Google+ Followers

воскресенье, 16 марта 2014 г.

Василий Яковлев (Далан). Немецкие полицаи. Койданава. "Кальвіна". 2014.



                                                               Внутренняя тюрьма
    Внутренние тюрьмы – не общие тюрьмы для заключенных, а как бы дополнительные, - видимо имелись в каждом городе, при органах МГБ. Якутск не был исключением из правил. Рассказывали мне, что будто после смерти Сталина и суда над Берией эта тюрьма по требованию бывших репрессированных была сожжена, а пепелище уничтожено бульдозерами. Бог его знает. А может, просто «захворавшему» при Хрущеве хозяину внутренней тюрьмы, возглавлявшему всего лишь отдел Совмина, не по рангу было иметь подобное учреждение? Сейчас на этом месте стоит то ли склад, то ли гараж какой-то предприятия...
    Надо было сохранить внутреннюю тюрьму города Якутска. Превратить ее в музей. Чтобы все знали, где и кто сидел, мучился, умирал, как и кто пытал, допрашивал, убивал. Подобное нельзя не знать, иначе оно повториться...
    Не знаю, когда была построена внутренняя тюрьма. Этого низкого незаметного здания не видно было из-за высокого забора. Оно словно старалось как можно меньше бросаться в глаза, чтобы проходящие мимо не могли даже заподозрить, что за этими стенами твориться что-то неладное. Пряталось оно в самом центре города, как страшная болезнь, исподволь разъедающая организм и таящаящаяся до поры до времени. Несмотря на свою наружную неказистость внутренняя тюрьма была на редкость вместительной. Камер было около пятидесяти, но в них томилось множество людей. Окошки были забраны железными решетками и оснащены снаружи ставенками – «намордниками», дабы заключенные не могли видеть происходящего по ту сторону, во дворе, на улице. Длинный коридор был заслан мягкой дорожкой, съедающей шаги подкрадывающихся к дверям и заглядывающих в «глазок» надзирателей. Главная задача надзирающих заключалась в том, чтобы не давать спать обессиленными от бессонницы узникам. Непослушных проучивали карцером. Нары в камерах были сколочены намертво, чтобы их нельзя было сломать, и привинчены к стенам. Двери обиты железом. Через «кормушку» подавали суп из фасоли, пшенную кашу, черный хлеб. В тюрьме разрешали разговаривать только шепотом. В ней все подавляло человеческий дух.
                                                                Немецкие полицаи
    Тюрьма научила меня оценивать людей не по тому, что они рассказывают о себе, а по их поступкам и по собственным наблюдениям за их действиями и характерами. Там встречались и такие, которые умеют вить веревки из песка.
    «Афанасьев» удивил меня сообщением, что во внутренней тюрьме среди заключенных есть полицейские. «Откуда у нас взяться полицейским? Неужто только сейчас сажают тех, кто служил в царской полиции? Странное что-то рассказывают о них», — подумал я про себя. Потом узнал, что это никакие не царские полицейские, а немецкие полицаи.
    Сталинский режим превратил государство в страну слепых и глухих, в страну сплошного мрака. Все стало секретным, секрет на секрете: никому не известные номерные заводы, почтовые ящики, ложные карты, секретные генералы, сверхсекретные ученые, лживые статьи в газетах и журналах, фальшь по радио. Все это запутывало, дезориентировало людей до того, что они, действительно, перестали отличать правду от лжи. Жители якутских сел знать не знали, какие экспедиции работают на их родной земле, что ищут и что находят. О том, что делается в соседних районах, какие города и поселки появляются, где строятся прииски, и где находятся лагеря, им попросту не дано было знать.
    И в городе, в студенческой среде, наблюдалось то же самое: мы не ведали, что на самом деле происходит в Якутии, так как лишены были возможности видеть картину реальной жизни во всей полноте. Преподаватели предлагали нам информацию радио и газет пропагандистского толка, лекторы читали лекции такого же характера. Мы не имели представления о разветвленной системе лагерей «Дальстроя», охватывающей огромную территорию. Мы не знали о существовании Аллах-Юньского, Алданского и других лагерей. У нас, в Чурапче, было известно лишь о хандыгских заключенных. И то потому, что в первые годы войны по зимнику, проходящему рядом с Чурапчинским педучилищем, проезжали в направлении Хандыги крытые автомашины, набитые заключенными. Иногда мельком можно было разглядеть самих заключенных с большими черными номерами на «бушлатах». Жители меж собой перешептывались, что это «предатели». «власовцы»... Во все времена темные и нечистые дела свершались под покровом тайны. Такая секретность еще более укрепляла авторитет работников МГБ, а тайна пугала людей, нагнетая атмосферу всеобщего страха.
