Галибаров рвал и тащил без всякого стеснения и где только можно было. Деньги, деньги и деньги — вот был его лозунг «момента». Грабь, где возможно, тащи все, что можно, — и Галибаров тащил. Об этом свидетельствует следующий документ:
                                                          «ПОДЛИННЫЙ ДОГОВОР
                              между Галибаровым и торговой фирмой «Олаф Свенсон»
    Первый обязуется предоставить до 1 января 1923 года пушнину на 120 тыс. зол. руб., вторая отпускает товарокредит на эту сумму. Галибаров обязуется не продавать пушнину другим фирмам, а фирма не покупать от других клиентов, кроме: Дм. Павл. Борисова, Ив. Ник. Волкова, Петра Дм. Филиппова, Вас. Фом. Артамонова и Ив. Андр. Кирилина31. Договор заключен 1922 года (месяца нет. — И. С.) 17-го дня, порт Аян».
    Галибарову от «Олаф Свенсон» в Аяне 26 августа 1922 года выдано три чека на 1500 белок и 30 лисиц, на сумму 5000 американских долларов, с получением в конторе «Демби и К0», в Хакодате.
    Разве не прав был Юсуп Галибаров, когда он еще в 1921 году на совещании в Нелькане сказал: «Я отдам все на борьбу с большевиками»?
    Яснее выражаясь, это означало — «выкачаю» всю пушнину из Якутии и отдам ее фирме «Олаф Свенсон».
    Итак, «якутская общественность», призвавшая Пепеляева, работала вовсю «на пользу и в интересах» якутского народа, а генерал готовился в это время к походу на Якутск.
                                     ДАЛЬНЕЙШЕЕ  НАСТУПЛЕНИЕ  ПЕПЕЛЯЕВА
    В декабре 1922 года дружина выступила из Нелькана в глубь области. Движение совершалось эшелонами.
    Первым выступил 2-й батальон и кавалерийский дивизион (без лошадей) в сопровождении шестидесяти нарт, при тридцати запасных оленях.
    Вторым эшелоном двинулись 1-й и сводный батальоны, при ста нартах и при пятидесяти запасных оленях.
    Третьим и последним эшелоном шел интендантский транспорт из двухсот нарт, при шестидесяти запасных оленях, с двумя тысячами пудов груза.
    Движение совершалось только днем, люди следовали пешим порядком. Через каждые 3-4 дня устраивали дневки, чтобы дать передохнуть оленям. В среднем двигались со скоростью двадцать-двадцать пять верст в день.
    Отжившая, мертвая идея тащила за собой живых людей, платящих бесцельную дань прошлому строю, многим из них совершенно не нужному, по который продолжал их крепко держать костлявыми и цепкими «руками страшной в своей косности привычки.
                                                ПУСТОЗВОНЫ  СОВЕЩАЮТСЯ
    Куликовский остался в Нелькане. 13 января 1922 года он устроил секретное совещание, на котором присутствовали: член совета обороны Филиппов, начальник снабжения полковник Шнапперман и его помощник Соболев. Шнапперман докладывал:
    «Командующий приказал мне озаботиться снабжением дружины из местных средств, начиная с марта месяца с. г., причем расчет снабжения должен вестись до занятия Амги на 1000 человек, а с занятием Амги па 3000 человек».
    «Исходя из предположения, что вся дружина прочно обоснуется в Амгинской волости в течение февраля, я полагаю, что уже с 1 марта снабжение должно идти на 3000 человек».
    «Из Владивостока мы захватили трехмесячный запас, рассчитывая в этот срок дойти до Якутска. Действительность опрокинула наши расчеты: повстанцы, которые, по нашим расчетам, должны были находиться под Якутском, оказались по пути в Аян, имея за собой красных в Нелькане...».
    «В течение зимы дружина должна овладеть бассейном реки Лены хотя, бы до Усть-Кута (т. е. продвинуться вверх по реке Лене на 2000 верст и находиться от г. Иркутска в 756 верстах. — И. С.), что отдаст в ее распоряжение почти весь ленский флот...»
    «Мы должны иметь в виду, что уже в Якутске начнутся новые формирования и дружина может увеличиться до пяти и более тысяч человек».
    Так мечтали и строили свои воздушные замки доморощенные наполеоны, совершенно упуская из виду или не считаясь или попросту игнорируя мнение якутского трудового народа и его Красной Армии.
                                                    ОХОТСКАЯ  ПАУТИНА
    Город Охотск, находящийся около 600 верст севернее порта Аяна, расположенный на берегу открытого морского рейда, при слиянии двух рек — Охоты и Кухтуя, впадающих в море, является большим рыбопромышленным пунктом на Охотско-Камчатском побережье.
    Прилегающий к городу район заполнен богатыми золотыми приисками.
    Наконец в Охотске сосредоточивалась важная торговля пушниной — с северо-восточной Сибирью.
    В этот край бешеной наживы и спекуляции за время революции наехало много «рискового» люда.
    В 1921 году меркуловским приморским правительством был командирован в Охотск есаул Бочкарев, сподвижник атаманов Калмыкова и Семенова, с отрядом для наведения «порядков» и для выкачивания материальных ресурсов из этого края.
    Но Бочкарев, отъявленный авантюрист, попав в Охотский район, занялся вовсю мародерством и грабежом, пополнив свой отряд местными бандитами. У фирмы «Олаф Свенсон» Бочкарев закупил 200 винтовок и значительное количество патронов (впоследствии он сделался пайщиком этой фирмы).
    В конце концов в отряде Бочкарева па почве дележки награбленного произошел раскол. Называли друг друга аферистами. Часть отряда осталась в Охотске, а сам Бочкарев забрался в Гижигинский район, где и зажил на правах Соловья-разбойника. Село же Булгино32, в ста пятидесяти верстах северо-западнее Охотска, по Оймяконскому тракту, избрал своей резиденцией бандит Ив. Яныгин, который также не давал прохода ни пешему, ни конному. Оставшиеся в Охотске бочкаревцы поспешили созвать, ввиду создавшейся анархии, съезд для избрания власти. На скорую руку они собрали десятка полтора ближайших тунгусов и выделили несколько неловок из жителей Охотска.
    Этот чудо-съезд Охотского края постановил (привожу наиболее характерные пункты протокола съезда. — И. С.):
    «За отсутствием признаваемой всем населением власти в лице умерщвленного именем революции и усопшего императора Николая Александровича II и наследовавших по нем и вознося молитвы о ниспослании им царствия небесного, признали: 1) Вся суверенная власть на Охотском побережье принадлежит съезду представителей населения... 6) Непосредственное исполнение постановлений съезда народных представителей вверить избираемому настоящим съездом совету уполномоченных съезда народных представителей Охотского края, принося торжественное обещание на святом кресте господнем и святом его евангелии... 24) Избираемого на должность председателя семста уполномоченных И. Н. Яныгина, в связи с представлением ему обвинений в ряде преступных действий, от занимаемой должности устранить. 25) Молить господа-бога о возвращении на престол государя императора... 20) До возвращения государя императора образовать самостоятельное правительство на Охотском побережье».
    А потом, после съезда и создания в г. Охотске органа власти в лице «совета уполномоченных», началась свистопляска.
    Все занялись расхищением народного добра, ссорились между собой и жаловались друг на друга охотским властям.
    Так, например, Алексей Иванович Сентяпов. эсер, в 1905 году участвовал в занятии благовещенской почтовой конторы. В 1917 году он сразу занял крайнюю левую позицию, в 1919 году уже служил у Колчака, а в 1921 году был назначен меркуловским уполномоченным в Охотск33.
    Этот же Сентяпов, будучи начальником «главного штаба северного якутского антибольшевистского отряда», в своем письме от 7 марта 1922 года, Оймякон, № 120, на имя начальника охотского военного района и особоуполномоченного владивостокского правительства:
    «Представляю при сем копию протоколов, составленных членов главного штаба П. Л. Ивановым и старшим конвойной команды Прудецким, о преступных действиях булгинцев. Прошу вас привлечь их к ответственности как людей, сознательно разрушающих налаженное нами дело борьбы с большевиками и помогающих своими преступными поступками большевикам.
    Я неоднократно обращался с подобной просьбой к бывшему начальнику Охотского района капитану Грундульсу, но он успокаивал меня обещаниями, а я имел наивность верить этому господину.
    Эта моя первая и последняя просьба.
    Если вы не наденете узду на этих саврасов, то я вынужден буду принять свои меры к их успокоению, которые могут быть чреваты последствиями и для вас. Результаты работы сказываются на охотском гарнизоне и сейчас: кредита для посылки в Охотск транспорта, мяса и масла, в каковых продуктах у вас, я знаю, безусловно нужда, быть не может, ибо мы совсем по желаем предоставить пользоваться плодами наших трудов известным хулиганам — Яныгину и подпавшему под его влияние Козлову.
    Затем довожу до нашего сведения: если еще будут продолжаться захваты нашего имущества или продовольствия булгинскими негодяями и вы будете смотреть на это сквозь пальцы, то я начну клин выбивать клином — немедленно обрисую вашу политику инородческому населению, прикажу снять всех оленей и не оказывать вам никакой поддержки, а также открою военные действия против Яныгина.
    Ваш пресловутый съезд, которому я не придаю никакого значения вследствие его малочисленности, вынес резолюцию о предоставлении контроля вам над приобретением и расходованием средств, добываемых нашим отрядом.
    Мне становится непонятным: у вас из глазах и при вашем содействии происходит явное и преступное расхищение безусловно государственных средств. Я говорю про склад, переданный охотскими властями пьянице-самогонщику Яныгину. Нам здесь известно, что большая часть муки из этого склада перегнана на самогонку.
    Затем по прибытии из Владивостока правительственного отряда и властей (прибытие полковника Бочкарева осенью 1921 года. — И. С.) они показали себя пока только с отрицательной стороны в глазах местного инородческого населения всякого рода насилиями, реквизициями и конфискациями.
    Пока вы не исправите своей репутации, наш штаб ни в коем случае не может допустить вас как контроль. Вам следует быть в высшей степени осторожным в проведении всякого рода национальных вопросов. Смотрите — не поможет ли местное население большевикам и не покраснеет ли само?
    Вы, господа, слишком мало знаете инородцев, особенно якутов. Меньше веры...»
    Комментарии к этому письму излишни.
    Оно продиктовано исключительно личными, грабительскими интересами шайки Сентяпова, боязнью контроля, враждой с Яныгиным па почве соревнования в разбоях и наконец страхом, что терроризованное, разоряемое ими население может «покраснеть», особенно якуты как наиболее передовые по сравнению с отсталыми и патриархальными в своем быту тунгусами.
    Приехавшее из Владивостока в Охотск (после прибытия Пепеляева в Аян. — И. С.) «районное гражданское управление», во главе с действительным статским советником Н. М. Соколовым, занялось «организацией» управления, выдумывая и высказывая никому ненужные дела лишь для того, чтобы казаться чем-то запятыми людьми.
    Охотского района как такового фактически в то время не существовало, так как вое населенные пункты побережья после бочкаревских зверств откололись от своего административного центра — г. Охотска — и жили совершенно автономно.
    Не признало население и соколовского «управления районом».
    Так, например, большое селение Иня, расположенное в ста верстах северо-восточнее Охотска, определенно заявило: «Тому, что сунется к нам свои порядки устанавливать, голову отвернем!»
    Бочкаревцы из Охотска попробовали раз «сократить» инцен, но те действительно чуть не оторвали им головы, и тем пришлось ни с чем вернуться обратно.
    Таким образом Соколову оставалось управлять только городом Охотском, где и местной городзкой управе нечего было делать.
    Главное внимание Соколов обратил на изыскание средств на содержание своих служащих, из коих ни один не получал менее 100 рублей золотом в месяц. Подвергались обложению торговые фирмы, золотые прииски; стали учреждаться иные источники доходов в виде всевозможных налогов и поборов, тяжесть которых в конечном счете ложилась па бедное камчадальское население. Обуза, которую предоставляло собой «районное управление», была настолько велика, а деятельность его так нагла, что ею возмутились даже пепеляевцы, в результате чего начгарнизона Михайловскому пришлось ликвидировать «филиальное отделение» приморского правительства.
    Это было кстати, так как были получены известия, что само приморское правительство ликвидировано соввластью.
    Якутское областное управление [Активными его членами были учителя Сивцев, Афанасьев, Рязанский, купец Антипин, торговец Неустроев. (Прим. автора.)] (оставшееся после Коробейникова и не подчинявшееся Куликовскому. — И. С.), расположившееся на Новом Устье — предместье г. Охотска, — целиком было занято переброской никифоровских товаров на север, через Оймяконский район, для реализации их на пушнину [В Верхоянский округ оно командировало своего уполномоченного А. С. Ефимова, для руководства повстанческим движеньем прочив соввласти в северных округах. В помощь ему были присланы два офицера из охотского гарнизона, капитан Герасимов и штабс-ротмистр Храповицкий с несколькими якутами и небольшим запасом оружия. Кроме того областное Управление возложило на Ефимова ликвидацию отряда бочкаревцев, которым командовал поручик Деревянов, отказавшийся признать власть «якутского областного народного управления» и приставлявший поэтому угрозу для пушных ценностей, которые, управленцы намеревались перебросить с севера в г. Охотск. Прим. автора].
    Всем остальным вопросам, связанным с оказанием помощи пепеляевцам, ведущим борьбу в области против соввласти во имя «якутского народа», управленцы уделяли внимания столько, сколько это было необходимо для обеспечения их успешной торговли с севером.
    При помощи охотского гарнизона управление снарядило отряд Ракитина, заявив ему, что это дело обошлось ему в 120 тысяч золотых рублей.
    Отряд состоял из трех рот, общей численностью в 250 человек.
    В декабре месяце 1922 года этот отряд, под командой генерала Ракитина, на трехстах оленьих нартах выступил к Якутску.
    Михайловский совместно с Соколовым, который теперь был не у дел и которого нужно было чем-то занять, решили организовать в Охотеке «районный учредительный съезд», мечтая вынудить этот съезд на принятие антисоветской декларации.
    Соколов добивался своего избрания на съезд от жителей поселка Булгино (где находится Яныгин. — И. С.). Михайловский получил избирательский мандат от тунгусов Охотского побережья, представителей которых предварительно споил спиртом бывший «государственный контролер» при управлении Соколова — Маховский, командированный с извещением о съезде в район Тауйса и Олы, на восток побережья.
    Но перед созывом съезда, весной, на арену охотской жизни вновь выплыла банда Яныгина, проживавшая в поселке Булгино.
    Яныгин с благословления Соколова, имевшего зуб против пепеляевцев (за ликвидацию его управления. — И. С.), и при участии нескольких офицеров, бывших сослуживцев Коробейникова и Бочкарева, обезоружил ночью охотский гарнизон, намереваясь пограбить торговые фирмы и вообще подиктаторствовать в Охотске.
    Но особенно развернуться Яныгину не удалось. В результате «переворота» съезд Охотского района прошел под главенством на нем Соколова и Яныгина. Белозеленый значок гарнизона без всякого стеснения был прикрыт огромным полотнищем трехцветного флага «единой, неделимой и великодержавной России», приверженцами которой являлись Соколов и Яныгин с шайкой отъявленных грабителей и убийц.
    Такова была та паутина, которой оплеталось местное население.
    Эта безотрадная и беспокойная обстановка заставила открыто роптать камчадальскую бедноту, которая поговаривала:
    — Проваливали бы они все куда-нибудь поскорее, а то еще передерутся в городе... Пуля не разбирает ни своих, ни чужих.
    — Эх, проваливали бы!
    — Нам лучше быть под Советской властью!
    — Под ней сейчас вся Россия, да и худого от нее мы ничего не видели...
                                  ПЕРВЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ ЯКУТСКОГО РЕВКОМА
    О тяжелом экономическом положении дружины в Нелькане примерно через месяц стало известно и Якутску. Узнав о бедственном положении пепеляевцев, Якутский революционный комитет решил широко использовать создавшуюся обстановку, дабы достигнуть бескровной ликвидации этой новой белогвардейской авантюры.
    С этой целью в городе спешно организовалась экспедиция, в задачу которой ставилось выйти в расположение белых и, если будет возможно, продвинуться к самому Нелькану и передать Пепеляеву обращение Якутского ревкома и командующего войсками Байкалова.
    В своем обращении к Пепеляеву Якутский революционный комитет предлагал: прекратить дальнейшее продвижение дружины в глубь Якутии, отказаться от всяких враждебных намерений и военных действий против трудящихся автономии, сложить оружие и сдаться на милость Советской власти.
    Всем добровольно сдавшимся давалась полная гарантия неприкосновенности личности и имущества.
    Якутский ревком делал все возможное для бескровной ликвидации пепеляевщины.
    Экспедиция торопилась закончить свои приготовления к дальней дороге (около девятисот верст). Заготавливали сухари, шили палатки, в кузнице делали железные печки и т. д. Нужно было предусмотреть каждую мелочь, так как все имело для нас большое значение.
    Этой экспедиции оказал много ценных услуг как практическими предложениями и советами, так и своей личной работой Попов Федор Федорович.
    Всего в экспедицию было выделено сорок человек при двух автоматах Шоша, под командованием пишущего эти строки. Такое количество бойцов было определено по двум причинам. Во-первых, в районе Петропавловского находился не сдавшийся отряд белоповстанцев, численностью около ста человек, под командой Артемьева, а во-вторых — на всякий случай встречи с передовыми частями дружины, дабы не быть захваченными в плен, так как на этот счет никаких гарантий у нас не имелось.
    12 декабря 1922 года наш маленький отряд выступил из Якутска на подводах и дня через четыре прибыл в Амгу, откуда 24 декабря выступил по направлению устья реки Мили при пятидесяти нартах и двадцати запасных оленях. При отряде был один проводник — Николаев, якут, неоднократно бывавший проводником наших отрядов. Он хорошо знал тайгу. Кроме Николаева, при отряде находились три авторитетных среди местного населения якута: Дьячковский, Ефремов и Непомнящий. В случае надобности они должны были оставить отряд, выехать вперед, вручить Пепеляеву обращение ревкома, передать все письма от нацинтеллигенции, а также высказать генералу отрицательное отношение местного населения к его авантюре.
    «Пепеляев должен будет прислушаться к нашему заявлению и понять, что мы, будучи без всякого влияния на нас со стороны красных, говорим ему голую правду», — так рассуждали поехавшие с экспедицией по своей доброй воле трое представителей от населения Амгинской волости.
    С этой экспедицией по добровольному своему желанию отправились и оба перебежчика — Наха и Вычужанин.
    Накануне отправки экспедиции на Нелькан происходило общее собрание всего амгинского гарнизона и граждан села. Это собрание обратилось к Пепеляеву со следующим письмом:
    «Генерал Пепеляев!
    Якутский революционный комитет направляет к вам свою делегацию с предложением сложить оружие и отказаться от задуманного вами нападения на молодую советскую автономную Якутию. Общее собрание частей Красной Армии и граждан слободы Амги со своей стороны также обращается к вам с настоящим открытым письмом.
    До последнего времени мы не придавали особого значения разным нелепым слухам. Нам не хотелось верить, что в недалеком будущем возможно какое-нибудь новое покушение на власть Советов со стороны ее врагов. Нам казалось невероятной и бессмысленной какая бы то ни было очередная авантюра со стороны жестоко разбитой и растоптанной сапогом пролетариата сибирской контрреволюции всех оттенков и направлений.
    В минувшей борьбе разве недостаточно ясно определилось и выяснилось соотношение классовых сил Октябрьской революции и желание всего трудящегося народа? Разве можно, проиграв генеральное сражение, теперь жалкими частными атаками, с кучкой оголтелых людей, восстановить без остатка разбитый вдребезги колчаковский фронт?