    Вскоре в камеру нашу ввели третьего. Это был белорус Мотылицкий — бывши немецкий полицай. Высокорослый, но крайне изможденный, с запавшими бегающим глазами, беспокойный, подвижный и нервный, он был старше меня, но моложе Луковцева: лет тридцати. При всей малограмотности своей говорил по-русски свободно без акцента. Ни разу не слышал я, чтобы Мотылицкий говорил на родном языке. Он не стал в открытую, как мы, рассказывать, за какую конкретно вину осужден: видимо, прошел немало тюрем, ссылок, следствий, научился, как вести себя в подобных ситуациях, — а так, в общем и вскользь. Из отрывочных рассказов Мотылицкого мы с Луковцевым поняли, что во внутренней тюрьме много их, из белорусских деревень, знакомых друг с другом, связанных одним делом. Сидели они в разных камерах. Им бывшим полицаям, после войны дали по шесть лет ссылки (тех, на ком лежала тяжелая вина, наверное, сразу же расстреляли) и отправили в Якутию, на разные прииски: Бриндакит, Ыныкчан, Эльдикан, Югоренок, Алдан и т. д. Но в начале пятидесятых их вновь привлекли — началось новое следствие. На сей раз им влепили по 25 лет и вернули на прииски. Освобождены они были после смерти Сталина.
    Мотылицкий, по-моему, был каким-то поверхностным, легковесным существом, поддающимся малейшему дуновению. Не зря же в тюрьме земляки прозвали его Мотыльком. Он на это нисколько не обижался. Если даже он и стал предателем, то вряд ли по глубокому убеждению или из-за враждебности. Ни с Луковцевым, ни со мной он не пытался сблизиться, просто существовал сам по себе рядом с нами. Потом его увели.
    Потом попал я в еще одну камеру с фашистским полицаем Хамицевичем. Этот спокойный, скромный сорокалетний белорус-крестьянин с неизменной улыбкой на лице был ниже меня ростом, приземистым и плотным. С трудом умел читать и писать. По-русски говорил с заметным акцентом. За какую вину привлечен и теперь находится под следствием не распространялся. Если спрашивали об этом, гасил улыбку и безнадежно махал рукой.
    Белорусы, привезенные из Аллах-Юня, до вторичного заключения жили на воле, как свободные наемные работники, только раз в месяц отмечались. Имели кое-какие заработки. А во внутренней тюрьме по окончании следствия подследственному разрешалось покупать еду на пятьдесят рублей в месяц. Так вот, Хамицевич тоже покупал еду и делился со мной. К тому времени мое первоначальное волнение и страх мало-помалу улеглись, проснулся молодой аппетит, уже не хватало тюремного пайка черного хлеба и вонючей фасолевой баланды.
    Видимо, следствие по делу Хамицевнча было уже закончено, вызывали его редко. Все лишения тюремной жизни он переносил со спокойствием и терпением, свойственному привыкшему к любой нужде крестьянину. Сам он не был охотником рассказывать, но якутские сказки в пересказе моем слушал с удовольствием, в смешных местах по-детски радостно улыбался. Хамицевича из первой колонии этапировали в Бриндакит, где он и умер в шахте. Рассказывали, будто он присел отдохнуть и больше не поднялся.
    С третьим из моих знакомых-полицаев Николаем Кривольцевичем, я сидел всего несколько дней. Несколько последних дней моих во внутренней тюрьме. Он, сын белорусского колхозника, на год-два постарше меня, имел пять-шесть классов образования. По-русски говорил чисто, был по-крестьянски основателен и хитер, но мелочен. Кривольцевич также прошел все круги ада, но все же показался мне более открытым, чем те двое земляков его.
    Кривольцевич пошел в полицаи, чтобы не быть угнанным на чужбину. Оккупационные власти хватали без разбора молодых и отправляли на работу в Германию. Такой ценой Николай остался на родине и с родными. Сперва полицаи выполняли функции местной милиции, следили за порядком, все было тихо, мирно. Но спокойная служба длилась недолго: борьба двух систем все больше и больше разоряла белорусские деревни — появились партизаны. Против последних немцы решили использовать полицаев. Его тоже стали посылать в карательные экспедиции. Кривольцевич обвинял партизан: мол, если бы не они, никакой беды не было бы. Во время следствия у него выпытывали, кто где служил, в каких карательных экспедициях принимал участие. Видимо, показания одних белорусов, содержащихся во внутренней тюрьме использовали против других. В военной кутерьме и сразу после войны, наверное, трудно было разобраться до конца, кто в чем был замешан и насколько виноват.
    «Как только началась война, комиссары бросились спасать свои шкуры, а нас, простых работяг, оставили на расправу фрицам», — повторял Кривальцевич. Это была общая обида белорусских крестьян, все они винили свое руководство.
    Николай так и не рассказал, как он лично участвовал в тех самых карательных экспедициях, а мне очень хотелось узнать подробности. Что и как заставляет человека предать Родину, какие темные силы берут вверх над ним? Любопытно и одновременно жутковато было задумываться над этим, слушая Кривольцевича. Ведь я тогда был красным, ультракрасным до мозга костей, неспособным искать какие-то смягчающие обстоятельства, учитывать жизненные сложности, многовариантность человеческих действий, допускать альтернативность принимаемых человеком решений. А Николай охотнее, чем о войне, говорил об оставленной то ли в Ыныкчане, то ли в Эльдикане жене. О том, что жена обязательно уйдет от него из-за этого ареста, при этом присвоив себе их общее имущество. И что он, заранее предвидя все это, уже подал в суд на раздел имущества.
    После двух лет общения с Николаем и Самуилом Кривольцевичами, братьями Прищицами, Хамицевичем и другими белорусскими крестьянами, претерпевшими немецкую оккупацию, я понял, что они всего лишь бедные, темные колхозники, оказавшиеся меж двух огней, которые опалили их жизни и судьбы. И мне стало жаль их. Разве виноваты эти безграмотные селяне в том, что война прокатилась по их земле? Нет, это их горе и мука. Я вспомнил, что случилось с нами, якутами, в годы местной гражданской, не идущей, конечно же, ни в какое сравнение с размахом отгремевшей только что, войны. Брат шел на брата, сын на отца, дочь на мать родную, и долго, ох, как долго не затухала вражда меж дальними и ближними, распространяясь в пространстве и времени.» А какой же удар обрушился на белорусский народ, в результате потерявшего треть самого себя?!
    Еще одной причиной того, что немцам легко удалось завербовать белорусских крестьян, кроме выраженной Кривольцевичем обиды на комиссаров, были колхозы. Хотя напрямую об этом не говорилось (в тюрьме полно стукачей и доносчиков и поэтому легко схлопотать второй срок), они не скрывали своей ненависти к сталинским колхозам. С горечью и презрением обзывали их «красными оглоблями и напрасным трудом». Украдкой и намеками давали понять, как лишились земли собственной, остались без скота, обнищали, оголодали. Казалось, против колхозов пошли бы они служить не только оккупантам, но и черту самому.
    И в тюрьме, обнажающей все язвы человеческие, они не потеряли человеческого достоинства, душевных качеств. Родившиеся и выросшие далеко-далеко от земли якутской, чем-то были они похожи на моих сородичей. Наверное, похожесть эта объяснима любовью к родной, хоть и такой недосягаемой теперь и потому особенно близкой, земле, к земле отцов и дедов. И тоской по утраченному укладу жизни, жизни до коллективизации. И бесхитростным, ясным, без тени зла, отношением к людям... Поэтому к ним относился я как к своим землякам.
    /Далан.  «Отчество исправили...» (повесть-воспоминание). Перевод О. Софронова. // Полярная звезда. № 4. Якутск. 1991. С. 78-79; 93-95./
                                                          Ограбление барака
                                                                Колония № 1
    ...Между тем открылась входная дверь, среди барака оказалось пять-шесть парней.
    - Всем встать! Приготовить деньги!..
    И начался шмон по всем нарам. Среди стариков не оказалось никого, кто бы мог оказать им отпор, что было денег – все отобрали...
    Оказалось, после нас они отправились в барак 58-статейников, но со суровыми, сильными людьми этот номер у них не прошел. Когда молодчики без всяких слов начали шариться по тумбам, белорусы возмутились – чего они тут шаряться...
    - Что они делают? Кто они такие? – со всех сторон барака раздались недовольные голоса, начали подниматься четвертники. Грабители-неудачники вынуждены были ретироваться.
                                            На картошке
    Весной 1953 года обитателей политических бараков вывели на посадку картофеля в подсобное хозяйство самой колонии. Это была легкая работа. Никто нас не торопил, конвоиры с собаками время от времени лениво бросали: «Не сидеть, работать!» Белорусы и хохлы, привыкшие уважительно относится к картошке (питались в основной картошкой да салом. Тогда я впервые узнал, что бульба значит картошка. До того знаком был лишь с одним Бульбой – Тарасом), вставали и делали вид, что работают. А те, кто помоложе да приучен был коллективизацией работать спустя рукава – не на себя ведь, даже не реагировали
    Семенная картошка была совершенно гнилая, целые горсти гнили бросали в лунки. Неприятно, но все же лучше, чем лежать в смрадном бараке. Тут чистый воздух, простор. До какой добросовестности приходилось ждать от заключенного? Каждый из нас думал подобна Ивану Денисовичу Солженицина: «Работа – она как палка, конца в ней два: для людей делаешь – качество дай, для дурака делаешь – дай показуху». Пока не видели караульные и кривобедрая женщина-агроном, закапывали целыми ведрами в землю. Я про себя со злорадством подумал: «Посмотрим, что тут вырастет осенью». И добавил: «Хоть бы ничего не выросло». Думаю, того же мнения были и все остальные.
    «Везет же окаянной советской власти!» - вместе с воскликнувшим в сердцах Яковом Лукичом осенью все вытаращили глаза: так буйно разрослась картошка на новом поле!
    Позабыв про весеннее свое злорадство, мы тут же бросились разжигать костры, варить полные ведра с картошкой. Заключенные дорвались до дармовой немереной еды...
   Но тут каждое движение прошедших через всякое людей было сноровисто, умело: быстренько сварили полные ведра картошки, очищать не стали, а помешали деревянной палкой – тонкая кожура молодой картошки слетела сама собой, тут же сели кушать.