    Никогда, генерал! Забудьте об этом думать! Еще будучи в Харбине, вы оттуда, из полосы отчуждения, увидели на далеком севере яркую звезду и решили, что это ваша звезда, звезда будущих кровавых побед и громовой славы. И вот к вам в Харбин явились волхвы в лице Петра Куликовского, старого, выжившего из ума эсера, и двух якутских купцов. Это вскружило вам голову, вы поверили их бреду, решили двинуться походом на Якутию. и даже встреча в порту Аяне с Васькой Коробейниковым, не образумила вас. Вы все же надеетесь обмануть трудовые массы и выехать на захудалой кляче — показном, достаточно известном в Сибири демократизме времен колчаковщины и атамановщины.
    Мы отлично понимаем вас и открыто говорим: «Жестоко ошибаетесь в расчетах, генерал Пепеляев». Звезда загорелась над Якутией, и эта звезда коммуны, сияющая над автономией, ничего хорошего вам не обещает.
    Вся ваша авантюра построена на песке, и вас вместе с вашей дружиной ожидает конец Колчака. Начнете вы за здравие, а кончите за упокой.
    Бросьте ваши кровавые замыслы, откажитесь от бесполезной и преступной борьбы против Советов, сложите оружие. Это единственно правильный и разумный выход из того тупика, в котором очутились все вы и из которого не выбраться обратно, в Харбин, ибо все пути отступления будут отрезаны.
    (Подписи президиума)».
    Оба перебежчика также написали письмо пепеляевцам следующего содержания:
    «Товарищи пепеляевцы!
    Как бывшим вашим сослуживцам, позвольте вам, товарищи сообщить, что мы добровольно ушли из нашего отряда, являющемся наемной кучкой капиталистов и приверженцев навеки отжившего строя. Товарищи, мы открыто заявляем, что мы раньше заблуждались, что, не отдавая себе отчет, слепо поддавались влиянию тех взглядов и настроений, которые окружили нас и окружают вас теперь и которые, уже не сознательно, а просто традиционно, у большинства продолжают существовать до сего времени. Мы не видели или не хотели видеть, что жизнь идет все вперед, что не может быть возврата к старому, что Советская власть не есть, как нам напевали, власть кучки захватчиков, — нет, это есть действительно власть трудового парода, которая неустанно работает, чтобы построить и наладить жизнь, основанную на справедливости, равенстве и братстве всех, а не отдельных личностей.
    Товарищи, как мы не видели, так и вы не видите теперь, что не может власть кучки захватчиков существовать столько лет и все больше укрепляться; что не могла бы такая власть победить в 1919 году со всех сторон наступающие на нее полки контрреволюционных генералов, армии коих побеждены и рассеяны. Это могла только сделать власть парода — Советская власть, которая продолжает крепнуть и расцветать.
    Поэтому, товарищи, даже смешно, что генерал Пепеляев с небольшим отрядом и с головокружительными планами идет сюда, в Якутию, победить советские войска и за хватить власть в свои руки.
    Товарищи, это неправда, что нам говорили во Владивостоке и Аяне, что жители Якутии ждут пепеляевцев с нетерпением, что они стонут под бременем Советской власти.
    Нет, они здесь живут легко и свободно, и пепеляевцы явятся для них незваными гостями, которые принесут им новые страдания и испытания. Поэтому, товарищи, наш вам совет: не поддерживайте планы и замыслы вашего начальства, переходите на сторону советских войск Здесь забудут все ваше прошлое, и вы получите полное прощение, как получили его мы. Не верьте тому, что говорят, будто бы у красных расстреливают, — нет, здесь не так, как у белых, здесь не расстреливают и не порют, а здесь вам все простят. Советская власть не мстит никому. Но горе же вы испытаете, если вздумаете воевать, потому что Советская власть сильна, и ей ничего не стоит уничтожить ваш маленький отряд.
    23-ХП 1922 года, слобода Амга.
    Бывшие пепеляевские офицеры: Наха и Вычужанин».
    Первый день отряд двигался по наезженной дороге и легко сделал верст сорок. Дальнейшее движение пришлось совершать без всякого признака дороги прокладывать себе путь по сплошному глубокому снегу. Чтобы облегчить движение упряжным оленям, впереди отряда, верхом на оленях, ехали оленеводы с проводником во главе и протаптывали дорогу. В среднем двигались со скоростью двадцать-двадцать пять верст в день.
    Движение начиналось обычно с рассветом и продолжалось до девяти-десяти часов вечера. Остановка на ночлег производилась по указанию Николаева, который один знал место оленьих пастбищ. Как только останавливалась на ночевку, олени моментально отпрягались и отпускались на все четыре стороны отыскивать себе свой незатейливый корм в виде мелкого мха-ягеля, который они ловко добывали из-под снега копытами своих передних ног.
    Иногда за ночь наши олени уходили от места остановки отряда на семь и даже десять верст. Через каждые три дня делали дневку, чтобы дать передохнуть оленям. Днем привала не делали. Как только останавливались на ночлег, каждый добросовестно выполнял свою работу. Торопиться заставляли мороз и голод. Одни таскали сухостой для костров, другие пилили, кололи дрова для железных печек, третьи разгребали снег деревянными лопатами и расставляли палатки.
    Первое время бойцы никак не могли научиться натягивать свои палатки: вместо стройного полотняного домика, получалась какая-то бесформенная, приплюснутая, обвислая темная куча. У некоторых она, как ретивый конь, встала па дыбы; у иных почему-то наваливалась в одну сторону или же держалась па честном слове.
    — О, черт бы тебя забрал! — сердито ругались красноармейцы.
    — С чего тут начинать? Сто веревок да колец — где начало, где конец?
    Смотрите, у них уже готово, и свечу зажгли, — с огорчением и некоторой завистью указывал кто-то на палатку якутов.
    — Где уж нам с ними! Они свое дело хорошо знают, народ привычный, не первый раз в такой дороге.
    — Товарищ взводный, помоги: никак не управимся!
    Тот в ответ только махнул рукой, но, чтобы поддержать свой авторитет командира, добавил:
    — Мне некогда: посты выставить надо, — и как бы в подтверждение сказанного юркнул за ближайший куст.
    — Ишь, хитрец тоже, посты выставлять пошел, а сегодня не наш, а первый взвод дежурный — мы вчера в карауле были. Сказал бы прямо, что не умею, а то посты...
    Вслед взводному неслись веселые реплики бойцов. В таких случаях выручали дедушка Николаев и оленеводы. После их вмешательства не проходило 10-15 минут, как среди темнеющие сосен и елей вырастал причудливо разбросанный маленький городок из палаток с дымящимися трубами печей, с фантастически просвечивающими полотняными стенками. Часа через два шум и толкотня прекращались. Поужинав и напившись чаю, все спешили уснуть, разместившись полукругом около печей па душистых еловых ветвях. Прижавшись поплотнее друг к другу, чтобы было теплее, люди быстро и крепко засыпали, утомленные дневными переходами и долгим пребыванием на морозном воздухе. Гасли постепенно костры, и непроницаемый мрак ночи вместе с морозным туманом заволакивал бледно светящиеся палатки. Только в штабе еще некоторое время не спали, занимаясь разговорами, почти всегда об одном и том же — о пепеляевцах.
                                                       ДОРОЖНЫЕ  РАЗГОВОРЫ

    Оба перебежчика охотно каждый вечер делятся с нами своими воспоминаниями о белых.
    Сегодня они обещали нам дать краткую характеристику некоторых лиц, находящихся в дружине.
    Первым начал рассказывать поручик Наха.
    Полковник Леонов, начальник штаба дружины, с первых дней революции пошел против большевиков. Он возит с собой, в своем кожаном поясе, весьма и весьма кругленькую сумму в японской валюте. Он предусмотрителен и на всякий случай приготовился отступить по маршруту Аян — Токио. Сюда приехал, как видно, с намерением пополнить имеющийся у него запасец про черный день.
    Полковник Топорков, помощник начальника штаба дружины, бывший начальник контрразведки во Владивостоке, был уличен во взятках и воровстве, уволен Дитерихсом и по «безработице» поступил к Пепеляеву.
    Полковник Рейнгард в начале гражданской войны служил у красных по инженерной части, при занятии Перми Пепеляевым остался в ней, перешел к белым и поступил к Пепеляеву, получив назначение командиром полка — Чердынского — пермской дивизии. Сейчас в дружине командует первым батальоном. Человек очень хитрый, любитель посплетничать, двуличен. Командовал батальоном у Семенова.
    Полковник Суров — весьма недалекий человек, хвастунишка. Прапорщик военного времени (29-го сибирского стрелкового полка). С германской войны вернулся в чине подпоручика. До полковника дослужился в гражданскую войну за жестокости в бытность свою начальником карательного отряда в Томской губернии при генерале Морковском (начгар г. Томска) и управляющем губернией Михайловском.
    Всегда заявлял, что он метил и будет мстить за жену убитую во время взрыва эшелона на станции Ачинск.
    Самойлов — бывший рядовой царской армии, произведенный в чин полковника при Колчаке за беспощадный расстрел бастовавших в 1919 году уральских рабочих.
    Генерал-майор Ракитин также произведен в генералы Колчаком за зверства и массовые расстрелы крестьян и партизан.
    О полковнике Андерсе рассказал подпоручик Вычужанин.
   —Будучи в Харбине, полковник Андерс сделал предложение моей сестре. Неожиданный поход Пепеляева помешал этому браку, пришлось отложить до окончания экспедиции. Отъезжая из Харбина, Андерс говорил моей сестре: «Зиночка, обвенчаемся в Москве и обязательно в Храме спасителя. Скоро совдепии крышка будет».
    В дороге я узнал Андерса ближе. Считая меня как бы родственником, он был со мной откровенен. Рассказывал, что проходил какие-то курсы генштаба, чем очень кичился. Маленького роста, всегда был подтянут, выбрит, свысока смотрел на сослуживцев, большой любитель выпить, о чем свидетельствовал его багрово-сизый носик. Будучи навеселе, любил рассказывать про минувшие бои с красными. При Колчаке он командовал егерским батальоном. В наступлении предпочитал действовать по-суворовски.
   — «Не люблю я бестолковой пальбы, — только зря патроны портят, — говорил захмелевший полковник. — Со своим егерским батальоном я всегда в штыки бросался, и, поверь, Шура, никогда не выдерживали большевики такого удара. Пленных мало брал, учил своих егерей штыковому бою. Помню, однажды человек 300 большевиков, в десять минут перекололи. Они ревут, кричат, а я командую: «Вперед! Коли налево, направо коли!» Хе-хе-хе... Всех коли, коли! Черти, а не солдаты у меня были. Вот і теперь мой батальон первым в Якутск ворвется, штыками проложу себе дорогу. Только бы. добраться скорее, тогда сам увидишь и оцепишь толковника Андерса — георгиевского кавалера, награжденного золотым оружием, имеющего Владимира с мечом и кантом. Только как-то не ценят тебя по твоим заслугам. Иные поручики полковниками стали, из капитанов в генерал-майоры вылезли, а вот мне не везет, Шура. Я всю Сибирь с егерским прошел, в Уфу первый вступил, штаб дивизии красных едва не захватил — удрали, опоздал па пять минут, сорвалось, а то бы наверняка майора получил, а там и полк, а то и дивизию. Ускакали, проклятые! И всего на пять минут... Не везет...»
    Слушая пьяного полковника, я все больше и больше начинал в нем разочаровываться, видя карьериста и порядочного хвастуна, и чем ближе я присматривался к дружине, тем больше раскаивался в этой своей поездке, а после одного рассказа Андерса я определенно решил при первом же удобном случае перебежать к красным. В пути познакомился с подпоручиком Наха; у него настроение оказалось такое же, как и у меня.
    — А ну-ка давай, расскажи, что Андерс тебе еще врал. Интересно послушать, — обратился к Вычужанииу мой помощник Лукин Н. А., бывший прапорщик.
    — На этот раз, пожалуй, он и не врал. Об этом некоторые офицеры в дружине знают... Прямо тяжело и говорить об этом,— как-то виновато и смутившись, отвечал Вычужанин.
    — Ты тут ни при чем, а нам нужно поближе знать своего врага, — не унимался Лукин.
    — Это было на второй день после занятия белыми города Уфы, — начал свой рассказ Вычужанин. — В штабе егерского батальона шла бесшабашная попойка, за столом сидели почти все офицеры батальона, кроме бывших на дежурстве. Сам Андерс уже был «на третьем взводе» (как он любил выражаться, будучи пьяным). В городе целый день слышалась стрельба; расстреливали прямо на улице всех захваченных по подозрению в большевизме.
    На дворе уже стемнело, когда патруль привел в штаб задержанных в районе расквартирования батальона трех мальчишек; самому старшему из них было лет четырнадцать, а двум остальным еще меньше, о чем и доложили Андерсу.
    Тот приказал привести арестованных к нему, и когда тех ввели в комнату, в которой пьянствовали офицеры батальона, то пьяный Андерс гаркнул:
    — Здорово, большевики!
    Дети испуганно озирались кругом и молчали.
    — Эй, вы, оборванцы! Не хотите отвечать офицеру, языки вырежу — ну! — заорал пьяный полковник.
— Здравствуй, дяденька, — тихо ответил кто-то из детей.
    — Я вам дам «дяденьку»! Отвечайте: «Здравия желаем, ваше высокоблагородие», сукины дети!
    Дети, путаясь и запинаясь, ответили, как от них требовал грозный командир.
    — Все вы конечно большевики и шпионы, — продолжал Андерс.
    — Мы не знаем, дяденька.
    — «Дя-а-де-енька»! Забыли, как отвечать? Смотрите у меня! — И бывший в руках полковника английский стэк угрожающе со свистом рассек воздух. — Ваши отцы что делали, когда тут красные были? Грабежом занимались, не иначе. Где они сейчас?
    — Мы не знаем: с утра дома не были.
    — Не знаете? Врете: наверно, ушли с большевиками... Вот что. Если вы :не будете отпираться, будете все говорить, я дам вам денег и всех отпущу. Будете запираться выпорю. Вы — большевики, да?
    — Большевики, ваше благородь.
    — Шпионы?
     — Да, шпионы.
    — Кто вас послал сюда?
    — Никто, ваше благородь, сами пошли, — отвечал па вопросы полковника самый старший из детей.
    Наконец Андерсу надоело заниматься детьми и, осушив стакан коньяку, он приказал конвоирам отправить пленников к Адаму. Когда детей увели, один из присутствующих офицеров попытался остановить полковника и стал просить за ребятишек.
    — Бросьте сентиментальничать, поручик, — замахал па него полковник руками. — Если они сейчас и не большевики, так в будущем большевиками будут...
    Во дворе раздался залп. Пьяный полковник Андерс поднял полный стакан вина и произнес тост за адмирала Колчака.
    — После всего услышанного мною я стал совсем иначе смотреть на наш поход и на офицеров в пепеляевской дружине. Все они казались мне Андерсами, — закончил свои рассказ Вычужанин.
    Ругался Лукин, нервно сжимая кулаки своих сильных рук бывшего молотобойца. Правой рукой он свободно выжимал четыре пуда.
    Сегодня мы засиделись, время было уже за полночь. На дворе кто-то колол дрова для печки; рядом, в палатке, дежурный будил смену караулам.
    Часа за два до рассвета отряд уже на ногах. Разжигали оставите за ночь костры, гремели ведрами, набивали их снегом, кипятили чай, варили кашу, умывались просто снегом. Такой способ утреннего туалета делал менее чувствительным к морозу лицо. Оленеводы ушли еще до подъема отряда на розыски и сбор наших оленей. От этих шестерых товарищей зависела вся паша экспедиция. Только эти дети тайги так хорошо могли управлять оленями в пути, а утром, часа за три до рассвета, надев легкие лыжи, отправляться на поиски и терпеливо, часами, в жестокий мороз, разгуливавший по таежным просторам, находить и собирать оленей.
    По обыкновению после каждого ночлега мы недосчитывались нескольких оленей, которые отбившись от остальных, забирались глубже в тайгу и уходили верст за 10-15. Чтобы не задерживать отряда в таких случаях, один оленевод оставался и, найдя беглецов, догонял нас в пути, а то и на ночлеге. Все же два-три оленя ушли совсем. Из положения выходили благодаря убыли продуктов; освобождались и нарты.
    Отряд уже шестые сутки в дороге, проехали верст сто. Ясная морозная ночь. Длинной вереницей, целым лесом колышущихся ветвистых рогов, характерно пошевеливая на ходу копытами своих тонких и стройных ног, растянулись наши олени.
    Узкие и длинные нарты неслышно скользят по только что развороченной целине девственного снега.
    От бегущих оленей садится и замерзает белым инеем на одежде бойцов пар. Мороз залезает в рукавицы и, как иглами, покалывает пальцы рук; зябнут и ноги, несмотря теплые и хорошие валенки. Часто приходится слезать с нарт и версту-другую идти пешком, чтобы разогреться.
    Уже несколько часов отряд пробирается через непролазную чашу. Иногда приходится пускать в ход топоры. Седая молчаливая тайга под тяжестью осевшего на нсе снега нагнулась местами почти к самой земле и мохнатыми, грузными ветвями своих деревьев загородила дорогу. Неизбежное прикосновение — и тысячи холодных пушинок срываются с них, летят за шею и засыпают человека вместе с нартами.
    Кажется, что дороге не будет конца и отряд никогда не выберется из этих дебрей. Проводник — дедушка Николай, как называли его все, — сегодня первый раз за всю дорогу пел на своем родном языке непонятную песню.
    Почему-то хотелось знать, о чем он поет. Я не выдержал и спросил у переводчика сидевшего со мной на нарте, Г. О. Петрова. Тот объяснил смысл песни. Николаев пел о величии гор, о вековых лесах, о дикой стихии, о минувшем времени, о сегодняшнем, прошедшем, утонувшем в вечность дне и о том, как теперь живет его семья. Тихий, заунывный мотив этой песни напевал какую-то сладостную грусть и вместе с окружающей первобытной природой создавал какую-то особую гармонию чувств и направление мыслей.
    Глушь. Тайга, без конца тайга. Лишь изредка отряд пересекает потрескивающие от мороза своими ледяными спинами узкие, с обрывистыми берегами речки. В поисках более отлогого спуска теряем немало времени.
    Сегодня отряд едет дольше обыкновенного. Уже около двенадцати часов ночи.
    Наконец, по знаку дедушки отряд останавливается. Все обрадовались ночлегу, но, как оказалось, преждевременно.
    Николаев верхом на олене подъехал ко мне и сообщил, что в шести верстах впереди имеется одна юрта (удивительная была память у этого знатока тайги: он всегда безошибочно точно указывал расстояние), где мы и заночуем, а сейчас дорога пойдет открытым местом; как только его проедем, отряд нужно в лесу оставить, а к юрте разведку выслать.
    — Зачем? — несколько удивился я.
    — Мне думается, — ответил проводник, — что там белые. Конечно никто из отряда этому не поверил. Но, чтобы не огорчать дедушку своим пренебрежением к его совету и чтобы в будущем пользоваться его мнением как очень ценного в таком положении товарища, решили сделать, как советовал он.
    Покурив, двинулись дальше и минут через десять выехали на залитую лунным светом снежную равнину, на которой там и сям виднелись разбросанные редкие стога сена. Под ногами оленей скоро почувствовалась твердая дорога, прикрытая тонким слоем снега.
    Проехав легкой рысцой около трех верст, мы вдруг увидели шагах в десяти в стороне от дороги торчащий длинный шест, к концу которого был привязан какой-то сверток. Один красноармеец быстро достал его и передал мне. В довольно объемистом пакете оказались воззвания пепеляевцев, читать которые при лунном освещении было трудно, да и не время.
    Все сразу насторожились. Было ясно, что враг действует и готовится к схватке. Не задерживаясь, двинулись дальше и скоро достигли опушки леса. Обнаруженный пакет только подтвердил опасения Николаева, и в дальнейшем требовалась осмотрительность.
    Захватив с собой десять бойцов, я и Лукин отправились па разведку юрты. Остальной отряд с командиром взвода Метлицким остался па опушке и был на готове.
    Рассыпанная в редкую цепочку, разведка медленно, почти бесшумно пробиралась сквозь чащу. Старые, опытные партизаны хорошо знали свое дело. Так прошли больше версты, как вдруг на левом фланге тишину ночи разорвал крик испуганного человека. «А-а-а...» неслось слева, а затем его сменил отборный мат разведчика.
    — И... мать, чертов сын... Чтоб тебе угробиться! До утра не прожить!
    И только мой приход заставил лихого разведчика закрыть фонтан своего красноречия. Спрашиваю:
    — В чем дело? Чего ругаешься?
    — Товарищ командир, вот за этим деревом...
    — Дьявола увидел, что ли?
    — Белый тут стоял... Я прямо па него и налетел, сразу не заметил — спал, что ли, он; да как заревет благим матом, ровно медведь. Я так и присел, а он бежать, винтовку только оставил.
    — Да вы оба испугались, — вмешался Лукин.
    — Не знаю, как белый, я-то не сдрейфил. Просто как-то врасплох вышло, сразу не разобрал, что такое, — пояснил разведчик.
    Этот случай создал какое-то задорное у всех настроение. Быстро двинулись следом за беглецом. Юрта оказалась пустой, на столе стоял большой котел еще горячего супа, а в камельке весело трещали недавно положенные туда дрова.
    Белые, бросив свой ужин и не приняв боя, ушли. По коновязям удалось установить, что здесь их было двадцать человек, все на лошадях. Жителей в юрте не было, и расспросить более подробно было некого.
    Эта местность называлась Дарана.
    Отряд проехал сто восемьдесят верст. До устья реки Мили оставалось двадцать верст. Неожиданная встреча с противником поставила под угрозу дальнейшее продвижение. Полагали, что здесь наткнулись па артемьевцев, которые, узнав о цели поездки, согласятся нас пропустить или в крайнем случае возьмут на себя дальнейшую доставку пакетов по назначению. С этой целью Ефремов, Дьячковский и Непомнящий отправились утром к устью реки Мили пешком. В этом направлении отошли белые.
    Всех оленей пришлось отпустить на кормежку, этим отряд лишил себя возможности быстрого отхода, но делать было нечего — голодные олени все равно не повезут, пришлось мириться.
    В ожидании результатов от посылки к белым наших представителей решили ознакомиться с содержанием найденного по дороге пакета. Там было несколько воззваний к населению и обращений к Красной Армии.
    Контрреволюция, когда за нею сила, агитировать не любит. Она убеждает штыком и нагайкой, поркой и виселицей. И, только будучи слабой, опираясь па глиняные ходули, она начинает агитировать, стараясь обмануть трудящихся.
    В такие моменты контрреволюция напяливает па себя овечью шкуру, сыплет ласковыми словами и проливает крокодиловы слезы. Колчак, когда его разбитые и деморализованные остатки войск катились, как пустая бочка под гору, от Урала в глубь Сибири, уцепился, как утопающий за соломинку, за агитацию (воззвания, плакаты, листовки, молебствия попов с проповедями) среди подготовленных уже физической агитацией (карательными отрядами адмирала) рабочих и крестьян.
    Пепеляев, зная, к чему ведет агитация кровью, решил начать с другого конца. Он начал с писем к Красной Армии и воззваний к населению.
    В одном из своих обращений пелеляевцы писали:
                                         ОФИЦЕРЫ И СОЛДАТЫ КРАСНОЙ АРМИИ!
    Еще четыре года тому назад мы выступили против большевиков с оружием в руках. Во главе движения и тогда — стоял наш земляк — генерал Пепеляев. Когда мы шли с нашим вождем за Урал и везде свергали коммунистическую власть, в тылу у нас началась борьба партий из-за власти.
    Занятое этой борьбой правительство не имело времени всецело отдаться заботам о нуждах населения, следить за действием своих чиновников, пресекать вовремя их злоупотребления. Этим воспользовались коммунисты и стали восстанавливать население против правительства.
    Уходя из Сибири, мы уносили с собой твердую веру, что оно (население) вспомнит о нас и призовет к себе на помощь. Два года скитались мы па чужбине и ждали этого призыва. И вот наконец дождались; уполномоченные восставшего якутского парода обратились к нашему вождю — генералу Пепеляеву — с просьбой помочь их народу освободиться от коммунистов.
    Мы не будем поддерживать какую-либо партию. Офицеры и солдаты Красной Армии! Мы с вами — дети великой России, одному богу молимся. Бросим делиться на красных и белых и вместе под нашим бело-зеленым знаменем пойдем в Сибирь. Долой гражданскую войну и партии, которые ее затеяли!
    Наша политическая программа — вот она:
    Интернационализму мы противопоставляем горячую любовь к народу и России, безбожию — веру в бога и партийной диктатуре — власть всего народа.
    Вся полнота власти в освобожденных Якутской области и Охотском побережье (г. Охотск, порт Аян и Чумыкан) принадлежат Якутскому народному управлению и управляющему областью П. А. Куликовскому (выдвинутому на этот пост якутской общественностью). Мы же, люди военные, пойдем дальше в родную нам Сибирь, чтобы там помочь населению освободиться от власти коммуны».
    В устах черной реакции эти невольные и горькие признания звучали исповедью и откровением поздно кающегося грешника. «Мы пересолили, будучи у власти», каялись пепеляевцы перед якутским народом.
    Целых два бесконечно томительных года белые ждали, ждали и ждали. И вот оно, счастье, на которое они потеряли было всякую надежду. «Представители» далекой холодной Якутии — Куликовский, Никифоров и Попов — призвали пепеляевцев на помощь. Но в то время, когда «уполномоченные» зазывали генерала Пелеляева, волна повстанчества улеглась, население убедилось в авантюре Коробейникова, и сами повстанцы уже расстреляли одного такого «попечителя о народном благе» (полковника Кадыкова). Якутский трудовой народ, в лице своих действительно свободно избранных представителен, на 1-м Всеякутском Учредительном съезде Советов, сказал ясно и определенно: «Смерть Пепеляеву!» Но генерал не считался с этим. Он хотел воевать, будучи уверенным, что прекратилась только война внешняя. Четырехлетняя империалистическая война, стоившая миллионов человеческих жизней, разорившая целые страны и государства, была прекращена большевиками. Гражданскую же войну, ведущуюся ими во имя свободы человечества и уничтожения всяких войн, генерал-«народник» называл войной брата с братом.
    Если бы такие «братья», как барон Врангель, адмирал Колчак и генерал Пепеляев и др., не думали спасать своих братьев, народных душителей — помещиков и капиталистов, то не было бы и гражданской войны. Интернационал рабочих для Пепеляева был неприемлем, а приемлем другой «интернационал»: японские сапоги и гранаты, английские шипели, американские винтовки «ремингтон» и пр.
    «Беспартийные» монархисты, дети «единой и неделимой», заявляли, что они вне партий, и призывали прекратить деление па красных и белых, а сами звали под свое бело-зеленое знамя.
    Будучи против войны «брата с братом», они в то же время хотели идти через Якутию, завоевать всю Сибирь и двинуться дальше — на Советскую Россию.
    Не менее усердно, чем пепеляевцы, упражнялись в писании и портили бумагу представители гражданского управления. В своих воззваниях к населению и письмах к нацинтеллигенции «народные избранники», Василий Николаевич Борисов34, Никифоров и Куликовский, писали:
    «Красные ведут агитацию против сибирской добровольческой дружины, которая, убедившись, что восстание носит чисто народный характер, так гак представители народа обращались с воззваниями ко всему цивилизованному миру не допустить истребление нации, бросив мирную трудовую жизнь и свои семьи, пришла помочь народу в борьбе с коммунистами по призыву представителей повстанческих отрядов, населения и общественности...»
    «Если бы вы знали, что остались одни воспоминания от автономных советских республик, как Бурятская, Грузинская, Татарская и т.д.».
    «Генерал Пепеляев — это не авантюрист в роде Семенова, не жертва международной дипломатии в роде Колчака, а народный избранник...».
    Эта теплая компания, будучи в стане реакции, нагло называла себя представителями якутского народа — того народа, который готовился с оружием в руках к классовой битве со своим вековым врагом.
    При царизме, когда якутский темный народ, под игом царского самодержавия, жил в грязных, холодных хотонах, за пятнадцать-двадцать рублей работал круглый год на тех же Борисовых и Никифоровых, — называли ли они тогда себя представителями народа, отдавали ли хотя один рубль бедному, забитому якуту, думали ли они о народе, который они обирали где и как только возможно? Нет, им это было невыгодно, и только теперь, когда они лишились возможности грабить и эксплуатировать, они вспомнили, что у них есть свой народ, который нужен им как живая сила, которую в прошлом они использовали как дешевую и выгодную машину, как рабочую лошадь, а теперь хотели использовать как слепое орудие против власти трудящихся. Вот почему и для чего они называли себя представителями народа.
    Куликовский — старый эсер, убил московского градоначальника графа Шувалова, но подал прошение на высочайшее имя, был помилован и сослан на поселение в Якутск. Теперь Куликовский сам оказался в роли Шувалова, свое прошлое он продал за генеральский чин, променял на портфель и печать его превосходительства. Свои политические убеждения он оставил в кабинете у Дитерихса, а взамен получил от приморского воеводы мандат па право расстреливать, вешать и бросать в тюрьмы всех непокорных капиталу.
    И вот этот махровый букет реакции, именуя себя «представителями парода», говорил, что «сибирская добровольческая дружина», убедившись еще во Владивостоке, что восстание «народное» (народ это Никифоровы, Борисовы во главе с Куликовским), бросив мирную трудовую жизнь, пришла освобождать и не допускать «истребления нации».
    Эти отборные головорезы, прошедшие по всей Сибири волной истребления и насилий над трудовым народом, убедились в необходимости «помочь Якутскому народу», не видя и не зная этого народа, убедились еще в Приморье, где они, под защитой японских империалистических штыков, жили «мирной трудовой жизнью» с винтовками за плечами и с нагайками в руках. Они пришли «не допускать истребления нации» посредством войны с нацией, разрушая ее хозяйство, истребляя «во имя блага нации» ее скот, ее жилища, срывая начавшееся культурное возрождение края.
    Чтобы облагородить Пепеляева, выдвинуть его истинным защитником интересов народа, жалкая клика спекулянтов и эксплуататоров старалась пустить побольше пыли в глаза якутской нации, думали таким путем скрыть настоящее лицо пепеляевщины. Ради этого всех бывших до него реставраторов и своих единоутробных братьев они объявили авантюристами. Семенов — авантюрист. Коробейников и компания — также авантюристы. Весной в Охотске одна группа бочкаревцев объявила другую авантюристами. Производивший белый переворот в Средне-Колымске офицер Бялыницкий там же произвел второй переворот, разбил отряд бочкаревского «начальника военного района», войскового старшину Шулепова захватил в плен и арестовал как авантюриста.
    Осенью 1922 года в Верхоянск прибыли с отрядом бежавшие из Вилюйского округа Канин и Новгородов и свергли власть капитана Хапилина и поручика Мосюкова, потому что они, дескать, авантюристы. При бегстве же из Верхоянска от красных Канин и Новгородов поссорились на почве дележки пушнины и конечно объявили Друг друга авантюристами, причем Новгородов, имея на своей стороне перевес, всю пушнину забрал один.
    Полковник Бочкарев и все его офицеры объявлены авантюристами и петропавловскими (на Камчатке) белогвардейцами, и областным управлением, и генералом Пепеляевым.
    В Охотске всего было четыре или пять правительств, которые, каждое в свою очередь, признавали в других авантюристов.
    Все проходимцы лезут вперед, стараются залезть повыше, спихнуть своего соседа, заклеймить его авантюристом — а себя провозгласить избранником народным.
    «По существу же все вы одинаковы. Словом, воры на жуликов, налетели или наоборот, но какой же тут разница. Как все вы себя ни называйте, якутский народ судит о всех вас не по словам, а по делам, да и прошлое никуда не скроешь: так и прет от него падалью».
    Такие ответы от трудящихся Якутии и Красной Армии получали Пепеляев, Куликовский и К0 на все свои воззвания, обращения и письма.
    На утро после отправки представителей отряда на устье реки Мили к нам приехал неизвестный вооруженный всадник.
    Привязав во дворе коня и зайдя в юрту, он снял с себя старую, с облезлой шерстью, коротенькую оленью доху. На гимнастерке оказались погоны, на которых было написано химическим карандашом: «I Я. П. О.», что означало: 1-й якутский партизанский отряд. Приехавший белый сообщил, что он был послан в Амгинский район с воззваниями Пепеляева и что теперь он возвращается обратно через Дарану (тут раньше стояла застава белых под командой Алексеева). О том, что здесь уже красные, он ничего не знал. Далее пленный сообщил, что Пепеляев получил продовольствие и олений транспорт и уже выступил из Нелькана и держит направление на устье реки Мили, куда уже прибыл первый отряд пепеляевцев и восемьдесят человек под комадою и полковника Сурова, который и выставил на Даране заставу.
    По получении от их сведений не было больше сомнения в том, что придется драться и что Пепеляев не откажется от своей авантюры, но все же мы решили обождать возвращения товарищей с ответом от Сурова.
    Простояли еще два дня. Высланная разведка обнаружила в трех верстах от отряда, следы пепеляевских лыжников, пытавшихся найти и угнать оленей отряда. Оставаться дальше было рискованно и бесцельно. Было ясно, что представители отряда задержаны. 5 января экспедиция выступила обратно в Амгу.
    В одну из ночевок как-то зашел разговор о генералах, и я спросил у Наха, не знает ли он, где теперь генерал Смолин, который в 1920 году бежал вместе с генералом Вишневским из Читы.
    Наха ответит, что Смолин живет г; Японии, и потом рассказал два эпизода из жизни восточной контрреволюции.
    У Смолина умерла жена. Горько жалея об утрате своей бесценной супруги, генерал-майор Смолин, командовавший в то время, в 1922 году, 2-м корпусом белых войск у Семенова в Н.-Уссурийске, возвел на могиле жены склеп, затратив на пего 10 тысяч рублей золотом корпусных денег и объявил об этом в газетах как о пожертвовании «беспредельно любящих своего отца-командира солдат и офицеров корпуса». Офицеры возмутились этой ложью, но их подтянули, приструнили, что называется, и они замолчали. В то же время положение солдат и офицеров корпуса было таково: два года не выдавалось жалованья ни копейки, зимой и летом щеголяли в брюках и гимнастерках из перекрашенной в синий цвет дрели.
   В 1920 году атаман Семенов за «усердную службу» из награбленных у народа денег выдал трем корпусам один миллион двести тысяч золотом, по четыреста тысяч па каждый корпус, для раздачи их многосемейным и увольняющимся из его армии офицерам. В корпусе Смолина головка решила денег по рукам не раздавать, а организовать кооперативные производства: веревочные заводы, мастерские, пасеки, кафе и т.д. В правлении кооперативов и в администраторы кооперативных предприятий засели «их превосходительства» и «их высокоблагородия», назначив себе оклады в 300-400 рублей золотом.
    В результате к 1922 году от четырехсот тысяч осталось одно лишь воспоминание да десятки тысяч рублей долгов. Кончилась «лавочка», а офицеры, не нюхав этих четырехсот тысяч, тем временем шли в огородники, садовники, а то и просто в подметалы и конюхи.
    Конечно генерал Смолин себя не забыл и наниматься на работу никуда не пошел...
    На следующем ночлеге отряда Вычужанин рассказал про «земский собор» во Владивостоке.
    — Много самодуров-правителей видел Владивосток за два года властвования там белых генералов, по всех их превзошел своими чудачествами приехавший по приглашению буржуазного «нарсоба» во Владивосток из Харбина царский генерал-лейтенант Дитерихс, которого пригласили устроить порядок во владивостокском «государстве», где вечно шли распри между верхами.
    Много приказов и распоряжений, комичных п смешных до слез, отдал этот последний воевода-правитель за четыре месяца своего царствования.
    Одним из самых юмористических его приказов, отданных накануне бегства каппелевской армии из Приморья, был приказ-манифест о сборе «земского собора».
    Удивительно быстро был созван этот «земский собор»: всего в семь дней. Участниками «собора» были исключительно купцы и духовенство г. Владивостока и представители от каппелевской армии, сиречь земской рати, всего до двухсот человек.
    Характерно, что в этот «земский собор» депутаты не выбирались, а проходили по назначению, и конечно не прошло ни одного представителя от рабочих.
    По окончании «собора», где единодушно постановили: «быть земле русской монархией», отслужили торжественный молебен и совершили крестовый ход по Владивостоку.
    Воевода Дитерихс и с ним братья Меркуловы (его предшественники), Спиридон и Николай, одетые в костюмы «думных бояр встарину», увешанные со всех сторон иконами, двигались впереди крестного хода под общин хохот населения. Нельзя без смеха было смотреть на эту бесстыдную комедию, которые устроители ее разыгрывали с определенной целью затуманить головы темной массе, играя па ее религиозных чувствах.
    Каждый участник этого «земского собора» получил грамоту. написанную золотыми буквами, с надписью: «Умрем за царя!» (Таковая имеется и у генерала Пепеляева, участника «собора».)
    Предвидя близкий конец своему царствованию, воевода Дитерихс обложил население Приморья контрибуцией в несколько миллионов золотых рублей, которую вымогал всякими способами.
    Живя теперь в каком-нибудь городе Японии на эту контрибуцию, он от души, наверное, смеется, вспоминая крестный ход и свой боярский костюм, — такими словами закончил Вычужанин свой рассказ из истории дальневосточной контрреволюции.
    Весь свой обратный путь отряд сделал гораздо быстрее и легче, так как теперь двигался по протоптанной уже дороге, и числа 11-12 января экспедиция прибыла в Амгу.
    В Якутск отправили подробное донесение о результатах поездки и о пленном пепеляевце. Через несколько дней был получен приказ командующего Байкалова: «Отряду оставаться в Амге до распоряжения и немедленно приступить к укреплению слободы».
                                                     НЕУДАЧНЫЕ  БОИ  ДМИТРИЕВА
    Отряд Артемьева, до сих пор скрывавшийся где-то в районе д. Петропавловское, за последнее время стал проявлять активность и в последних числах ноября месяца совершил нападение па связь, высланную из Петропавловского в Амгу. Из двенадцати бойцов, нарвавшихся на засаду, девять были убиты и трое взяты в плен, в том числе один раненым. Раненого красноармейца артемьевцы прислали привязанным к саням в нашу заставу — в Абагу — с запиской: «Мы безоружных не расстреливаем, а потому сдавайтесь и переходите к нам без боязни». Раненому красноармейцу они сказали, что ими получен приказ (видимо от Пепеляева. — И. С.), чтобы пленных не расстреливать. Конечно красноармейцы великолепно поняли сущность этого случая и заявили, что старого воробья (особенно стреляного) на мякине не проведешь.
    В первых числах декабря Дмитриев получил сведения, что на реке Ноторе, в сорока верстах северо-западнее Петропавловского, появился отряд Артемьева. Дмитриев немедленно выслал туда из батальона одну роту в семьдесят восемь штыков, с одним пулеметом Кольта и автоматом Шоша, под командой Овечкина. Для несения разведки десять человек были посажены па коней, а остальные были на подводах.