    Я люблю, братцы такое! – довольные донельзя кричали во все горло. – Бульбу и казацкую вольницу!
    – Не хватает только сальца соленого!
    - Эх, если б сальца, больше ничего и не надо!..
    В бригаде численностью около пятидесяти человек якутов было всего семь. Русские, хохлы, белорусы – все имели по 25 лет срока, мы по 10. Они прошли через всю Европу сквозь огонь войны, обошли не один-два лагеря. А мы войны не видели, из Якутии никуда не выезжали, один только Лыскаев Василий дошел  самое дальнее до Булуна....
    Однажды Миша чуть не погиб, схватившись со старшим Прищычем. Сорокалетний, чуть ниже его ростом, но ловкий и сильный человек схватил его за кашне, обмотанное вокруг шеи, и чуть не задушил. Почти потерявшего сознание Мишу отбили другие. «Оленя арканом поймал», - смеялись потом над ним белорусы. Этот Прыщыч, судя по всему, был человек бывалый, попадавший в разные переделки: раскулаченный в советское время, охотно пошел служить немцам. Почти все белорусы сетовали на свою судьбу, только братья Прищычи помалкивали с видом людей, получивших по заслугам, - успели, видать, выместить злобу на советскую власть.
                                                                Черная полоса
                                                                Псы конвойные
    Наступила весна 1953 года. Почти уже год как мы в тюрьме... Поток заключенных, проходящих через первую колонию, не иссякал, не прерывался. Колонны почти сплошь состояли, если не считать убийц (им давали не больше 10-ти), из «указников» с 20-25 – летним сроком...
    Но никак не могу побороть в себе ненависти к громадным овчаркам, которых развелось в нашем городе так много, если б разрешили, уничтожил бы их без всякого сожаления. Они почему-то олицетворяют для меня не собак – друзей человека, а хищных, кровожадных зверей...
    Конвойные науськивали своих овчарок на заключенных, совершенствуя их умение разрывать человека на кусочки, а политруки воспитывали в них самих беспощадное отношение к заключенным как к заклятым врагам. Сами солдаты, работавшие в конвое, вспоминают, что особенно восприимчивы были к такому воспитанию представители малых народностей, прошедшие в годы пятилеток и коллективизации октябрьское, пионерское, комсомольское воспитание: башкиры, буряты, якуты... По рассказам очевидцев Бриндакитского расстрела, стоящий там солдат с азиатским лицом расстреливал колонну в упор, вместо того, чтобы стрелять поверх голов.
                                                                  «Усач» заболел
    День 3 марта 1953-го я помню в мельчайших подробностях, словно это было вчера. Мы как всегда в сопровождении большого конвоя и собак отправились на работу в аэропорт.
    Никто не мог тягаться по спорости и ловкости в работе, даже сказал бы, по красоте движений, с белорусами. По всему видно, что любая работа для них привычна. Особенно я любил смотреть, как работают братья Прищычи и Серафим Хамицевич – этим людям бы работать у себя на поле вольными людьми. Настоящие белорусские крестьяне. А вот молодежь, выросшая в годы войны, скитавшаяся по Европе да лагерям, явно отставала от них. Настоящий труд они узнали только на приисках якутских. Старшие, видимо, скучали по работе, иногда работали с таким азартом, позабыв, где находятся. Но стоило кому-то произнести: «Перекур! Работа - не медведь, в лес не убежит», - тут же садились, дымя папиросками, начинали молоть языками. Этот пустой разговор был густо пересыпан такими присказками, как «Работа дураков любит», «От работы кони дохнут»...
    /Василий Яковлев-Далан. На острове Гулага. // Полярная звезда. № 2. Якутск. 1997. С. 8, 11, 14, 16./

***********



    Василий Семёнович Яковлев родился 1 апреля 1928 года в Кытанахском наслеге Чурапчинского улуса Якутской АССР в крестьянской семье.
    В 1937–1948 гг. обучался в Кытанахской школе, затем в Чурапчинском педагогическом училище. В 1948–1952 гг. на историческом факультете Якутского государственного педагогического института. В апреле 1952 г. был арестован по так называемому «делу Башарина» (участие в антисоветской националистической организации) и заключен во внутреннюю тюрьму МГБ ЯАССР. Приговорен к лишению свободы на 10 лет с отбыванием наказания в ИТЛ и поражением в избирательных правах на 5 лет. Был задействован на общих работах в ИТК №1. (Вырубание вмерзших в лед бревен и погрузка их в грузовики на высоком берегу реки. Весной – работы на полях, затем работа каменщиком на строительстве). 26 мая 1954 г. освобожден «в связи с прекращением дела за отсутствием состава преступления». Реабилитирован.