    Рота выступила из Петропавловского часов около двенадцати дня и, проехав двадцать пять верст, заночевала в двух юртах, жители которых сообщили Овечкину, что утром к ним приезжали пятеро белых, забрали трех лошадей и уехали в западном направлении. По словам жителей, белые находились отсюда верстах в десяти, всего человек восемьдесят — девяносто. Переночевав, рота выступила дальше. В ожидании скорого боя настроение у всех было приподнятое. Красноармейцы шутили, смеялись и с особой любовью поглядывали на свой пулемет. Все верили в успех и горели желанием дать бой.
    Дорога шла лесом и густым кустарником. Высланная вперед разведка тщательно прощупывала подозрительные и опасные места. Так проехали верст семь. Противника пока нигде не обнаружили, но это лишь увеличило бдительность и осторожность роты. Разговоры и смех прекратились сами собой, и только игривый ветерок, задевая в своем беге за верхушки деревьев, легонько пригибая их, срывал комочки снега и уносился дальше, нарушая тишину таежных дебрей.
    Но вот дорога вывела к опушке. Впереди, на целую версту покрытый белоснежной скатертью, раскинулся алас (луг). Рота остановилась. Красноармейцы торопливо слезали с саней, конные спешивались. Овечки и внимательно стал осматривать равнину — ни куста. Потом впился глазами в бинокль и стал шарить по черным зигзагам соседней опушки леса. Но там тоже никакого признака жизни не было, хотя каждый инстинктивно чувствовал близость врага.
    У «кольта» завозились пулеметчики, кое-кто из красноармейцев стал обтирать заледеневшие затворы у винтовок, остальные молча ждали приказания командира роты. Овечкин минут десять что-то обдумывал и, приняв решение, приказал старшему конной разведки взять с собой пять всадников и осмотреть опушку леса по ту сторону аласа.
    Старший разведчик вполголоса подал команду — из чаши вынырнули пять всадников, коротенькой змейкой вытянулись вдоль дороги и тронулись шагом, потом перешли на рысь и быстро стали пересекать равнину. Звонко заскрипел снег под копытами лошадей, но по мере удаления разведчиков потерял свою режущую слух остроту. Не доезжая шагов четырехсот до леса, разведка рассыпалась по обоим сторонам дороги в редкую цепочку, красноармейцы сдернули из-за плеч винтовки.
    Конь увязая в глубоком снегу, сразу сбавили ход и с рыси перешли на торопкий шаг. По мере приближения разведчиков к опасной черте вся рота все с большим и большим напряжением следила за ними. Осталось проехать по аласу всего шагов восемьдесят.
    — Видно, никого там нет, — высказал один красноармеец мысль целой роты.
    Но, как бы в опровержение этих слов, опушка ответила коротким частым стуком десятка винтовок, а над головами толпившихся бойцов просвистело и впилось в косматую грудь тайги несколько пуль.
    Один разведчик, выхваченный из седла невидимой рукой смерти, распластался на снегу, а его лошадь, теперь уже без седока, подхлестываемая звуками выстрелов, металась из стороны в сторону на небольшом пространстве, то уменьшая, то увеличивая скорость своего бега.
    Четверо разведчиков спешились и открыли огонь по предательской опушке, и только шестой разведчик, раненый в шею, галопом возвращался назад и, подъехав к своим, свалился с коня.
    По команде рота быстро рассыпалась в цепь и прямо в лоб повела наступление. Глубокий снег затруднял движение, особенно было тяжело нести пулемет; он не успевал за ротой и стал отставать.
    Наступающую цепь засевшие па опушке белые встретили редким огнем.
    Так рота прошла больше половины расстояния, отделявшего нашу цепь от противника. Потерь пока не было.
    Красноармейцы безостановочно и дружно шли и шли вперед, не подозревая о близкой и смертельной для них опасности.
    Все смотрели вперед — туда, на опушку, откуда все время постреливали скрытые кустарником белые, и на залегшие недалеко от опушки своих разведчиков. Никому даже в голову не пришло понаблюдать за открытой местностью на правом фланге нашей цепи, а если бы кто-нибудь посмотрел, то, наверное, заметил бы черную шевелящуюся точку, которую сначала легко можно было принять за сидящую на снегу и занятую своим делом ворону, и только более зоркий глаз узнал бы в этой точке голову человека.
    Уже несколько минут эта голова осторожно наблюдала за цепью красных, поджидая, когда наша цепь выйдет па линию вражьей засады.
    В этом бою белые применили одну из бесчисленных своих хитростей. Оставив па опушке леса с десяток человек, они главными своими силами залегли цепью вдоль берега реки Ноторы, которая пересекала алас с запада на восток и протекала, извиваясь параллельно, в двухстах шагах от дороги.
    Замысел белых был смел, а расчет прост. Они считали, что красные, будучи обстреляны с опушки леса, решат, что засада там, — им никогда в голову не придет, что белые укрылись на чистом месте, использовав для этого неширокую в этом месте, но с довольно высокими берегами речку Нотору, обнаружить которую можно было, лишь подойдя к ней вплотную. Издали же эта узкая щель была незаметна — она сливалась со снежной равниной. И теперь наша наступающая цепь проходила своим правим флангом всего лишь в ста шагах от засады, подставив себя под губительный продольный огонь противника, который, притаившись и выставив одного наблюдателя, поджидал удобного для себя момента, чтобы открыть по наступающей на опушку леса цепи красных огонь. И этот момент скоро настал.
    Раздавалась громкая команда белых. Затрещали, как сухие поленья дров, брошенных в костер, частые выстрелы, попадали люди...
    Наша цепь очутилась в дьявольски тяжелом положении. Что бы ударить на нового врага, требовалось переменить направление цепи, двигавшейся на запад. Но нужно было повернуть лицом к северу, что и было сделано, хотя и с большими для нас потерями. Но теперь рота поставила себя под фланговый, хотя и слабый, но все же чувствительный огонь противника, засевшего па опушке.
    Не задерживаясь, цепь рванулась в атаку, раздалось раздробленное «ура». Бойцы, увязая выше колен в снегу, медленно продвигались вперед. Белые стреляли почти без промаха, били на выбор. Наша цепь, не выдержав убийственного огня, остановилась, а потом и совсем залегла — потонула в снегу.
    — Не дойти — всех перебьют! — шепчут, тяжело дыша, красноармейцы.
    — По снегу не побежишь... Пропали наши разведчики, да и сами как-то из беды выйдем... И кто мог подумать, что тут засада.
    А впереди, не далее как шагах в семидесяти, виднелись маленькими комочками, шевелились и чернели над белой гладью головы хорошо укрытого врага. Красноармейцы стреляли, не целясь. Огненным щитом они хотели закрыть себя от близкой смерти.
    Быстро таяли патроны, пополнить их было нельзя: запас остался в лесу на подводах.
    С наганом в руках, пренебрегая смертью, бегал по цепи командир роты и пытался создать дисциплину огня.
    — Товарищи, цельтесь! Берегите патроны! Бросайте граниты! — стараясь покрыть грохот ружейного огня, кричал изо всей мочи Овечкин.
    Все напрасно. Бойцы, теряя самообладание, сыпали во всю. Некоторые кидали гранаты, но они рвались на середине, не принося урона белым, и своими осколками одинаково угрожали и тем и другим.
    Редкая из черных точек засады переставала шевелиться. Зато огонь белых был много метче. То тут, то там в нашей цепи умолкала накалившаяся винтовка, и, вам ахнув руками, тыкался в снег красноармеец. Некоторые со стоном и проклятиями ползли назад, Автомат Шоша, выпустив несколько дисков, перестал работать. «Кольт» остался шагов на двести позади.
    Два пулеметчика были убиты, они черными кучками выделялись на белой равной поверхности луга. Трое уцелевших пулеметчиков были прижаты к земле метким огнем лучших стрелкой противника и не могли, обремененные тяжестью пулемета, пробраться к своей цепи. Несколько раз они пытались продвинуться вперед, но каждый раз огонь врага заставлял их зарываться поглубже в снег...
    А из цепи роты выбывали все новые и новые бойцы. Наконец красноармейцы, расстреляв почти все патроны и видя, что надеяться на пулемет нечего, дрогнули и стали отступать.
    Напрасно командир роты останавливал их и угрозами и личным примером мужества.
    Ничто не действовало, и наша цепь безостановочно откатывалась обратно.
    Только, когда отступающая цепь вышла на линию пулемета, «кольт» открыл стрельбу, чем облегчил дальнейший отход своей роты.
    Свалившееся неожиданно несчастье придавило оставшихся красноармейцев.
    С тяжелым камнем на сердце возвращались они в Петропавловское. Восемнадцать раненых лежали на подводах; двадцать убитых товарищей, не считая разведчиков, остались на поле боя. Достался противнику и автомат Шоша со всеми дисками и все винтовки с убитых.
    Неопытность командира привела к таким печальным результатам.
    Тихо о чем-то шептала тайга... Мутные снежные тучи тяжело плыли по бессолнечному небу. Рота подходила к Петропавловскому.
    Спустя несколько дней посте этой неудачной для нас операции Дмитриев получил сведения, что отряд Артемьева ушел с реки Ноторы и находится теперь на правом берегу реки Алдана, в двадцати пяти верстах юго-восточнее Петропавловского. Дмитриев решил разгромить противника и с этой целью выделил из батальона опять одну роту в восемьдесят штыков, под командованием Овчинникова.
    Наученная горьким опытом, рота двигалась особенно осторожно и осмотрительно. Открытые места обходили, осматривали кождую речушку.
    Так прошли до самого места предполагаемой стоянки белого отряда.
    Не встретив нигде врага, не обнаружив даже каких-либо признаков, говорящих о нем, решили, что полученные Дмитриевым сведения были неверны или же противник ушел заблаговременно, не приняв боя.
    Рота нуждалась в отдыхе. В полуверсте впереди имелась одна юрта, куда и направилась рота, не думая уже теперь ни о какой опасности и о возможной встрече с белыми. Правда, дозоры все же были высланы, но они, завидя жилье, направились прямо к нему и скоро все зашли в юрту.
    Туда же поспешила и вся рота, и спустя несколько минут она, в колонне, вышла на поляну.
    До юрты с противоположной стороны которой лес подходил почти к самому жилью, оставалось каких-либо 60-70 шагов. И там, на опушке леса, притаился рассыпанный в цепь отряд Артемьева .
    Грохнул залп... Второй... Пошла частая пальба. Сразу же поднялась неописуемая паника. Крики и стопы раненых огласили воздух, красноармейцы бросились назад — в лес.
    В каких-нибудь десять минут рота потеряла половину своего состава.
    Белые не преследовали ее, а сейчас же ушли, захватит, с собой десяток винтовок и «шоша» с убитого пулеметчика.
    Это второе поражение не только физически, по и морально подорвало батальон к моменту занятия Амги пепеляевцами.
    В обеих неудачах были виноваты не только командиры операционных рот, но главным образом сам Дмитриев, который не использовал своего перевеса сил и огневых средств, бросал батальон в бой по частям, а сам стоял в стороне, не принимая участия ни в одном бою с артемьевцами.
    Из перехваченного письма Дмитриева к Суторихину — в Амгу — полковник Рейнгард делает вывод:
    «По тону и содержанию письма можно судить, что Дмитриев вряд ли серьезный человек, обладающий большой настойчивостью.
    В своем докладе Байкалову Дмитриев просит выслать спирт для поддержания морального настроения стрелков во время операций и движения».
    Таким образом Дмитриев, вместо того чтобы изучить причины, приведшие к неудачам, и принять решительные и энергичные меры для обеспечения успеха в будущих операциях, избирает самый пагубный способ для поднятия духа и настроения батальона — алкоголь. Конечно в просимом командующий ему отказал.
                                          В  ПОХОД  НА  ПЕТРОПАВЛОВСКОЕ
    По получении приказа командующего в тот же день было проведено совещание всего комсостава амгинского гарнизона, на котором и был выработан и принят план обороны слободы.
    Началась энергичная работа по укреплению Амги.
    С утра до позднего вечера население, подвозило балбахи [Балбах — замороженный в плитках длиною больше аршина и толщиною около четверти аршина навоз. Поставленные в ряд, одна за другой, такие балбахи дают хорошее укрытие. Пуля пробивает две штуки, третью только подкалывает, следовательно четвертая уже неуязвима и поддается только сосредоточенному в одну точку пулеметному огню (Прим. автора.)], из которых делались окопы.
    Амга, расположенная на возвышенности, представляла в тактическом отношении довольно выгодную и сильную для обороняющейся стороны позицию. Подступы к Амге со всех сторон были открыты па две-три версты и хорошо простреливались.
    Единственным и большим недостатком было то, что редкие постройки растянулись в одну улицу, с востока па запад, на протяжении 1 и 2-3 версты, вследствие чего нужно было строить почти сплошное кольцо из окопов и требовались значительные силы для ее обороны, во всяком случае не менее шестисот-семисот человек. Амгу необходимо было разбить на два боевых участка, с самостоятельным (частным) резервом на каждом из них. Кроме того начальник гарнизона должен был располагать общим резервом обороняющихся. Нечего было и думать удержать за собой Амгу с имеющимися силами.
    Свое наступление белые могли демонстрировать сразу со всех сторон, избрав одно направление для нанесения главного удара и наступая ночью.
    Все эти соображения начальник амгинского гарнизона Суторихин изложил в письменной форме и отправил командующему.
    Через несколько дней из Якутска прибыла в Амгу оставшаяся в городе остальная часть моего отряда — 42 человека. Теперь в Амге насчитывалось 232 бойца. Настроение у всех было хорошее, но при взгляде на вырастающую длинную линию окопов, каждый понимал, что этих сил мало, цепь будет очень редкая; о резервах же можно было только мечтать. Это стало особенно ясно, когда гарнизон по боевой тревоге приготовился и занял свои позиции.
    Январь 1923 года был на исходе. К этому времени были получены через агентурную разведку сведения, что на устье реки Мили скоро должен прибыть сильный отряд пепеляевцев.
    На обращение Якутского ревкома к Пепеляеву до сих пор ответа не было, зато воззвания белых к населению и к Красной Армии продолжали сыпаться пачками. В том, что придется драться, уже не оставалось никакого сомнения. Одно было неясным — это оперативный замысел Пепеляева. С устья реки Мили он мог двинуться к северу на Петропавловское, где оставался батальон Дмитриева в двести штыков, при четырех тяжелых пулеметах, одном «льюисе» и восьми автоматах Шоша и где имелось много огнеприпасов и продовольствия. Все это в свое время было предназначено для аянской экспедиции. Или же противник мог двинуться на северо-запад, т. е. на Амгу. Расстояние до этих пунктов было одинаковое — 200 верст. Не был исключен и третий вариант. Пепеляев мог развить свои действия сразу в обоих направлениях, хотя это дробило его силы, почему и было менее вероятным, и в данном случае он мог ограничиться выделением только незначительной части своих сил в один из означенных пунктов для демонстрации.
    28 января от Байкалова был получен приказ, согласно которому я должен был немедленно выступить со своим отрядом (в восемьдесят две сабли при одном пулемете Кольта) на Петропавловское, где сменить батальон Дмитриева. Последнему приказывалось спешно двинуться на Амгу и, подчинив себе Суторихина, защищать этот пункт. Я должен был остаться в Петропавловском, а в случае необходимости вставить его, посадив свой отряд па коней, мобилизованных заранее, и действовать партизанским отрядом в тылу у Пепеляева: захватывать транспорт, уничтожать мелкие группы противника и поддерживать связь с нашими гарнизонами и отрядами через население.
    29 января весь мой отряд на подводах, часть которых за недостатком лошадей состояла из быков, оставил укутанную сумерками Амгу.
    Я несколько задержался на совещании комсостава гарнизона, У остающихся сложилось мнение, что батальон Дмитриева не успеет прибыть вовремя в Амгу и что белые его опередят. Когда придет подкрепление из Якутска, определенно никто не знал, а отсюда вытекало, что амгинскому гарнизону, возможно, придется принять первый удар пепеляевцев одному. При растянутой обороне это ставило его в тяжелое положение.
    Оставалось одно — сократить боевой участок, т.е. заранее оставить всю восточную, большую, половину Амги и стянуть все свои силы на западную ее окраину, где. имелась больница [Тут ошибочно: больница расположена на восточной окраине села, там же находится церковь и склады] с большим запасом льда и достаточным количеством перевязочного материала. Оба продовольственных склада находились там же, а бывшая там церковь обеспечивала хорошим наблюдательным пунктом. Прилегающее к церкви кладбище было укреплено могильными каменными плитами и балбахами и представляло собой сильный опорный узел всей обороны этого участка. Сосредоточенный таким образом гарнизон, имея шесть тяжелых пулеметов, три легких и несколько автоматов Шоша, мог держаться продолжительное время, до прихода новых сил из Якутска. В крайнем случае пришлось бы уничтожить склады с продуктами и попытаться отойти на Чурапчу или же на город.
    После тщательного и всестороннего обсуждения этого вопроса, было решено, что Суторихин завтра же с утра, т. е. 30 января, приступит к выполнению намеченного плана, для чего ему потребуется всего лишь несколько часов времени.
    В этот день мой отряд, пройдя двадцать две версты, заночевал в Абаге, где я и присоединился к нему. До Петропавловского осталось сто семьдесят восемь верст. Дорога хотя и была хорошая, но движение отряда тормозилось бычьими подводами; все же меньше сорока верст в день не делали.
                                                     БОИ ЗА СЛОБОДУ АМГА
                                               И ЗАНЯТИЕ ЕЕ ПЕПЕЛЯЕВЦАМИ
    Развивая операцию по овладению городом Якутском, Пепеляев выдвинул вперед, вглубь республики, ряд небольших партизанских отрядов, организованных из остатков несдававшихся повстанцев-якутов, под командой опытных офицеров, дав им задание тревожить противника налетами в разных направлениях. Этим веером партизанских отрядов Пепеляев желал скрыть от красных движение своих главных сил и отвлечь их внимание от направления главного своего удара на Амгу.
    Но этот веер слабых партизанских групп не оправдал своего назначения уже только потому, что встретил враждебное к себе отношение со стороны населения. С другой стороны, эти действия были парализованы конным отрядом красных и бывших повстанцев-якутов35.
    Наше командование отказалось от удержания за собой Петропавловского и энергично стягивало свои разбросанные части к Амге и Якутску. В то же время оно еще надеялось, что в последний момент Пепеляев, узнав о настроении населения, откажется от вооруженной борьбы и сложит оружие. Пепеляев же не придал значения полученному предложению от Якутского ревкома и письмам якутской нацинтеллигенции и самого населения, полагая, что они не отражают истинных желаний якутского народа, и продолжал опираться на слова нескольких интеллигентов-якутов, находившихся при штабе дружины.
    Наступление продолжалось. Бросив значительный отряд партизан на д. Петропавловское, Пепеляев с главными силами из района Усть-Мили двинулся в сторону Амги. Пройдя двести верст, передовой эшелон дружины — 2-й батальон и кавдивизион, численностью в триста бойцов, при двух пулеметах Кольта, — в ночь па 2 февраля неожиданно обрушился на Амгу.
    Отряд Суторихина не был подготовлен к бою; люди были разбросаны по всей слободе, спали раздетыми. Не останавливаясь, без единого выстрела, атакующие ворвались в селение с двух сторон и только тогда были обнаружены. Красные сначала растерялись и не сразу могли организовать защиту и дать надлежащий отпор и открыли беспорядочный, разрозненный огонь по пепеляевцам, которые продолжали молча распространяться по селу.
    В центре Амги, в доме Корякина36, стоял начальник пулемета т. Ренкус, который, услыхав стрельбу, выкатил «максим» на улицу и поставил у запертых ворот, подготовив пулемет к бою. Одного пулеметчика он послал к Суторихину для связи, при нем остались четыре номера. Скоро показалось несколько цепей белых, и, когда до них осталось шагов пятьдесят, Ренкус открыл огонь. Попадили убитые и раненые пепеляевцы; наступающие залегли и стали стрелять по пулемету. Минут двадцать задерживал Ренкус огнем своего пулемета цепи белых, нанося им большие потери. Но вот он заложил последнюю ленту; набивать новые некому — три пулеметчика ранены и одни убит. Ренкус решил расстрелять последнюю ленту и уйти, но не успел — удар прикладом повалил его па землю. Белые обошли по огородам и вошли со двора.
    Красноармейцы метались но Амге. Скоро они начали покидать селение, скрываясь в предрассветное морозном тумане37. Командир 1-й роты Лавров (коммунист), не желая сдаться в плен, застрелился. Амгу заняли пепеляевцы, которые в этом бою потеряли тридцать два человека убитыми и двадцать ранеными. С нашей стороны оказалось двадцать человек убитыми и ранеными и сорок попало в плен. Кроме того пепеляевцы захватили три тяжелых и два легких пулемета, несколько тысяч пудов провианта.
    Густым белым пластом повис вокруг Амги туман. У стога сена остановились пять красноармейцев и совещаются, что делать, куда идти.
    — На Якутск — куда больше? — говорят четверо, и только один зовет товарищей пойти па Петропавловское и предупредить своих о падении Амги, чтобы их также не захватили врасплох.
    Остальные согласились, и скоро маленькая группа торопливо зашагала на северо-восток, огибая Амгу с запада. Путь далек — 200 верст тайгой — без продуктов, но никто об этом не думает, каждый из них готов пожертвовать собой, лишь бы спасти петропавловский гарнизон от разгрома белыми.
    Узнав о занятии Амги, Пепеляев поспешил туда с остальными силами дружины, и через несколько дней в Амге сосредоточилась вся дружина в количестве 700 человек. Вскоре туда же прибыл и Куликовский со штабом своей «походной» канцелярии.
    Первая победа окрылила пепеляевцев, и они стали принимать самые энергичные меры к дальнейшим действиям. В разных направлениях были срочно посланы «уполномоченные» для организации отрядов, сбора теплой одежды, провианта и перевозочных средств. Пепеляев торопился продолжить операцию по захвату Якутска.
    Однако воспользоваться своим первым успехом для открытого продвижения к Якутску пепеляевцам не удалось. Первая победа дружины послужила и началом ее конца.
    Взятые в плен красноармейцы находились под стражей, их разместили в одном доме. Белые решили использовать пленных для усиления дружины, а главное — для разложения красных отрядов. В избу пленных приходили офицеры всех рангов и должностей.
    Говорил цветистую речь и сам Куликовский, призывая красноармейцев перейти к Пепеляеву.
    Но те и слышать даже об этом не хотели. И когда об этом доложили Пепеляеву, то он разрешил этот вопрос чисто по-военному — скоро и просто.
    Красноармейцам объявили волю генерала:
    — Кто не желает остаться в дружине, с того снимут обувь и одежду и отпустят в Якутск.
    Оставаться в Амге не разрешалось. Дали два часа на размышление.
    Задумались красноармейцы... Чешут свои затылки... Что делать, черт подери, а?.. Пепеляев шутить не любит и свой ультиматум приведет в исполнение.
    Куда пойдешь в одном белье? Наверняка замерзнешь. Выход из положения нашел Ренкус. Он предложил остаться у белых, чтобы при первой возможности бежать к своим, а в случае, если по необходимости и придется стрелять, то брать выше, в воздух, чтобы не ранить своих. Но об этом никому ни гу-гу...
    В результате пленных красноармейцев на правах «добровольцев» зачислили в состав 2-го батальона.
                            «Обращение Центрального Исполнительного Комитета
                        Совета Якутской Автономной Социалистической Республики
                            КО  ВСЕМУ  ТРУДОВОМУ  НАСЕЛЕНИЮ  ЯКУТИИ
    Недавно закончил свою работу 1-й Всеякутский Учредительный съезд Советов — полновластный хозяин автономной Якутии.
    Трудовое население якутского края получило долгожданную возможность выразить свою волю, обсудить нужды края, принять основные решения и избрать полномочный орган для проведения в жизнь этих решений — Центральный Исполнительный Комитет.
    Всеякутский съезд Советов с первого дня своего открытия твердо взял основное направление своей деятельности, выдержанное им до конца: свободное самоопределение якутской нации зависит от полной ликвидации гражданской войны, сплоченности всех живых сил края в деле развития политической, культурной и хозяйственной жизни.
    В книгу якутской истории, полной страданий якутского трудового парода, съезд Советов вписал новую светлую страницу, первые слова которой начинались обращением к остаткам повстанчества — сложить оружие и вместе с трудящимися всей Якутии идти на великую строительную работу возрождения нации.
    Так решил якутский трудовой народ, и это решение охватило единодушным порывом все творческие силы края.
    Центральный Исполнительный Комитет Якутской республики не успел развить свою деятельность по осуществлению велений съезда как снова надвигается враг на свободную Якутию.
    Готовится новое кровавое покушение на свободу якутских трудящихся масс. И, вместо мирного развития края, мы стоим перед грозной опасностью.
    Генерал Пепеляев думает превратить Якутскую автономную республику и военную базу для борьбы с Советской Россией — это значит захлестнуть в потоках крови якутскую автономию. Вес население Якутии должно ясно осознать, что слабая якутская нация, только что приступившая к осуществлению заветных желании автономного строительства своей республики и развития ее хозяйственных сил при непрерывной помощи рабоче-крестьянского правительства России, погибнет от авантюры Пепеляева.
    Генерал Пепеляев хочет разорвать связь пашей республики с Российской федерацией. Он лишает нас хлеба, товаров, сельскохозяйственных орудий, которые непрерывно идут к нам от рабочих и крестьян России. Он несет разрушение нашему скотоводческому и сельскому хозяйству.
    Трудящиеся Якутии, рабочие и крестьяне и все граждане!
    Жизнь якутской нации в опасности!
    Все средства и все живые силы края на борьбу с колчаковским генералом!
    Не военной базой для Пепеляева должна быть наша республика, а могилой. В монгольских степях нашел себе конец черносотенный барон Унгерн. Пусть якутская тайга будет местом погребения остатков контрреволюции — Пепеляева.
    Пять лет назад красный Интернационал положил начало освобождению трудящихся от векового гнета капиталистов, помещиков, генералов.
    Трудящиеся красной Якутии, в, ваших руках конец этой героической борьбы!
    Председатель Центрального Исполнительного Комитета ЯАССР Ойунский Члены Президиума ЦИК Байкалов, Стефанюк, М. Аммосов, Широких, Донской 2-й, А. Бахсыров».
    Это обращение нашло живой революционный отклик в трудящихся массах якутского народа и еще больше сплотило их вокруг Советов.
                                                         ГЕНЕРАЛ - ПРОВОКАТОР
    Пепеляев и Куликовский при наступлении на Якутск возлагали большие надежды на красный якутский партизанский отряд38, состоявший на две трети из бывших повстанцев-якутов и имевший значительную прослойку нацинтеллигенции. Отряд этот находился в местности Марылах, в шестидесяти пяти верстах юго-восточнее Амги. С ним Пепеляев связался через студента-якута Борисова39, находившегося при штабе дружины. Последний постоянно уверял, что этот отряд готов всегда поддержать пепеляевцев в их борьбе против соввласти. Но с занятием Амги до Пепеляева стали доходить, через голову Борисова, совсем другие слухи: что Якнарревдот и не думает переходить к Пепеляеву, а, наоборот, он даже обратился ко всем якутским партизанам с призывом прекратить борьбу против народа и перейти на сторону красных, чем хотя бы частично искупить свою вину перед соввластью.
    Все эти слухи не были утками, которые любили пускать белые.
    В тот момент, когда Пепеляев и «иже с ним» старались во что бы то ни стало перетянуть этот отряд на свою сторону, в Якутске было получено от бойцов этого отряда письмо следующего содержания:
                      «КОМАНДУЮЩЕМУ  ВОЙСКАМИ  ЯАССР  т.  БАЙКАЛОВУ
    От имени бойцов экспедиционного отряда Якнарревдота приносим вам искреннюю благодарность за высланные фотографические снимки Учредительного съезда Советов в ЯАССР.
    Революционные ряды твердо и стойко заявляют:
    1) Что они крепко помнят свою обязанность перед якутским народом и ее автономной Советской властью и будут до последней возможности бороться с врагами парода, непрошенными правителями, бандами фиктивного народника генерала Пепеляева и его сподвижников — антисоветской интеллигенции.
    2) В противовес провокационным слухам, фигурирующим через базарное радио, позорящим честь и достоинство наших рядов, мы заявляем твердо и открыто, что таковые являются творчеством врагов народа.
    3) Предпринятый нами путь пройдем мы под стягом победоносной Красной Армии, под руководством славного и умелого вождя — т. Байкалова, гордо держащего Красное знамя.
    4 февраля 1923 года
    Штаб Якнарревдота (подписи)».
    (Газета «Автономная Якутия» от  13 феврали 1923 года).
    Пепеляев все же продолжал надеяться, что ему удастся повернуть оглобли истории в свою сторону. Он вступил в переговоры с Якнарревдотом, и 5 феврали в Марылах выехали два представителя от дружины: Вас. Дм. и Вас. Ник. Борисовы. Первый — представитель «совета народной обороны» — вернулся обратно, а второй, убедившись в правоте красных, остался. 7 февраля «совет народной обороны» и сам Пепеляев пригласили мирную делегацию от Якнарревдота, дали ей официальную гарантию неприкосновенности и беспрепятственного проезда вперед и обратно.
    Вас. Дм. Борисов в письме уверял нашу делегацию: «Если вы верите в меня, в мою честность, вы не должны в вопросах сношения с нами, в посылке людей остерегаться...»
    Пепеляев свое заявление также закрепил «честью» генерала, гарантируя неприкосновенность личности членов делегации от якнарревдотцев.
    Советская власть шла навстречу мирной ликвидации пепеляевщины, дабы избежать разрушительных последствии войны.
    В результате переговоров делегация в лице Ив. Ник. Никифорова, Тим. Ив. Павлова, Сем. Ил. Павлова и А. Петрова была арестована «по соображениям военно-стратегического характера, при всей серьезности создавшегося положения». Население еще раз убедилось в лживости генерала-«народника».
    Наплыва к пепеляевцам ожидаемых ими якутских добровольцев также не было; наоборот, началась утечка к красным партизанам якутов из состава дружины.
    Наличие таковой действительности поколебало уверенность у руководителей пелеляевцев в благоприятном исходе предпринятой ими авантюры.
    Очевидным становилось отсутствие «народной поддержки». Однако оторванность дружины от айнской базы заставила ее удерживаться в населенном районе автономии и вести борьбу с соввластью, рассчитывая, что военные удачи смогут толкнуть якутов в сторону пепеляевцев.
    Пепеляев издал приказ — с 17 февраля начать наступление на Якутск.
                           ВЫСТУПЛЕНИЕ  СВОДНОГО  КРАСНОГО ОТРЯДА
                            ИЗ  д.  ПЕТРОПАВЛОВСКОЕ  НА  СЛОБОДУ  АМГА
    Мои отряд, оставив Амгу, шел без всяких задержек и встреч с белыми и 2 февраля остановился па ночлег в двадцати верстах от Петропавловского. Часа в четыре утра 3 февраля, после того как был сделан подъем людей, я передал отряд командиру взвода Иванишко, а сам, захватив с собой пять всадников, выехал вперед и на рассвете прибыл в Петропавловское.
    Здесь я был поражен беспечностью, которая царила в гарнизоне. Красноармейцы батальона, размещенные по всем избам, спали в одном нижнем белье; не назначена дежурная часть, нет дозоров, не высланы разъезды. Вся охрана батальона заключалась в двух караулах, выставленных на северной и южной окраинах деревни, несмотря на то, что с трех сторон к селению подходит лес, на 100-150 шагов, а с восточной стороны высокий левый берег реки Алдана мог служить хорошим скрытым подходом для противника. Никакого наблюдения за этим направление не велось, также не было ничего даже похожего на окопы, и это в то время, когда пепеляевцы находились уже па устье реки Мили и нужно было быть готовым к отпору.
    При виде такой «готовности» батальона делалось больно и тяжело.
    Бывших при мне пять красноармейцев я выслал в разъезд, хотя они нуждались в отдыхе и замерзли. Но бойцы сами видели и понимали всю серьезность положения. Я отправился отыскивать штаб батальона и скоро его нашел, благодаря красному флажку, висевшему на воротах.
    Дмитриев спал тоже раздетый. Насилу разбудил его, вручил пакет от командующего и высказал свои замечания относительно расхлябанности в батальоне. На это Дмитриев ответил:
    — Врасплох меня не захватят — имею хорошую агентуру и через нее получу своевременно сведения о движении белых. Окопы у меня также имеются.
    В тот же день я осмотрел эти окопы, вернее, канаву, вырытую еще в прошлом году, осенью. Теперь она была завалена снегом в уровень с землей, и потребовалось бы несколько часов, чтобы ее очистить.
    В тот же день было преступлено к сооружению новых окопов из балбах.
    Дмитриев стал готовиться к выступлению на Амгу. Задерживали подводы, так как одних патронов па складе имелось тысяч триста, не считая гранат, провианта и т.д. Пришлось мобилизовать в ближайших наслегах транспорт для поднятия всей базы, что задерживало батальон не менее чем па четыре-пять дней.
    От Дмитриева я узнал, что отряд Артемьева находится в тридцати верстах восточнее Петропавловского. Я решил воспользоваться задержкой батальона и провести операцию против отряда Артемьева. Для этой цели я предложил Дмитриеву усилить мой отряд одной ротой из батальона и несколькими пулеметами. Получив согласие, начал готовиться к выступлению.
    Настроение командиров и особенно красноармейцев в батальоне было подавленное. Две последних неудачи не только не были забыты, но память о них даже поддерживалась ежедневным созерцанием товарищей, павших в этих боях. Все убитые на реке Ноторе и за рекой Алданом красноармейцы — больше тридцати человек — были свезены и Петропавловское и сложены в пустой амбар. Дверь амбара не была заперта па замок, и бойцы, имея много свободного времени, каждый день навешали своих мертвых товарищей и целыми часами толпились у амбара.
    Некоторые из бойцов, когда приходила из Амги связь, брали письма и шли к амбару, где, отыскав адресата, вскрывали письмо и читали его вслух при гробовом молчании присутствующих. Слышны были только редкие вздохи да возгласы:
    — Э-эх, Митя! Спишь, дружище, а как ожидал, миляга, письма из дому! Не стало в живых, а родные еще не знают — будут ждать ответа.
    Бывшие тут же участники обоих сражений подробно рассказывали, при каких обстоятельствах и как погиб тот или инойтоварищ.
    Понятно, что все это глубоко отражалось на психике красноармейцев, заставляя их снова и снова переживать наши недавние неудачи.
    Я указал Дмитриеву на всю ненормальность такого явления, который объяснил это тем, что он послал рапорт командующему о намерении отправить всех убитых в боях красноармейцев в Якутск.
    В тот же день двери амбара были заколочены гвоздями и выставлен часовой.
    Крестьяне вместе с красноармейцами развели на имевшейся в деревне площадке большой костер. Когда оттаяла земля, начали рыть братскую могилу. Работали всю ночь, и к обеду следующего дня могила была готова. Всех убитых перенесли еще вечером в два-три дома, обмыли, надели чистое белье и в два часа дня похоронили в одной братской могиле и на выросшем холмике водрузили большую пятиконечную звезду, сделанную по собственному почину местным крестьянином. За неимением краски звезду выкрасили красными чернилами. Дрогнул морозный воздух от трех винтовочных залпов, печально, но по-боевому зарокотали пулеметы, а из густых сомкнутых рядов батальона и отряда неслось грустное, но полное смысла и значения: «Вы жертвою пали в борьбе роковой...».
    Где-то в ущельях скалистых берегов Алдана завывал ветер. Тайга кивала верхушками своих деревьев, как бы прощаясь с похороненными бойцами Октября.
    А вечером в штаб батальона собрались все командиры частей, назначенных в новую операцию против белых, и теперь, сгрудившись вокруг стола, они знакомились с задачей, разбирая подробно план наших действий.
    Табачный, махорочный дым сизыми волнами плавал по комнате, закрывал потолок, лез в глаза и медленно уходил в кухню. На стенах висели дулами вниз до десятка винтовок, рядом — наполненные до отказа патронташи. На подоконнике валялись мильсовские гранаты. В углу у печки притулился «максим», окруженный несколькими облезлыми, потерявшими свой прежний защитный цвет коробками с туго набитыми пулеметными лентами. Одна коробка открыта, и один конец ленты тускло поблескивающий медью патронных гильз, продернут в приемник. Тут же на грязном, усеянном окурками полу расположились пулеметчики; рядом мирно похрапывает хозяйская собака Полкан.
    Совещание командиров закончилось в пять часов вечера. Все выяснено, предусмотрено. Разве только какая-нибудь случайность, от которой никто не застрахован, может и па этот раз привести нас к новой неудаче.
    Было решено пройти по дороге верст двадцать, а остальной десяток верст, чтобы миновать сторожевые посты противника и напасть врасплох на его главные силы, двигаться без дороги, оставив обоз с небольшим прикрытием, а пулеметы навьючить на лошадей.
    Неясностей или вопросов ни у кого не было, и командиры уже хотели разойтись по своим взводам. Осталось четыре часа до выступления, как вдруг раздался громкий стук с дверь и зашедший красноармеец доложил, что в штаб пришли какие-то три красноармейца. Дмитриев встал и вышел па кухню.
    Скоро он вернулся, вид у него был расстроенный, а лицо бледное. Все с тревогой уставились на Дмитриева.
    — Товарищи, Амга взята Пепеляевым. Наш гарнизон разбит. Это неожиданное известие подействовало на всех ошеломляюще.
    В комнату вошли добравшиеся из Амги красноармейцы. С черными обмороженными лицами, с распухшими руками, оборванные, изможденные, они потеряли всякий человеческий облик и своим видом еще больше подействовали на присутствующих.
    Эти герои были так измучены, что рассказать более подробно о падении Амги не смогли. Они падали с ног и были как пьяные. Несмотря на это, им не дали лечь спать до тех пор, пока фельдшер не сделал им перевязки, и хозяйка не напоила горячим молоком.
    С занятием белыми Амги обстановка резко изменилась. Отряд оказался на двести верст в тылу у белых и на четыреста верст отрезанным от Якутска. Пришлось оставить наступление на Артемьева. Встал вопрос, что делать: оставаться ли в Петропавловском или прорываться в Якутск?
    Собрали военный совет. Здесь мнения командиров разделились. Одни считали за лучшее остаться на время в Петропавловском, до выяснения обстановки, к тому же из Якутска должен был придти приказ. (Байкаловым были посланы из Якутска в Петропавловское три конных нарочных, и все они были захвачены, хотя и пробирались разными дорогами. — И. С.).
    Другие настаивали на немедленном выступлении в поход. В результате решили Петропавловское оставить и двинуться на Якутск. Оставалось только разрешить вопрос, какой дорогой идти. Было всего два пути: один прямой — на Амгу и другой обходный, по которому нужно было сначала спуститься вниз по реке Алдану до Охотского перевоза — 300 верст и без дороги, а затем повернуть на запад, по Охотскому тракту, и выйти на д. Чурапчу и таким образом при чрезвычайно тяжелых условиях преодолеть шестьсот верст. Этот маршрут не оправдывал тех трудностей, которые были связаны с ним.