    В 1955 г. завершил учёбу. Работал заведующим кабинетом внеклассной работы Якутского института усовершенствования учителей, учителем, завучем и директором в школах Намского и Чурапчинского районов ЯАССР. С 1977 г. работал в журнале «Чолбон» заведующим отделом прозы, с 1992 г.— главным редактором, с 1979 г. член Союза писателей СССР, кандидат педагогических наук, академик Академии духовности Республики Саха (Якутия), народный писатель Pеспублики Саха (Якутия), лауреат Государственной премии имени П. А. Ойунского.
    Писал под псевдонимом Далан (Бесшабашный).
    Умер 27 ноября 1996.
    Имя народного писателя В. С. Яковлева — Далана присвоено Кытанахской средней школе Чурапчинского улуса. Ювелирному алмазу, добытому на фабрике Айхальского ГОК, весом 49,48 карат присвоено имя «Писатель Яковлев — Далан» (Приказ генерального директора АК «АЛРОСА» от 06.05.1997).
    Литература:
    Пестерев В. И.  История Якутии в лицах. Якутск: 2001. С. 314-319.
    Далан аб беларусах. [пераклад урыўка са ўспамінаў якуцкага пісьменніка Васіля Якаўлева: Далан “Отчество исправили… (повесть-воспоминание)” – “Полярная звезда”.] Пер. А. Баркоўскі. //  Голас Радзімы. Мінск. 9 красавіка. С. 1; 5.
    Камиль Зух,
    Койданава.



суббота, 15 марта 2014 г.

Габрусь Абора. Истребление Зарецких. Койданава."Кальвіна". 2014.





    На берегу красавицы Индигирки раскинулся пионерский лагерь «Горняк». Красивые постройки под жилье, спортивные площадки, бассейн для купания, столовая, свое кино — словом, все создано для нормального отдыха детей.
    Около четырехсот мальчишек и девчонок приезжали летом сюда набираться сил, энергии для учебы в новом году. С ребятами работали лучшие воспитатели, педагоги.
    Казалось, нет ничего, что могло бы препятствовать нормальному отдыху детворы. Но...
    Многие дети, приехав домой, к великому удивлению мам и пап, не прибавили в весе (как это обычно бывает), а наоборот.
    — Плохо кормили ребят, — говорят некоторые работники лагеря. — Поэтому многие и не поправились, а похудели.
    Об этом много говорили в райкоме профсоюза, райисполкоме. О плохом питании также разговаривали в поселковом Совете. Но... все это осталось лишь разговором.
    Дети почти не ели пирожков, блинчиков и других мучных изделий. Их кормили кашами, макаронами. Ребятам однообразная, да и плохо приготовленная пища надоедала. Вот поэтому-то кушали плохо. Оставались ежедневно «богатые» помои. Куда же девали эти остатки пищи?
                                     ЗЕРНЫШКО  К  ЗЕРНЫШНУ - БУДЕТ  МЕШОК
    Редакция «Зари Севера» организовала рейд. Взвесив имеющиеся факты, сигналы, члены рейда решили, что «житье-бытье» детей в пионерском лагере в какой-то море связано с завхозом Зарецким, много лет работающим здесь. Решено было навестить «резиденцию» Станислава Антоновича.
    Всюду тишина, покой, из трубы дома, где живет Зарецкий, струится дымок. На середине двора стоит хозяин.
    Ширококрылая слава шесть лет парит над «имением» Зарецких. Предстоящая встреча не могла не волновать нас. Встревожила, очевидно она и Станислава Антоновича. Лицо его стало мрачнее глуши брянских лесов.
    — Живем со старухой. Она работает в хозяйстве пионерлагеря сторожем. Есть у нас сынок Станислав, невестка да двое внучат. В поселке Индигирск трудится дочь. Она на выданьи. Живем тихо, мирно. Зла людям не делаем. Трудимся на сооем маленьком хозяйстве. Свинок-кормилиц держим. Государству мяском помогаем.
    Все это Зарецкий-старший нам изобразил так что, вроде бы мы и зря к нему, честному человеку, несущему верную вахту завхоза пионерлагеря уж много лет подряд, пожаловали.
    С огромной неохотой стал Зарецкий «показывать» нам свое хозяйство.
    В хлевах мы увидели двух кабанов и свиноматку с семью поросятами, на огороде бродили еще шесть поросячих голов.
    — Разве ж это свиньи! Это поросята! — разыгрывает недоумение Зарецкий.
    — И куры не куры. Цыплята! Их не 50, — поправляет он, — а 20!
    Огород? Так разве ж это огород!..  Нет...
    Около тридцати соток земли под огородом у Зарецкого на территории только пионерлагеря. Он это не считает огородом. И мы с ним согласны: масштабы его гораздо больше. Согласились мы и с тем, что свинок надо кормить. И пошли мы по многочисленным кладовым (все помещения пионерлагеря предоставлены ему в полное распоряжение).
    В кладовых мы увидели комбикорма, овес. Одной только крупы-овсянки более трех мешков.
    —А мы ее (крупу), становясь по пять раз в очередь, всей семьей брали, — говорят Зарецкие.
    — Зернышко к зернышку — будет мешок, — изрекают они.