    Гарнизон был без лошадей. Часть менее сильных товарищей могла не вынести всех выпавших на их долю лишений и погибнуть от мороза, тяжелой дороги и плохого питания, а другая часть, добравшись до Якутска, была бы временно небоеспособной; кроме того пришлось бы уничтожить все огнеприпасы, захватив только то, что могли бы унести бойцы.
    Якутск не имел достаточных сил для отражения противника. Красные части все еще не были сконцентрированы, а потеря Амги лишило наше красное командование довольно значительных сил.
    Почти половина отряда Суторихина выбыла из строя, а прибежавшие в город красноармейцы были если не дезорганизованы, то во всяком случае имели весьма невысокий подъем духа. Пепеляев мог и должен был использовать такую благоприятную для него обстановку и всеми своими силами ударить на Якутск.
    Именно так оценивало совещание создавшуюся обстановку. И, чтобы помешать Пепеляеву в его дальнейших планах, было решено немедля двинуться прямо на Амгу. Одно из двух: если Пепеляев выступил уже на Якутск, красные захватят Амгу, уничтожат его базу и пойдут дальше; если же Пепеляев окажется еще в Амге, вступят с ним в бой и насколько будет возможным, задержать его под Амгой.
    Еще один серьезный вопрос: как быть со складами? Имевшиеся к этому времени семьдесят подвод могли поднять только огнеприпасы и очень мало продовольствия. Как ни выкраивали, как ни высчитывали, а пришлось десять тысяч патронов для автоматов Шоша утопить в реке Алдане, и даже теперь на каждый автомат осталось по тысяче пятьсот штук патронов; трехлинейных патронов оказалось больше трехсот тысяч, не считая порядочного запаса гранат.
    Под пулеметы нужны были лошади, требовались также подводы и для санчасти, так что продовольствия пришлось взять только на десять дней, все остальное роздали населению: муки больше тысячи пудов, масла двести пудов, сорок мест кирпичного чаю, сто «пудов соли и т. д. Такой запас провианта объясняется тем, что мясо и фураж получали от населении путем товарообмена.
    Впоследствии белые хотя и пытались отобрать у населения полученное от красных продовольствие, но у них с этим делом не вышло — они не собрали и десятой части из всего розданного. Зато из утопленных в реке Алдане патронов им удалось достать почти половину, но большинство патронов давало осечку.
    Еще остался у нас одни последний вопрос на совещании — это вопрос о командовании.
    На основании приказа командующего батальон Дмитриева и мой отряд, имели хотя и одну и ту же цель, по разные задачи.
    Резкий поворот и форсирование событий требовали не только совместных действий, но и единого командования объединенными силами.
    Я высказался за то, чтобы общее руководство принял на себя Дмитриев как старший начальник, ибо мой отряд уступал батальону не только численностью, но и огневыми средствами.
    Было решено на утро созвать общее собрание всего гарнизона, а также и граждан, после чего стали расходиться. Было три часа утра.
    Еще с вечера все бойцы узнали о падении Амги и эту ночь спали в полном боевом снаряжении. Сторожевая охрана была усилена и в разные стороны высланы конные разъезды.
    Ночь прошла спокойно. Часов в девять утра весь гарнизон, с винтовками, при патронташах и со всеми пулеметами, собрался в большом доме купца Юсупа Галибарова. Отсутствовали только караулы и разъезды.
    Первым с речью выступил красноармеец из амгинского гарнизона. Жадно и внимательно слушала его вся аудитория.
    — Товарищи, — начал он, — в сдаче Амги и нашем поражении виноваты мы сами. Мы спали по халупам и не были готовы к бою и проснулись, когда в караулах началась стрельба. Красноармейцы повыскакивали из избушек и не знали что делать — командиров нет, а пепеляевцы уже в деревне, идут со всех сторон, и почему-то даже «ура» не кричат, а просто так, молчком лезут. От этого почему-то было еще хуже. Белые все вместе, ну, а мы вразброд; туман мешал видеть, где свои, а где чужие.
    Стреляют пулеметы, а чьи — не знаем, и только когда белые подойдут совсем близко, мы их все-таки окликнем — как бы своих, думаем, не перебить, — а потом начинаем стрелять, но уже поздно. Они наступают цепями, а мы разбросались по три, да по пять человек.
    Больше всего стрельба шла у дома Корякина - там находился товарищ Ренкус с пулеметом, и потом около церкви, где был наш штаб. Но прорваться туда нам не удалось — хотя мы и пытались несколько раз, но везде натыкались на белых.
    Потом стрельба прекратилась. Из нашего отделения в одном домишке размещалось семь человек, двоих убило или ранило — не знаю, а остальные пять человек кое-как выбрались из деревни. Сначала мы хотели податься к Якутску, но потом передумали и направились сюда, чтобы предупредить вас. Три дня мы шли по дороге, заходили к жителям. Они нас и кормили (хлеба нет, одно мясо да чай). А на четвертый день стали подходить к юрте — видим лошадей тридцать к изгороди привязано, а во дворе часовой ходит. Спрятались мы в кустарнике, обождали минут пятнадцать. Из юрты человек десять вышло — все якуты. Сели па коней и куда-то уехали.
    Мы тайгой обошли юрту, а дальше по дороге уже боялись идти, пробирались целиной; совсем обессилели, двое суток ничего не ели, только снег глотали.
    В глубоких орбитах черного обмороженного лица горят бойкие, живые глаза; говорит тихо, слова растягивает, а грязные, обмороженные, забинтованные пальцы чертят по столу.
    — Когда брели по тайге, то все думали, как бы не замерзнуть, добраться до своих. Жили надеждой, что выдержим и увидим вас. Нарваться на пулю не было страшно, но умереть покорным, без борьбы не хотелось. От голода и слабости темнело в глазах и подкашивались ноги. Два наших товарища совсем ослабли, не дошли верст пятнадцать до Петропавловского — свалились и замерзли на наших глазах. Помочь им было нечем, а мы, еле живые, добрались к вам.
    Всех троих героев хотели качать, но их забинтованные лица и руки и изнуренный вид удержали собрание от такого выражения своего глубокого чувства гордости и уважения к ним.
    Память павших в Амге и замерзших в пути товарищей почтили вставанием.
    После этого выступил я и кратко информировал собрание о положении, а также остановился на той задаче, которая стояла перед нами. В заключение, отметив необходимость иметь единое командование, для чего батальон и мой отряд сведены в один сводный отряд в составе трех рот, пулеметной команды, трех эскадронов и санитарно-хозяйственной части, я сообщил, что на собрании командиров всех подразделений мы решили вручить командование т. Дмитриеву.
    После меня взял слово красноармеец из батальона; который слазал:
    — Товарищи, умереть дело не хитрое, и если нам и придется сложить свои головы, то в хорошем бою так, чтобы враг это почувствовал, чтобы наша гибель принесла пользу общему нашему делу и наибольший урон белым, а это много зависит от командира. Дмитриев — хороший товарищ, но как командир он себя не показал, и два раза мы наступали на Артемьева без него — он оставался в деревне, а если бы он был с нами, то могло бы быть иначе; а так нас разбили. Поэтому я считаю, что командование надо передать Строду он в Якутии пробыл больше, чем Дмитриев.
    Из дальнейших выступлений становилось очевидным, что батальон требовал более решительного командования.
    Тогда я внес следующее предложение, которое и было принято единогласно. Строд принимает командование сводным отрядом. Дмитриев будет начальником штаба, а военком батальона Кропачев — военкомом сводного отряда.
    На этом собрание закончилось. Все красноармейцы и командиры единодушно, решили: если потребуется, пожертвовать собой, но задержать Пепеляева в Амге, нанести ему возможно большие потери, подорвать силы дружины как физически, так и морально и тем самым посильно выполнить свой революционный долг перед трудящимися.
    Начались горячие сборы и подготовка к выступлению. Многие жители хотели побросать свои хозяйства и уйти с отрядом, и стоило не мало труда удержать их на месте, но все же пять или шесть человек твердо решили последовать за нами.
    Крестьяне по собственному почину добровольно отдали отряду всех годных лошадей.
    — Берите, товарищи, чтобы белым не достались. Мы знаем, Советская власть не даст нам умереть с голоду и поможет засеять поля. Только бы белых прогнать, а там не пропадем. Себе несколько быков мы оставляем: хватит на всех — из лесу дровишек, а из Алдана воды привезти. И чего только белякам нужно? Крови мужицкой мало попили? Народ только разоряют, воронье проклятое! — злились и чертыхались крестьяне.
    Лошади очень пригодились: весь первый эскадрой в 26 сабель теперь был па конях. (Три взвода в отряде были переименованы в эскадроны, дабы ввести противника в заблуждение о численности отряда, и Пепеляев считал силы красных в четыреста человек. — И. С).
    Разведка всему отряду была обеспечена. Весь имевшийся запас печеного, хлеба население также отдало отряду.
    Так незаметно в суете и хлопотах прошел весь день 7 февраля. В одиннадцать часов ночи сводный отряд в двести восемьдесят два человека выступил из Петропавловского на Амгу.
    Погода стояла теплая. Небо заволокло тучами. Падал небольшой снежок.
    Скоро весь отряд втянулся в лес. Некоторое время из деревни доносился лай потревоженных собак, но и он постепенно замер, и отряд остался одиноким, как в водных просторах океана затерявшееся судно.
    За исключением больных и первого эскадрона, все шли пешком. Многие красноармейцы были обуты в ботинки; идти по гладкой дороге было скользко, отчего бойцы часто падали, но подъем духа у всех был хороший, сила и энергия били через край.
    Шли не останавливаясь до самого рассвета. За ночь сделали сорок верст. Остановились в местности Соордах. Здесь должны были быть три юрты.
    Конный эскадрон выслал вперед разведку. Вскоре она вернулась и сообщила, что там, где юрты, пункт занят противником неизвестной численности.
    Быстро подготовились к бою. Решили взять противника в кольцо. Впереди — голая равнина. Первая рота рассыпалась в цепь и открыла редкий ружейный огонь.
    Противник залег несколькими цепями у юрт и слабо стал отвечать.
    Два эскадрона и третья рота двинулись по чаще в обход справа. Первый эскадрон в конном строю обходил слева.
    Повели наступление. Видя, что их обходят со всех сторон, белые бежали после десяти минутной небольшой перестрелки.
    Сомкнуть кольцо не удалось. В одной юрте они впопыхах оставили двух пленных, захваченных во время уничтожения в засаде связи, высланной из Петропавловского в Амгу.
    Освобожденные пленники рассказали, что здесь был отряд Артемьева в сто человек — все конные — и с ним два пепеляевских офицера.
    Артемьев шел па Петропавловское, рассчитывая напасть врасплох; если же неожиданный налет не удастся, то запереть этот гарнизон и задержать его до занятия Пепеляевым Якутска.
    Нам важно было как можно скорее подойти к Амге, по теперь этот путь преграждал отряд Артемьева, отошедший в сторону Амги.
    Дорога все время лежала тайгой. Очевидно было, что на каждом шагу белые будут устраивать засады, уклоняясь от открытого боя. Это вовсе не улыбалось отряду и не входило в его расчеты, вызывая совсем нежелательную для него задержку. Будут стычки с засадами, будут раненые, что еще больше отяготит отряд.
    Также не было надежды, что нарочные с донесениями прорвутся и достигнут Якутска.
    После занятия юрт красноармейцы не стали даже чаевать, а сразу завалились спать. Бодрствовали только дежурная рота да караулы. Штаб стал обсуждать создавшееся положение.
    Был только один последний выход: пойти по более дальней, давно заброшенной дороге. Правда, по этой дороге нет жилья, а отряд совсем не имеет фуража, красноармейцы одеты скверно, нет палаток. Однако другого выхода нет. Решили пойти этой дорогой.
    Теперь осталась еще одна, и очень трудная, задача: обмануть, ввести в заблуждение противника. Если же что не удастся, то отряд па этом деле, пожалуй, только проиграет, а не выиграет. Конный отряд белых быстро перебросится на ту дорогу и также будет делать засады.
    Самое малое нужно было выиграть два дня, для того чтобы маневр удался.
    Вызвали на двор командиров рот и эскадронов, коротко ознакомили с предпринятым решением штаба и сказали, как нужно действовать красноармейцам.
    В двенадцать часов дня сделали подъем; через два часа отряд должен выступить. Скоро все бойцы знали, что от них требуется. Начались разговоры, и ругань. Жители не говорили по-русски (а впрочем, аллах их ведает!), зато они кое-что понимали из наших разговоров — это не подлежало сомнению.
    — Ишь ты, — сетовал красноармеец, — не приняли боя, удрали... Им только засады делать. Эх, если бы мы тоже были на конях, тогда другое дело! А так не догонишь...
    — Что верно, то верно. Пеший конному не страшен, — поддержал разговор пулеметчик. — Но неужели наши командиры об этом не знали? А то зачем и идти было?
    — Вот именно, что не знали, — авторитетно заявил взводный. — И все-таки невелика беда — прогулялись малость. Это не вредно: и так засиделись на одном месте. Да и не даром прошлись — узнали, сколько тут белых, и двух своих товарищей выручили. Сегодня же идем обратно в Петропавловское и денька через три все на лошадей сядем, тогда и разговор другой с белыми будет.
    Для того, чтобы попасть на другую дорогу, нам нужно было пройти семь верст обратно в сторону Петропавловского, затем свернуть направо, пройти с версту в восточном направлении, и потом дорога сворачивала на юг, в сторону Амги.
    Это было на руку, ибо все получалось так, что и не наводило жителей ни на какие подозрения, толки и догадки. В два часа дня отряд оставил Соордах.
    Скоро пошел снег. Он не переставал всю ночь и весь следующий день.
    На этот раз счастье нам сопутствовало. Снег не оставил никаких следов от прошедшего отряда и на время скрыл его движение. 92
                                              НЕМНОГО  О  «КЭПСЕ»  У  ЯКУТОВ
    До Октябрьской революции наш сибирский крестьянин знал хорошо базарные цепы, но он мало интересовался общественной жизнью, еще меньше политической в своей стране, а тем более заграницей. Совсем не то мы наблюдаем у якутов. Встретит якут в дороге проезжего учителя иди вообще грамотного человека, обязательно остановит и начнет расспрашивать: есть ли какой новый приказ исправника, ожидается ли прибытие в их улус (волость) политиков-ссыльных, кого из них освободили или думают освободить, что нового издал губернатор. Если спрашиваемый скажет на какой-нибудь вопрос «не знаю», якут удивится, покачает головой и, недоумевая, спросит: «А для чего тогда ты учился?»
    Якуты глубоко сохранили свой таежный обычай — «кэпсе». Всякое важное событие или интересное известие первый узнавший житель спешит передать своему соседу, хотя бы этот сосед жил от него иногда верст за пятьдесят и даже за сто. Узнал якут какую-нибудь новость — он сейчас же спешит поделиться ею с ближайшим к нему жителем. Садится на коня и скачет — чаще без дороги, напрямик, но только ему известной и видимой его привычным и зорким глазам тропе. Время года, суток, состояние погоды для него не служит препятствием. Через два-три часа усиленной гоньбы он подъезжает к юрте. Все обитатели ее, еще только заслышав лай собак, а затем и топот приближающегося всадника, если не спят, высыпают из своего убогого жилья встречать гостя, заранее зная, что у того есть новости, иначе он так не спешил бы и не гнал своего коня. Прибывший добровольный гонец не спеша слезает со своей взмыленной лошади и привязывает ее к столбу, потом, поздоровавшись, заходит в юрту и, не торопясь, начинает раздеваться (если на дворе зима). Хозяйка услужливо берету него верхнюю одежду, шапку, шарф и рукавицы и все это развешивает сушить. Гость же садится поближе к камельку и, потирая озябшие руки, говорит: «Ычча». т. е. холодно, потом некоторое время молчит. В камельке ярко вспыхивает огонь. Метко стреляя горячими углями, трещит только что положенная туда целая охапка смолистых сухих дров. Тут же у камелька, на колоде, хозяин юрты ловкими ударами топора отделяет куски мяса, рубит их помельче и кладет на сковороду. Хозяйка, пододвинув ближе к огню пустой котел, деловито накладывает в него лед, то и дело глубоко затягиваясь самодельной папиросой. Малыш семи-восьми лет все время вертится около своей матери, протягивает к ней свою грязную ручонку и просит оставить покурить. Народу все прибавляется. Из ближних юрт пришли и стар и млад послушать новости. Они подходят к прибывшим, здороваются и тоже молчат. Наконец, один из присутствующих, самый старший по возрасту, обращается к гостю с неизменным «кэпсе», т.е. сказывай. «Сох, эн кэпсе» («Ничего нет, ты сказывай»), отвечает тот и снова молчит.
    Чтобы поскорее узнать новости, приезжего окружают особым вниманием и почетом: угощают листовым табаком, подают в трубку уголек'из камелька, а хозяйка приглашает к столу — к шипящему самовару — на чашку чаю; на сковороде уже доспевает мясо.
    Таежный обычай выдержан. Выпив кружку чаю и скушав немного мяса, гость приступает к главной части своего визита — начинает рассказывать о последних, свежих событиях.
    Все внимательно его слушают. Попыхивают своими трубочками, сплевывают на пол, покачивают головами и на всем протяжении рассказа часто повторяют только одну единственную фразу: «Сеп-сеп», т.е. ладно, так, так. Но вот новости все переданы. Кто-нибудь из числа слушателей торопливо одевается, седлает коня и мчится дальше, чтобы все услышанное передать следующему соседу. Если же все лошади отпущены в тайгу, то, чтобы не терять времени на поиски коня, такой нарочный отправляется пешком за тридцать — сорок верст.
    Среди якутов и тунгусов есть замечательные по своей быстроте и выносливости ходоки. Так, например, были случаи, когда командир нашего отряда посылал пакет из Нелькана в порт Аяи. Расстояние — 240 верст. Дорога, вернее тропа, очень скверная, болотистая, кроме того нужно перевалить Джугджурский хребет. Для того, чтобы нарочный быстрее доставил пакет, на одной его стороне сургучной печатью приклеивали птичье перо. Это означало: лети, как птица, и не задерживайся. Действительно, такой пакет доставлялся с изумительной скоростью при помощи так называемой торбазной связи (торбаз — кожаная обувь домашнего изделия, отсюда и торбазная связь). Ответ получался на пятые сутки и с тем же нарочным.
    В результате такой исстари заведенной связи между собой все, что происходит в дебрях тайги и имеет тот или иной интерес, очень быстро доходит до самого Якутска, здесь попадает на базар, а оттуда становится достоянием не только городского населения, но и других районов. Всей Якутии становится известно, что нового в центре и области и что делается за границей. Понятно, что в гражданскую войну новостей было особенно много, и все они регулярно поступали на базарную площадь и, конечно, проникали в наш штаб, доходили и до командующего. «Утка, базарное радио», говорим по обыкновению мы, но потом диву даемся, когда, получив спустя сутки, а то и больше, пакет с донесением, читаем и видим, что добрая половина из написанного в срочном донесении уже передана по базарному радио: конная и торбазная связь опередила нашего гонца.
    Артемьев, оставив Соордах, прошел пятнадцать верст в сторону Амги, здесь остановился и сделал засаду. Безрезультатно прождав весь день, он решил, что красные остановились на дневку. Вечером он снял засаду, оставил засаду человек из десяти, а с остальным отрядом отошел еще па пять верст дальше и там заночевал в трех юртах.
    9 февраля, еще до рассвета, он опять вернулся па старое место и снова расположился в засаде. Прождал до обеда и только тогда выслал свою разведку в Соордах, жители которой сообщили, что красные еще вчера вернулись обратно в Петропавловское и между собой говорили, что пешком им белых не догнать и что надо собрать лошадей и тогда воевать. Полученные сведения разведка белых сообщила Артемьеву; тогда тот снялся с засады и к вечеру со всем своим отрядом прибыл в Соордах и в ту же ночь пошел дальше, на Петропавловское, которое и занял утром 10 февраля. Таким образом отряд Артемьева остался сзади нас больше чем на сто верст. Ему ничего не оставалось делать, как послать срочное донесение Пепеляеву о том, что петропавловский гарнизон прорвался и движется в сторону Амги. Сам Артемьев только через два дня покинул Петропавловское и двинулся на соединение с Пепеляевым. Наш маневр удался, и путь к Амге был свободен.
    Четвертые сутки, как мы в походе. По нашему расчету завтра будем у Амги. Сегодня не слышно песен, как в прошлые дни. Чумазые, прокопченные дымом от костров лица бойцов сосредоточены и серьезны, а в глазах твердая решимость. Каждый знал, что уже скоро должна произойти встреча, и тогда все неизвестное, давившее своей загадочностью, станет определившимся и ясным. Каждый шаг вперед приближал к развязке... Яркие лучи северного холодного солнца сверкающими зайчиками прыгали по стали граненых штыков и серебрили тайгу. Природа ушла в зимнюю спячку. Кругом так тихо-тихо, отчего порою становится как-то неловко, даже жутко. За все время похода мы не встретили ни души — все вымерло, попряталось от холода. Только один раз увидели одинокую ворону, летевшую с запада на восток. Заметив нас, она, как бы удивившись такому необычайному зрелищу, сделала два-три небольших круга, уселась на макушку высокого дерева И начала глазеть на вооруженных людей, идущих усталой, тяжелой поступью по засыпанной снегом узкой дороге. Потом, как бы приветствуя встреченную в такой глуши жизнь, она несколько раз каркнула, и, оторвавшись от дерева, лениво махая крыльями, скрылась за ближайшей горой.
    Тайга иногда уходила в сторону от дороги и открывала голую равнину с редкими кустиками и отдельными чахлыми, разбросанными вдоль дороги деревцами, которые стаяли, точно забытые, одинокие часовые. Унылыми и грустными выглядели такие места и своим видом нагоняли па нас тоску. Хотелось перешагнуть скорее этакий пустырь и зарыться поглубже в лес. Вдали высились массивы щетинистых гор, могучие и прекрасные в своей вечной каменной неподвижности, и по сравнению с ними чернеющие и копошащиеся па снегу точки идущих людей казались жалкими, беспомощными букашками. Впереди за аласом, подернутая синеватой дымкой, сомкнулась тайга. Она как бы не хотела пропустить нас дальше и загораживала нам дорогу, ревниво сберегая вековую тайну еще так мало исследованного человеком севера.
    Отряд остановился на обеденный часовой привал. Красноармейцы торопились развести костры, суетились, гремели недрами, котелками, набивали их снегом, кипятили чай, ели сырое мясо — варить нехватало времени. Лошади и быки стояли голодными, кормить их было нечем — подножного корма в лесу почти нет, да и время слишком ограничено и дорого: разбредутся — придется собирать. Животные стояли, понуря головы, и хватали снег.
    Несколько подкрепившись, отряд выступил дальше. Скоро подул встречный холодный и резкий ветер и пошел мелкий снег. Идти стало еще труднее, а тайга сделалась более неприветливой и хмурой. Часто стали встречаться аласы, и некоторые из них тянулись на три и более верст. Незаметно опустилась ночь, перестали видеть дорогу. Живая длинная лента из людей слилась с темнотой. Шли ощупью, спотыкались, падали, но не останавливались. Завтра нам нужно быть под Амгой. Сегодня осталось пройти еще верст десять. Наконец, обессиленные и разбитые, остановились на ночлеге, местом для которого каждый раз выбирали поляну или же кусочек менее густого леса. Окружающий нас мрак ночи скоро осветили огни нескольких десятков больших костров, сложенных из целых сухих бревен. Огромное зарево от них накрыло своей огненной шапкой людской муравейник, рвалось вверх и гасло в чаще. Красноармейцы подвешали к огню на длинных тонких жердях котелки и ведра, до краев наполненные снегом, который быстро таял. Лопатами, а то престо руками, добавляли новый до тех пор, пока в ведре не получалось двух третей воды. Опускали мясо, сыпали соль и терпеливо ждали, пока немного не покипит. Мало кто ждал, пока мясо, сверится, и ели больше полусырое. Голод и мороз заставляли быть не особенно разборчивым. «Горячее сырым не бывает», шутили бойцы и с волчьим аппетитом уплетали целые куски горячего, с кровью, мяса. Раздатчики из каждого взвода получали из обоза промерзшие, твердые, как дерево, буханки ржаного хлеба. Чтобы скорее его отогреть, разрубали буханки топором на части и клали прямо чуть ли не в самый огонь.
    В стороне, под деревьями, громко встряхивались и фыркали покрытые снежными попонами лошади и жалобно мычали голодные быки. Сена не было. Своих четвероногих друзей мы кормили хлебом только один раз в сутки. Наши небольшие запасы быстро иссякали. Физически более слабые красноармейцы, как только разгорались костры, выбирали поудобнее место, клали под голову свои вещевые мешки, а под бок наломанные ветки сосны или пихты и сразу засыпали, отказываясь даже от пищи. Когда поспевал ужин, их будили и заставляли есть.
    По числу костров отряд разбросался на отдельные кучки, по пять-восемь человек. Люди располагались с подветренной стороны, иначе дым выживал каждого, кто хотел с другой стороны устроиться посвободнее и теплее. Ветер часто прорывался сквозь чащу и, как кузнечным мех, раздувал костры, взметай вверх тысячи искр. Подхваченные ветром, они красивым сверкающим хороводом кружились над поляной и гасли в дрожащем отблеске костров, падали на снег и черной пылью садились на людей. Эту ночь мы провели особенно плохо, все отчаянно мерзли, хотя дежурный эскадрон и поддерживал костры до самого рассвета. Один бок, обращенный к огню, греется хорошо, зато другой пронизывает ветер. Часто приходится переворачиваться и греть по очереди спину, грудь, бока, пока окончательно не одолеет сон. Забудешься на часок — другой, потом снова проснешься и так всю ночь — и спишь и не спишь.
    В довершение всего из костра летят предательские раскаленные угольки и часто падают прямо на спящего человека. «А, черт возьми, шинель сжег!» слышна ругань одного. «Ой-ой!» кричит кто-то, и как ошпаренный, вскакивает на ноги. Оказывается, у него вся спина у полушубка выгорела до самой рубахи; когда огонь добрался до кожи, он почувствовал боль и проснулся. Немало прожигалось катанок и ботинок, что было для нас большим и неотвратимым злом. Все принятые меры предосторожности ни к чему не приводили. Правда, они уменьшали число жертв, но не спасали от ожогов. В эту ночь больше, чем во все предыдущие, мы пожгли полушубки, шинели и обувь. Наутро нельзя было узнать красноармейцев.
    Отряд построился для похода. Сегодня он имел особенно таежный, а вместе с тем и боевой, залихватский вид. У многих бойцов нехватало целой полы от шинели; на боку, на спине у полушубков — огромные дыры; рукава у них постягивало, сморщило, точно сушеный гриб; дырявую обувь заткнули бог весь откуда взятыми разными тряпками и перевязали веревочками.
    — Товарищ командир, моя рота под артиллерийским огнем всю ночь была, — шутит Овечкин.
    — Ха-ха-ха! Го-го-го! — дружно хохотали красноармейцы.
   — Артюхина-то! Артюхина прямо в спину трехдюймовым шибануло.
    — А тебя самого каким калибром по боку тяпнуло?
    — Смотри, рукав у тебя пить хочет, завтра ему сто лет будет!
    — Твои скороходы бежать собираются. Привяжи их канатом, а то оборвут веревку, и поминай, как звали!
    Все шутили и острили друг над другом. Сменилось сумрачное настроение у бойцов на жизнерадостный, веселый и задорный смех.
    Отряд быстро выступил в поход. Гуторили красноармейцы на разные лады. Пели скрипучие полозья обозных саней. Сегодня мы провели у костров последнюю ночь. Было решено заночевать, не доходя верст пятнадцать до Амги. Каждый радовался предстоящему отдыху в теплой юрте, если только не помешает противник У всех было одно желание — провести эту первую ночь в жилье спокойно, а там что будет, то будет. Сегодня нам не хотелось встречаться с белыми.
    Дувший, не переставая, всю ночь ветер стал утихать. В последних своих потугах он гнал по небу запоздалые одинокие тучи, напоминавшие своим цветом огромные грязно-желтые глыбы весеннего льда на реке Лене. Скоро небо совсем очистилось от последних туч, а ветер сложил свои крылья и решил, видимо, отдохнуть. Мы вышли на равнину. Ярко светило солнце, и под его лучами снег искрился и сверкал, как дорогой бриллиант, отливая тысячью разноцветных огоньков, отчего глазам становилось больно. Люди жмурились и старались не смотреть на снег.
    Вдали, на горизонте, похожие на грозные, причудливой формы облака, высились громады гор. Красивые своею суровостью, покрытые непролазной, выбеленной снежными метелями чащей, они звали и манили к себе человека. Хотелось легкой птицей улететь туда, забраться на вершину самой высокой горы и оттуда охватить от края до края безбрежную тайгу, увидеть все скрытое от глаз ползающего внизу человека.
    Сегодня отряд держал себя особенно осторожно и тихо. Только скрип саней да редкое ржание отощалых лошадей выдавали его движение. Конный эскадрон тщательно прощупывал тайгу, заглядывал на горки, спускался к речушкам и ничего подозрительного пока не обнаруживал. В этот день мы торопились. Хотели засветло добраться к месту ночлега. Сделали привал только на тридцать минут, хлебнули по кружке пахнувшего дымом кипятку и выступили дальше. Все чаще и чаще стали попадаться аласы со стоявшими на них стогами сена. Завидя их, наши голодные лошади и быки сворачивали в сторону, чем доставляли немало хлопот повозочным красноармейцам. Чувствовалась близость человеческого жилья. До Амги оставалось не более двадцати пяти верст. Времени было часа три дня. До места нашего ночлега оставалось семь верст. Для остановки отряда, его исходного положения, мы избрали местность Сасыл-сысы (Лисья поляна), где было пять юрт. Прежде никто из нас там не был, со слов же нашего проводника мы не могли достаточно ясно представить себе этот пункт с точки зрения его тактических позиций. Правда, мы могли пройти еще шесть верст дальше и остановиться в двадцати двух верстах северо-западнее Амги, в Абагинской школе, но от этого пункта нам пришлось отказаться по следующим соображениям: люди были изнурены и на пятьдесят процентов потеряли свою боеспособность. Нужен был отдых, и был дорог каждый лишний час времени. Школа и бывшие в Абаге три дома стояли хотя и на открытом месте, в пятистах-шестистах шагах от леса, но зато там не было материала, которым мы могли бы укрепиться, балбахи же нужно было подвозить за две-три версты. Вырыть в мерзлой, твердой, как кость, земле хотя бы подобие окопов имеющимися в нашем распоряжении средствами и в короткий срок нечего было даже и думать. А без таких закрытий мы были бы в один день перебиты занявшими соседние опушки леса белыми. В Сасыл-сысы же нужных нам балбах было достаточно. Мы также не могли идти, не задерживаясь, на Якутск — нужна была хотя бы одна дневка. Оторваться же от противника у нас не было никаких шансов и надежды.
                                          ВСТРЕЧА  С  ПЕПЕЛЯЕВСКОЙ  РАЗВЕДКОЙ
    Проводник отряда предупредил меня, что скоро будет еще один — и последний — большой, версты на три, алас. Конный эскадрон был в полуверсте впереди колонны. Вдруг видим, что к нам скачет всадник. Он скоро приблизился и передал словесное донесение от командира эскадрона. Красноармейцы любили его и редко называли по фамилии, а просто Иван Иваныч.
    Иванишко сообщал:
    — Впереди большой луг. В версте от нас, у большого дерева, на дороге остановились ехавшие в нашу сторону человек тридцать каких-то конных. Эскадрон спешился и рассыпался в цепь на опушке. Жду распоряжений.
    Остановив отряд, я выехал к эскадрону и, не доезжая ста шагов, слез с коня и пробрался в цепь. Оттуда было хорошо видно неизвестную конницу. Разобрать же даже в бинокль, кто они, нельзя было, хотя мы не сомневались, что это белые. Стали ждать в надежде, что они поедут дальше и попадут к нам в ловушку. Как бы идя нашему желанию навстречу, противник тронулся и небольшой рысцой стал приближаться к нам. Осталось шагов триста... Вдруг, совсем неожиданно для нас, белые повернули своих коней и быстро погнали прочь.
    Догнать их на наших тощих лошадях нечего было и думать. Я приказал открыть огонь. Белые прибавили ходу и теперь уже скакали во всю прыть. Потерь у них не было. Враг ускользал. Расстояние между ним и нами все увеличивалось и увеличивалось. Оно перевалило уже за восемьсот шагов. Становилось досадно, что белые могут уйти безнаказанно. Тогда человек десять бойцов быстро сомкнулись и, стоя, стали бить залпами. Пуля, как видно, нашла виноватого: один белый грохнулся вместе с лошадью на землю. Эскадрон мигом сел на лошадей и, постреливая, понесся туда карьером. Скоро привели пленного унтер-офицера; под ним убило коня, а самого только оглушило при падении. Пленный оказался разговорчивым и сообщил нам все, что знал. Пепеляев еще в Амге, через несколько дней он должен выступить на Якутск. Вчера вечером от Артемьева приехал нарочный и сообщал о движении петропавловского гарнизона на Амгу, после чего Пепеляев отменил свой первый приказ и утром выслал разведку навстречу красному отряду, силу которого он исчислял в четыреста человек, при десяти пулеметах. Генерал Вишневский собирался куда-то выступить, с какими силами — неизвестно. Чурапча в руках красных40. Туда должен подойти из Охотска генерал Ракитин. Туда же Пепеляев отравил полковника Варгасова с небольшим отрядом из якутов. Что делается в самом Якутске, точно неизвестно, есть только слухи, что город укрепляют. Всего в Амге насчитывается семьсот человек дружины при шести тяжелых и двух легких пулеметах; кроме того имеется около ста человек якутов. Артемьев также идет на Амгу. Больше ничего пленный сообщить не мог.
    Когда мы получили эти сведения, у нас не было сомнении, что мы накануне боя с генералом Вишневским. Узнав, что Пепеляев еще в Амге и что выступлению белых на Якутск помешал наш приход, отряд почувствовал огромное удовлетворение. О близкой опасности никто не думал, не угнетало бойцов и превосходство сил противника. Каждый понимал, что теперь, находясь у цели похода, он должен беззаветно отдаться тяжелой борьбе...
                                                    ПРИБЫТИЕ  В  САСЫЛ-СЫСЫ
    День подходил к концу. Надвигались сумерки. Мы оставили нашу глухую дорогу и вышли на Амгинский тракт. Встречи с Вишневским можно было ожидать в любом месте. Прежде чем выступить всему отряду, первый эскадрон двинулся правой стороной аласа — лесом, и только когда он занял опушку по ту сторону равнины, тронулся и весь отряд. Люди торопливо шагали по открытому месту и через полчаса втянулись в густой лес. Уже стемнело. Теперь нам нужно было перевалить через большую гору. С версту дорога шла в подъем и столько же на спуск. Это место было удобное для нападения, так как, взбираясь на гору и опускаясь с нее, люди всегда растягивались больше обыкновенного, а обоз отставал и разрывался. Дозоры обычно шли по обеим сторонам дороги, углубляясь в лес шагов на сто. Пробирались с большим трудом. Мешали темнота и густой лес. Противник же мог заранее расположить свои цепи шагах в трехстах от дороги, чтобы атаковать нас, как только мы выйдем па линию его огня. Пришлось две роты и два эскадрона рассыпать цепью по обеим сторонам дороги до самой вершины горы. Первый эскадрон нес разведку, и одна рота с двумя пулеметами осталась при обозе. Лошади часто останавливались и только с помощью роты одолели гору. При спуске с горы сделали то же самое. Противника тут не оказалось, и мы отделались несколькими сломанными санями. Дальше двигались также с большой осторожностью. До юрт осталось версты полторы. Доносился лай собак. Наконец подошли к самым юртам, из труб которых роем золотых пчел летели веселые искры. При одной мысли о тепле на душе стало легко и радостно.
    Изголодавшиеся быки и лошади, не видевшие четверо суток даже клочка сена, завидя в стороне от дороги целые стога, несмотря на глубокий снег, вскачь понеслись к корму, опрокидывая и ломая на ходу сани.
    — Стой, стой, проклятая скотинка, в господа бога мать! Застрелю стерву! — кричали тоже голодные и озлобленные красноармейцы, бросаясь вдогонку за подводами.
    Шум и гам стоял необычайный, каждый торопился и хотел попасть скорее в теплую, манившую к себе юрту.
    После пяти дней тяжелых переходов, имея в отряде восемь обмороженных товарищей, дьявольски уставшие, но бодрые духом, в десять часов вечера 12 февраля мы подошли к Амге. Пепеляев находился в восемнадцати верстах от нас.
    Дмитриев с батальоном и пулеметной командой при трех тяжелых пулеметах — одном «льюисе» и шести автоматах Шоша — расположился в четырех юртах; там же разместился обоз. При мне осталось шесть-семь подвод. Я с отрядом и восемьдесят две сабли, при двух пулеметах Кольта и двух Шоша, занял одну юрту шагах в трехстах от батальона. Пока весь сводный отряд размещался, сторожевое охранение нес первый эскадрон. Я послал за Дмитриевым связного красноармейца с приказанием немедленно прибыть ко мне вместе с командирами рот и пулеметной команды. Скоро все они пришли. Я подчеркнул, что мы должны быть готовы к ночному бою и что для нас будет большим счастьем, если белые станут наступать утром. Далее я приказал Дмитриеву сейчас же разбить боевые участки между ротами и — по тревоге — занять одной полуротой с пулеметом Льюиса и двумя, автоматами березняк, росший у дороги, на полпути между отрядом и батальоном. Этот березняк хотя и не мешал пашей зрительной связи, но мог быть занят наступающим противником и давал ему возможность бить в тыл и фланг как мне, так и Дмитриеву. Удержание за собой этого небольшого кусочка мелкого леса имело для нас большое тактическое значение. Березняк являлся нашим стыком.
    — Товарищ начштаба, — говорил я, — в караулы сегодня нужно назначить красноармейцев не в порядке очереди, а выделить из всех наиболее сильных и бодрых, иначе наши караулы могут уснуть. Необходимо также выставить у каждой, юрты по часовому от пулеметной команды. Люди после такой дороги крепко уснут, и мы можем не услыхать сразу стрельбы в караулах и вовремя не занять позиции. Кроме того, как только наметишь и разобьешь боевые участки, каждую роту обязательно рассылать в цепь, то же самое проделай и с пулеметами. Необходимо, чтобы каждый знал свое место в бою. Не менее полуроты выдели в резерв и держи связь со мной.
    Дмитриев с командирами ушел к себе и батальон, я же с командирами эскадронов и начальниками пулеметов приступил к осмотру местности.