    Бурную коммерческую деятельность развернула вся семья Зарецких. Они, как стервятники, патрулируют у магазинов, столовых, складов поселков Усть-Неры и Индигирска. Трутни горазды на плутни. Нанимают людей за соответствующую мзду, а те им берут в магазинах корма, крупу. Зарецкие устраиваются работать в столовые. Там тянут помои. Сын Станислав — шофер — частенько использует государственную машину для своего хозяйства. За шофера собирается выходить замуж и дочь Галина.
    «В общий котел» тянут все чем только можно кормить свиней.
    — По 6-8 буханок хлеба в день каждый из них борет «на пропитание», — говорят продавцы.
                                              «ЧЕРТ  БЫ  ИХ  ЗАБРАЛ,  ЗАМУЧИЛИ!»
    — Ой! Ой! Мамочки! Да ведь это же типичный паразит! — ужаснулись работники райфинотдела, взглянув на хозяйство Зарецкого.
    — Его надо «к ногтю». Сейчас! Немедленно! — И тунеядца-про хвоста... оставили в полном покое. Постеснялись обидеть «заслуженного» завхоза.
    Кто-то пошевелил волшебной палочкой, и хозяйство Зарецкого стало не убывать а расти, развиваться, крепнуть.
    Когда мы обратились к хозяину, он глубоко, с каким-то надрывом вздохнул и, нехотя, с хрипотой:
    — Черт бы их побрал! Замучили, проклятые. Но ведь жалко — мои собственные. Вот растим.
    А финансовые работники не нашли времени, не приложили старания поглубже проникнуть в это «образцовое хозяйство». За парадной шумихой наложения налогов проглядели главное. Не вмешиваются в это дело и руководители райкома профсоюза. А в их контроле надобность была, и очень большая. Здесь все знают, что из 8 человек семьи Зарецкого пятеро работают и получают кругленькую сумму, которой им вполне достаточно. А свиноферму они создали ради спекуляции, наживы.
    Такие люди, как Зарецкие, ради наживы готовы на все. Они бесстыдно обворовывают государство, советских людей, О таких типах паразитах говорили на июньском Пленуме ЦК КПСС. Алчность свирепого хищника видна на каждом мускуле Зарецкого.
                                                       И  РОДСТВО  НИ  К  ЧЕМУ
    Имея в Усть Нере, по улице Индигирской, № 82 собственный дом в котором проживали племянницы Зарецкого (обе работницы столовой), дядя, не стесняясь, брал с них деньги за жилье. Но случилось так, что девушки как-то не смогли своевременно уплатить. Выгнал их Станислав Антонович.
    — Деньги, они брат, счет любят, — говорит он, — им родство ни к чему...
    Вместо племянниц сейчас у Зарецкого живут две семьи квартирантов. Их то он не жалеет.
    Через улицу, напротив дом 101. В нем живет старуха-мать. Зорко смотрит она за хозяйством в устьнерской вотчине. Здесь тоже куры, свиньи и огромный огород. Даже в нынешний неурожайный год с него снято более 15 мешков картошки. В общей сложности Зарецкие «оттяпали» у государства землицы под огород около  гектара (!).
    В пионерском лагере были коровы, за которыми ухаживала доярка совхоза «Дружба». Зарецкий сумел ее уговорить взять у него поросную свинью на откорм.
    Идея наживы прилипчива Согласилась доярка. Она носила с кухни пионерлагеря помои. Кормила поросную свинью. Впоследствии сытно ели и девять поросят. Выгодна предала дояркаСергеева четверых поросят, а остальных забрал Зарецкий (за труды праведные) вместе со свиньей. Когда деньги говорят, тогда совесть молчит. Поняла Антонина Романовна, что воры и очковтиратели — приятели. А 3арецкий? 9 поросят продал по 40 и 50 рублей за каждый поросячий пятачок. Четырех зарезал и 59 кг мяса продал ресторану, а свинью весом около двух центнеров превратил в мясо, сало, колбасы, которые сейчас лежат для «собэ» в разных помещениях пионерского лагеря. Оно (мясо) конечно, превратится в хрустящие червонцы. Зарецкий не сказочный Берендей, собирающий в лесу грибы. Это матерый паразит, кующий деньги.
                                                       БИТЬ  ТАКИХ  ПО  РУКАМ!
    17 свиней сейчас у Станислава Антоновича. Множество кур. Около двух центнеров мяса, сала, всевозможных колбас собственного изготовления, около гектара земли — все это на виду у общественности. Об этом знают многие.
    Стяжатель-спекулянт паразитирует на шее у народа. И до этого, как ни странно, никому нет дела. Не трогают его ни местные органы власти, не интересуются им и райком профсоюза, где он работает продолжительное время по 2—2,5 месяца в год, а остальное время только числится да регулярно получает зарплату. Так нужен только сторож,   ющ^и в период отдыха детей и бы обязанности завхоза.
    Такие, как Зарецкий, у нас еще есть. Их, правда, немного. Но они позорят наше общество, честь и достоинство советских людей. Пора создать такую общественную атмосферу, при которой хапугам, спекулянтам не возможно было вершить свои гадкие дела. Таких типов надо бить по рукам, и бить крепко.