    Мой участок для временной обороны вернее, для первого боя — был удовлетворителен: с юго-востока тянулась покрытая лесом гора, до ее подошвы было шагов двести, с севера место было открытое до самых юрт, занятых батальоном, и только шагах в полутораста были два отдельных амбара; с северо-запада, шагах в ста пятидесяти, имелся березняк; с запада шагов на тысячу тянулось озеро. В месте расположения батальона озера не было, и лес подходил несколько ближе. Разбив участки для первого к второго эскадронов, тут же рассыпали людей в день и поставили пулеметы. Третий эскадрон т. Адамского был оставлен в резерве, и от него выставили караулы. После этого все вернулись обратно в юрту. Хозяин юрты41 радушно встретил нас, сварил целый котел мяса, отдал весь запас лепешек, которых все же нехватило. Хозяйка со старухой-матерью и двенадцатилетней дочерью круто замешивали пресное тесто из ячменной муки, потом раскатывали его в кругляши и клали на сковороду. Когда лепешка несколько подсыхала, ее снимали и, проткнув вдоль и насквозь палочкой, пристраивали к огню, несколько раз переворачивая то одной, то другой стороной ближе к жару. Таким образом минут через десять лепешка была готова. На столе уже сменилось (несколько больших, ведерных, самоваров, опустел и котел мяса пуда в полтора, а красноармейцы все еще хотели есть. Удивлялись жители такому аппетиту. Но вот все насытились, отяжелели желудки, отяжелели головы, захотелось спать. Расположились прямо на полу вповалку, пулеметы поставили у самых дверей.
    Усталые бойцы, зажав в руках винтовки, быстро уснули. Я устроился в углу на лавке. Вся семья гостеприимного якута, забрав детишек, расположилась рядом в хотоне, вместе со скотом. Было два часа ночи...
                                              БОЙ  С  ГЕНЕРАЛОМ  ВИШНЕВСКИМ
    Скоро после занятия Амги Пепеляев получил донесение от Артемьева, что петропавловский гарнизон прорвался и движется к Амге форсированным маршем. Пепеляев решил ликвидировать этот отряд красных засадой на его пути, выдвинул для этой целя одни батальон и офицерскую роту, всего в 230 человек, под командой Вишневского.
    К моменту подхода отряда к Сасыл-сысы Вишневский скрытно стоял в двух верстах восточнее — в тайге. Он слышал ржание коней, скрип саней и ругань красноармейцев, но наступление решил сделать с рассветом, рассчитывая захватить врасплох.
    Скоро утро. Крепко сшит утомленный отряд. Снят и караулы в расположении батальона Дмитриева, и никто их не проверяет. Тяжело было стоять па ногах. Сон одолевал часовых. Сначала они боролись с ним, протирали глаза снегом, встряхивались и всячески отгоняли прочь наседавшую дремоту, потом решили присесть на минутку и дать отдых усталым ногам. Опустились на землю, винтовку прижали между колен, привалились к дереву и не заметили, как подкрался коварный сон и закрыл глаза доверчивому стражу...
    Вишневский, не доходя одной версты до расположения красных, развернул в цепь батальон и офицерскую роту и повел наступление. Тихо крадется, пробираясь тайгой, разведка белых. Без единого выстрела и всякого шума снимает она спящих часовых на участке нашего батальона. Выходит на опушку леса и рассматривает расположение батальона, до которого не дальше как сто пятьдесят шагов. Начальник разведки белых, прапорщик Волков, доносит Вишневскому:
    «Снял три поста парных часовых. Красные расположились в четырех юртах. Из труб идет слабый дым, по-видимому спят. Весь обоз находится тут же у юрт, в загонах, лошади и быки выпряжены. Жду вашего распоряжения».
    Получив такое донесение, Вишневский приказал своим цепям быстро двинуться вперед, окружить и взять красных в плен. Через десять минут человек сто белых оцепили юрты со всех сторон, после чего часть из них осталась на дворе и стала рассматривать груз в обозе у красных. Раздавались возгласы удивления и тихие замечания:
    — Патроны, патроны, все патроны! Сколько же у них патронов?
    Другая часть пепеляевцев разделилась на группы, человек в десять каждая, и разошлась по юртам. Зайдя в помещение, они сперва подбрасывали дров в камелек и только тогда принялись будить своих пленников. Зашевелились красные бойцы, проснулись командиры и с удивлением стали протирать глаза: «Что за чертовщина? Что за люди? Э-э, да они в погонах!». Хватились было за винтовки.
    — Бросьте оружие, братья, и не шевелитесь! Вы в плену, окружены, и всякое сопротивление напрасно! Вам ничего плохого мы не сделаем. Хорошо, что все кончилось без кровопролития. Давайте закурим, у нас табачок харбинский первосортный. Хотите?
    Заскрипела дверь, и вместе с клубами ворвавшегося холодного воздуха в юрту зашел подполковник. Разговоры смолкли. Окинув беглым взглядом внутренность юрты и на несколько секунд задержавшись на пленных, подполковник обратился к своим подчиненным:
    Братья! [В начале формирования дружины в Харбине и Владивостоке Пепеляев предполагал отменить погоны. Он думал этим достигнуть стопроцентного «демократизма» и отлития от старой армии. В массе сноси офицерство было против этого новшества. Попеляеву и идеологам осведомительного отдела — областнику Соболеву и эсеру Грачеву и пр. — пришлось примириться с погонами. Перед занятием Амги Пепеляев попробовал с другого копна «демократизировать» свою дружину. Он издал длиннейший приказ, в котором склонял во всех падежах слово «народ», приказал именовать друг друга «братьями», однако не забывая чинов, т. е. выходило так: брат генерал, брат полковник и т. д. Против этого «небесного демократизма» некоторые офицеры, как например, полковник Сейфулин (сподвижник кровавого атамана Красильникова), подняли целый вой в защиту своего «господства». А многие приняли это, как очередное чудачество Пепеляева, но все же подчинились приказу и стали, «братьями во Христе». (Прим. автора.)] Правее нас какая-то стрельба началась. Человека четыре останьтесь здесь, а остальные выходите на двор.
    — Ерунда, брат полковник! Там всего одна юрта. Наверно, коммунисты отдельно расположились — они вообще не любят без боя сдаваться. Их там немного. Думаю, брат Вишневский справится и без нас: ведь у него сил больше половины и офицерская рота с ним, — уверенно высказал свое мнение усатый поручик.
    — Так-то так, брат поручик, а все-таки пошлите человек трех для связи к генералу.
    — Слушаюсь, брат полковник. — И три человека оставили юрту.
    Дмитриев помещался в самой маленькой юрте и спал у самых дверей.
    Войдя в юрту, белые прошли прямо к камельку и выход из юрты был свободен. Дмитриев, услышав стрельбу, вышел на улицу.
    Увидев слоняющихся по обозу людей и решив, что это красноармейцы, Дмитриев закипятился, осерчал и скомандовал:
    — В цепь, мать...
    Белые стали рассыпаться... Вдруг к Дмитриеву подбегает офицер, секунду-другую всматривается, потом:
    — А вы кто такой? Руки вверх!
    Увидев погоны, только теперь понял Дмитриев, что это враги.
    Прыжок, другой — нырнул в туман... Вдогонку сверкнули один за другим два огонька из нагана.
    Адъютант батальона, Янушковский Федор, также хотел выйти из юрты и уже перешагнул было порог дверей, как столкнулся лицом к лицу с офицером.
    — Назад! — заорал тот, и удар наганом по голове свалил адъютанта обратно в юрту.
    — Вот сволочи коммунисты — все еще стреляют! Все равно заберем или перебьем голубчиков, деваться им некуда, — злился и нервничал оставшийся в юрте подполковник.
    — Слышите «ура»? Наши атакуют. Все будет сейчас кончено.
    — А здорово дерутся, сукины дети!
    Стихло. Опять «ура».
    В это время вбежал в юрту запыхавшийся белый.
    — Вишневский отступает! Занимайте опушку.
    — Что случилось? Помощь красным прибыла, что ли? Огорченный таким известием, подполковник первый выскочил из юрты, а за ним и остальные. Бродившие по обозу пепеляевцы тоже бросились к лесу.
    Начальник пулеметной команды батальона Зорей Хаснутдинов выбил льдины, заменявшие стекла, и открыл из окна огонь из двух пулеметов по бегущим пепеляевцам. Роты начали выбегать из юрт и рассыпаться в цепь. Белые с опушки открыли жестокий огонь. Падали люди...
    Часовые, выставленные в расположении отряда, бодрствовали. У толстой мохнатой сосны, опираясь на винтовки, стоят часовые с подчасками и пытливо смотрят вперед, стараясь своим взглядом просверлить густую стену запорошенного снегом кустарника. Чутким, настороженным ухом они улавливали каждый подозрительный шорох. Крутом невозмутимая тишина, лишь изредка откуда-то появится в предутреннем тумане неясный, таинственный шелест, пробежит по тайге, и опять тихо...
    — Скоро ли нам смена придет? Ноги начинают мерзнуть, — шепчет Лисицын.
    В ответ Хохлов только пожал плечами: не знаю, мол. Рядом треснул валежник. В морозной беловатой мгле тревожно взметнулся голос часового:
    — Стой! Кто идет?
    Белые, увидя, что они обнаружены, пошли напролом. Часовые вскинули винтовки. Сухо, как сломанное деревцо, треснули первые выстрелы...
    Темные фигуры врага спешили вперед, оставляя глубокие борозды па снежном пласту. Продираясь сквозь таежную заросль, они на ходу стреляли в часовых. Часовые стояли на месте и били из винтовок, предупреждая своих об опасности.
    Лисицын убит. Он выронил винтовку и уткнулся лицом в густо посыпанный желтой хвоей снег. Двумя пулями ранило Хохлова. С простреленной ногой и плечом, он, прихрамывая, бегом спускался с горы, изредка отстреливаясь.
    Находившийся во дворе часовой, как только услыхал начавшуюся перестрелку, открыл в юрте дверь и закричал:
    — Товарищи, в карауле стрельба!
    Я вскочил со скамьи и скомандовал:
    — Эскадроны, в ружье! Занимай позицию! Пулемсты, прикрыть развертывание!
    Ни паники, ни даже замешательства не было. К этому бою все были подготовлены логическим ходом событий. Несмотря на малый к недостаточный отдых, люди действовали энергично. Не прошло и минуты, как во дворе уже застучал пулемет, скоро к нему присоединился и другой. Залязгали затворы винтовок, посыпались оружейные выстрелы. Они все усиливались и усиливались... Первый и второй эскадроны рассыпались в цепь. Третий эскадрон, Иннокентия Адамского, остался в резерве и залег за юртой и хотоном. Загорелся бой. В туманном рассвете встретились грудь с грудью два непримиримых классовых врага.
    Белые настойчиво идут вперед. Они не далее как в ста пятидесяти шагах и кричат нам:
    — Сдавайтесь! Бросайте оружие! Вам ничего не будет!
    Потом в воздухе загремело «ура» — сильное, уверенное. Пепеляевцы кинулись в атаку. Четко работали оба наши «кольта», сердито и нехотя им вторили автоматы Шоша, барабанную дробь выбивали винтовки.
    Цепи противника, увязая выше колен в снегу, оставляя па месте убитых и раненых, неудержимо катились вперед. Расстояние до них все уменьшалось и уменьшалось...
    — Вот, грибы соленые, как лезут! — не утерпел и выругался Тупицын, заряжая новой обоймой пустую магазинную коробку своей винтовки. Раз-другой выстрелил, скользнул быстрым взглядом по цепи своего эскадрона.
    — Эй, грибы! Отступать нам некуда! Бейся до последнего.
    — Не побежим!
    Пепеляевцы залегли перевести дух. До них не больше ста шагов. Опушка выбросила еще человек тридцать белых. А у Дмитриева тихо. Не понимаю, в чем дело. Туман мешал еще видеть на таком расстоянии.
    — Адамский, двух человек для связи в батальон! Какого лешего они там делают?
    Минут через пять посланные в батальон красноармейцы вернулись и сообщили:
    — Там белые.
    Я остолбенел — не верю.
    — Что-о? Вы там не были, струсили — застрелю! — наставил карабин в грудь одного.
    — Товарищ командир, не добежали ста шагов до юрты, встретили троих... Думали свои; смотрим — в погонах. Двоих убили, третий убежал обратно. В обозе белые, наших не видно.
    — Ладно, выясню, а об этом никому ни слова — паника будет.
    — Себе не враги, белым не помощники.
    В нутро ровно кто кусок льда всунул. Понял: батальон влип, а выручить нечем. Осталось одно: ребята боевые, старые партизаны — умереть с ними в бою, с треском, но не сдаться и не бежать — перебьют, остальных переловят...
    Подбежал фельдшер Костя Токарев.
    Товарищ командир, нас обходят слева!
    Проклятие!.. Человек двадцать пепеляевцев устремились к березняку, а оттуда хоть один выстрел — значит не занят он нашей полуротой.
    — Кеша, видишь березнячок?
    — Да.
— Не дай занять — иначе погибли! Дергай с эскадроном, удержи за собой.
    — Ладно, не подкачаю... Эскадрон, встать за мной винтом!
    Под огнем противника, потеряв одного убитым и двух ранеными, Адамский с эскадроном первым добежал до березняка и ударом в штыки опрокинул приблизившихся белых, заставив их отойти к амбарам и вести перестрелку.
    Я остался без резерва. Напористо лезут пепеляевцы, до них осталось шагов восемьдесят. В нашей цепи есть уже убитые, а раненые, сдерживая стоны, оставляя на снегу кровавый след, ползут в юрту, куда прополз с простреленным плечом и Тупицын.
    — Вот, грибы поганые, — ранили! Ну и грибы чертовы! Даже и теперь он не оставил их и ругался только грибами.
    В нескольких шагах за нашей целью валялись убитые быки и кони. Одна лошадь, волоча перебитую заднюю ногу, дрожала всем своим телом, храпела и сверкая белками своих полных страха глаз, ковыляла и путалась между опрокинутыми санями и трупами животных. Остальные наши лошади и быки, оборвав поводья, неслись бешеным галопом через озеро на запад. Некоторые из них, настигнутые шальной певучей пулей, падали и черным бугром влипали в ледяную грудь озера. Пытались встать, беспомощно дрыгали ногами, бились головой, зарывались в глубокий снег и, обессиленные или мертвые, утихали.
    Стрельба все учащалась. Белые уже рядом — всего лишь в сорока шагах от нас. Хорошо видны их потные, разгоряченные боем лица. Как назло у одного «кольта» поломка, а другой перестал работать — перекос патрона.
    Начальник пулемета Петров нервничает и никак не может устранить задержку и выправить ленту. Со злости он вцепился зубами в тело пулемета, а на глазах слезы ярости.
    — У-у, курва!
    Сломал себе зуб, губы в крови.
    — Шура, не волнуйся, будь хладнокровней! — говорю я ему. — Этим делу не поможешь. Не волнуйся, успеешь. На двадцать шагов подойдут — запустишь.
    Карачаров только что перезарядил свой автомат Шоша новым полным диском, вставил приклад в плечо, но открыть огонь не успел... Разрывная пуля разворотила ему голову, и он, обхватив обеими руками свой автомат, упал на него, забрызгав мозгом. Снег, как губка, жадно впитывал льющуюся из страшной раны горячую, дымящуюся кровь...
    Наше положение стало критическим. Фельдшер Токарев вырвал автомат из-под убитого и, стоя, в упор выпустил все патроны. Я бросился к цепи и скомандовал: «Встать! За мной, в атаку!..»
    Но в тот момент, когда хотел крикнуть «ура» и броситься вперед, меня ранило в грудь. Я сразу лишился голоса и точно прирос к земле — мои ноги мне больше не повиновались...
    Пепеляевцы подходили все ближе и ближе. Осталось каких-нибудь тридцать шагов. Наша цепь со штыками наперевес стояла на одном месте. Я вскинул карабин и выстрелил... Эскадроны, как по команде, открыли огонь.
    Как подрубленное дерево, взмахнув руками, грохнулся Иван Иваныч. Медленно, волоча за собой винтовку и свистя простреленной грудью, пополз в юрту. У самых дверей юрты потерял сознание.
    Пепеляевцы почему-то вдруг остановились и по команде быстро упали в снег.
    В цепи рядом со мной стоял Кайгородцев. Он глянул на меня,
    — Ты что бледный?
    — Ранен. Не говори остальным. Передавай мою команду: «Ложись! Частый огонь, бросай гранаты!»
    Кайгородцев толково и добросовестно стал передавать мои распоряжения.
    Сильнее и гуще с обеих сторон заговорили винтовки. Глухо хлопали разрывы наших ручных гранат. Они раскидывали снег и вместе с плевками черного дыма и грязно-желтого, цвета моркови, огня летели в разные стороны, издавая звук, похожий на звон разбитого оконного стекла, разбрасывая сотни мелких осколков.
    Ни одна брошенная белыми японская граната не разрывалась; одному нашему бойцу такая граната угодила прямо в лоб. Он отделался громадной шишкой, покрутил головой, от души матернул и со словами «японцы держат нейтралитет» гранату бросил белым обратно. Петров к этому времени устранил задержку у своего пулемета и в упор бил из «кольта».
    Дрогнули цепи белых. Не выдержали... Вначале медленно стали пятиться назад, а потом в беспорядке побежали к опушке. Все три эскадрона с криком «ура» бросились вперед. Некоторые бойцы отпускали даже шутки вслед отступающему врагу:
    — Стой, куда торопитесь? Успеете к теще на блины... Сорок на галифе...
    Первый эскадрон продолжал преследование. Пепеляевцы не оказывали сопротивления и поспешно уходили в тайгу.
    Второй и третий эскадроны переменили свое направление и ударили в левый фланг белым, обстреливавшим батальон. Те также, не приняв нашей атаки, стали отступать. Отряд и одна рота из батальона преследовали противника больше версты, после чего стали возвращаться к своим юртам. Я пришел раньше и, зайдя в юрту, потерял сознание. Когда я пришел в себя, то уже лежал па той самой скамье, на которой провел ночь перед боем.
    В сегодняшнем бою эскадроны потеряли одиннадцать человек убитыми и пятнадцать ранеными. Потери батальона были, тридцать человек убитыми и семнадцать ранеными.
    Противник оставил на месте боя сорок девять человек убитыми, из них больше двадцати офицеров, и двух раненых пленными. Всего же в этом бою белые потеряли сто десять человек (что впоследствии было установлено из захваченного донесения генерала Вишневского Пепеляеву. - И. С).
    Этот неожиданный исход боя заставил Вишневского отказаться от повторной атаки, и он временно отошел по амгинской дороге к селению Табалах (Олений луг). Преследовать его мы не могли из-за усталости бойцов и значительных потерь командного состава, ибо кроме меня, выбыли из строя: два командира эскадрона, два командира рот и несколько командиров взводов. Некому было поручить руководить операцией, чтобы окончательно разгромить Вишневского. Дмитриев же пришел только после боя. Понятно, что он не мог пользоваться необходимым в такой момент авторитетом. Отряд остался «на старом месте. Выставили караулы, потом начали стаскивать во двор всех убитых, как своих, так и пепеляевцев.
    Над тайгой еще плавал разорванными клочьями туман. Из-за горы глянуло солнце и своими лучами засверкало в снежных верхушках дальних гор. Потянуло свежим ветерком, холод забирался под шинели и потные полушубки часовых, заставляя красноармейцев сжиться и похлопывать руками. В юртах загорелись потухшие было камельки, и из труб снова повалил дым. По-прежнему была невозмутима величавая тайга, и, если бы не трупы людей и животных во дворе, кровь на снегу да стоны раненых, доносившиеся из юрты, можно было подумать, что ничего и не было.




Отправить комментарий