    В. Молоканов,
    депутат Усть-Нерского поссовета
    Е. Кондратьева,
    член группы содействия партгосконтроля
    Ф. Ранник,
    народный дружинник
    Ю. Степанов,
    сотрудник редакции газеты «Заря Севера»
    /Заря Севера. Усть-Нера. Оймяконский район ЯАССР. 24 сентября 1963. С. 4./


    Тяжело писать о некоторых вещах. Тяжело, но необходимо. Есть целый ряд преступлении, которые забыть невозможно. Есть еще люди, которые живут с нами, едят наш хлеб, а постоянно делают  зло.
    ...24 сентября 1963 года в «Заре Севера» был опубликован материал рейдовой бригады о ферме Зарецких.
    25 декабря в Усть-Нерском Доме культуры слушалось дело по обвинению Зарецкого Станислава Антоновича и Евгении Зарецкой в том, что они систематически и в крупных размерах на протяжении длительного периода времени скупали в магазинах крупу, хлеб и кормили своих свиней и кур.
    На скамье подсудимых два подлеца. Их идеал — нажива.
    Двадцать два года тому назад война застала Зарецких на территории Белоруссии. В то время горько было советским людям. А они, патентованные сволочи, радовались лающим крикам «хайль». Зарецкий со своим напарником Николаем Павельковычем изъявил желание служить фашистской нечисти. Они стали старостами. С повязкой полицая сопровождали карательные отряды. Предавали партизан, жгли дома советских активистов. Однажды выдали фашистам двенадцать советских воинов, которых сразу же расстреляли.
    14 апреля 1945 года в городе Глубоком судили предателей Родины, в числе которых был и Зарецкий. Советский суд поступил гуманно. Его не расстреляли, а приговорили лишь к десяти годам лишения свободы. После освобождения из мест заключения он мог честно грудиться. Но... |
    Негодяй остался негодяем. Устроившись завхозом пионерлагеря Оймяконского райкома профсоюза, бывший полицай стал вести паразитический образ жизни. Развел огромное хозяйство специально для того, чтобы делать деньги. Выращивал много кур и десятки свиней. Всю эту живность кормил хлебом, который ему продавали во всех магазинах поселков Индигирск и Усть-Нера. Мешками таскали Зарецкие хлеб и крупу в свою вотчину, где в их распоряжении было два дома, а зимой все постройки пионерлагеря. Рекой текли к Зарецким деньги. На них вырученные от спекуляции мясом купили два дома в Усть-Нере, дом в Белоруссии, да и в  сберкассу положили более 8 тысяч  рублей. И это при окладе 88 рублей 50 копеек?
    По статье 154-1 УК РСФСР Зорецкий лишен свободы на 3 года с содержанием в лагерях строгого режима.
    Евгения Зарецкая. которая помогала тунеядцу закупать хлеб и кормить скот, осуждена на год условно. Суд учел, что она мать двоих детей.
    Суд конфисковал у Зарецких свинью, восемь поросят, подсвинка, шесть свиных туш, шестьдесят один килограмм мяса, сто двадцать девять килограммов свиного сала.
    Присутствовавшие на суде с одобрением встретили приговор народного суда.
    /Заря Севера. Усть-Нера. Оймяконский район ЯАССР. 31 декабря 1963. С. 4./


     Скатывание вниз, по лестнице подлости, началось давно, еще в голы Великой Отечественной войны. Фашисты только вошли в белорусское село, трусливо озираясь по сторонам, как навстречу им выбежал Станислав Зарецкий и, лебезя на подогнутых ногах, предложил свои услуги.
    — Я, господа, все могу, — суетился он вокруг домашнего стола, за которым уже сидели подвыпившие солдаты. — Господа, я все могу...
    И, действительно, он все мог — и предавать, и продавать, и быть ласковой кошкой по отношению к хозяевам, и диким зверем — к односельчанам. Каким-то путем он пронюхал, что у одного из колхозников скрываются советские воины, бежавшие из плена. В тот же день они были схвачены отрядом гестаповцев.
    Сердце подлеца от страха готово было выскочить из груди, когда он окончательно убедился, что полки Советской Армии неумолимо отбрасывают фашистов назад и с каждым днем приближаются к селу. Зарецкий оказывал гестаповцам новые «услуги», но — странное дело! — убегая, они не захватили его с собой...
    Суд очень гуманно подошел к делу Зарецкого: предателя осудили только на десять лет лишения свободы с надеждой — может, осмотрится, одумается, станет человеком.
    Шли годы. Менялась жизнь, менялись люди. И только капли в океане воды, которых не могли понять другие и которые со своим продажным мирком не могли понять других и все искали, где лучше, остались без изменения.
    Отбыв срок наказания, Зарецкий совался то в одно, то в другое предприятие и все не находил теплого местечка — везде много требовали и мало, с его точки зрения, давали. Наконец, оно — это теплое, долгожданное местечко было найдено: завхоз пионерского лагеря «Горняк». Два месяца работы в год, оклад 88 рублей 50 копеек!
    Что привлекло туда этого проходимца? Постараемся объяснить.
    Почти круглый год все помещения пионерского лагеря находились в его распоряжении. Здесь он жил со своей семьей, это позволило два собственных дома в самой Усть-Нере сдавать квартирантам. Под рукой был огромный огород, садил картошку, выгодно продавал. И главное — 27 «личных» свиней, 50 кур. А еще главнее — ни администрация комбината подсобных предприятий Индигирского горнопромышленного управления, ни директор лагеря не интересовались, чем же кормит их Зарецкий.
    Это заслуживало особого внимания. Завхоз крал часть еды у детей. С самого раннего утра отправлял всех членов семьи рыскать по магазинам Усть-Неры — скупать хлеб. Если учесть, что членов семьи восемь человек, получится солидная цифра хлебных буханок, вполне достаточная для откорма кабанов, маток и поросят. Некоторые расходы, идущие на покупку хлеба и овсянки, вполне окупались после убоя свиней. Мясо, сало и колбасу продавал по вполне солидным ценам, деньги ложил на книжку (к концу прошлого года их скопилось восемь тысяч рублей). Вот тебе и завхоз, вернее, владелец свинофермы!
    И так продолжалось до тех пор, пока общественность Усть-Неры не заинтересовалась хозяйством Зарецкого. Редакция межрайонной газеты «Заря Севера» провела специальный рейд по обширным владениям завхоза и потребовала, чтобы вор и спекулянт предстал перед народным судом.
    Зарецкий испугался, как и в былые времена. В страшной спешке он забил часть свиней, часть «подарил» невестке Евгении, которая, работая в столовой, принимала чисто деловое участие в выращивании поголовья: даю корма — давай мясо, деньги. А что было делать с домами, кулями овсянки?.. Несколько облегчила пасмурное настроение руководители комбината подсобных предприятий: они уверили, что выступят на суде в его защиту, попросят на поруки, перевоспитают.
    Ободренным пришел Зарецкий на суд, который состоялся в конце минувшего года. Суд был открытым, многие интересовались решением судьбы проходимца.
    Врал Зарецкий, как говорит, безбожно.
    — Овсянку покупал, — объяснял он наличие в кладовке трех кулей крупы. — Сам ел, потому что я старенький и люблю кашу. Хоть семья и маленькая, но хлеба и крупы мы брали помногу: ели хорошо да и про запас... Свиней кормил конским навозом и картофельной ботвой.
    Свидетели не вынесли этого вранья, один из них — В. Ранник — народный дружинник, член рейдовой бригады — сказал:
    — От конского навоза свиньи ноги протянут, а почему они у тебя жирные, хлебные?
    Зарецкий отвернулся, не смог объяснить.
    Но стопам своего тестя пошла и Евгения Зарецкая. На суде она держалась так же вызывающе, а во лжи чуть не перещеголяла своего хозяина.
    — Мешок овсянки, — говорили она, — купила для своих детей, а свиньям се давала только для запаха.
    Смешно! Суду не пришлось бы конфисковывать свинью, подсвинка, восемь поросят, шесть свиных туш, 61 килограмм мяса, 129 килограммов сала, если бы Зарецкие на содержание фермы тратили только «навоз и запах». Правильно сказал свидетель Д. Спесивцев:
    — Выращивали вы свиней и делали это по-свински.
    Одобрительно встретили собравшиеся приговор народного суда: ему — три года лишения свободы с содержанием строгого режима, его невестке — год исправительных работ.
    Имение Зарецкого перестало существовать.
    Из всего хода событий, перенесенных на фотографии, районная прокуратура сумела оформить красочный монтаж «Скармливание хлебопродуктов скоту и птице — преступление» и вывесила его на всеобщее обозрение в Доме культуры. Этот фотомонтаж — поучительный урок для тех, кто не ценит труда наших полеводов, кто не ценит хлеба насущного.
    Правильно сделали судья и заседатели, что вынесли частное определение в адрес комбината подсобных предприятий Индигирского горнопромышленного управления, представитель которого один-одинешенек выступил на суде в защиту Зарецкого. Полно товарищи! Кого вы защищаете! За какие заслуги в прошлом?
    Если вы еще не нашли правильных ответов на эти вопросы, то — мы уверены — общественность района поможет вам это сделать.
    Е. Васильев.
    /Социалистическая Якутия. Якутск. 25 января 1964. С. 4./

                                                              Архивная справка
    Зарецкий Станислав Антонович, 1907 г. р. 14 апреля 1945 г. осужден по ст. 63-1 на 10 лет ИТЛ и 3 года поражения в правах. 29 июля 1945 г. доставлен в Индлаг. 13 сентябри 1948 списан Индлагом.
    Габрусь Абора,
    Койданава.





суббота, 8 марта 2014 г.

Людмила Жишкевич, Наталья Ильинич. Аркадий Заблоцкий и Алданский район ЯАССР. Койданава. "Кальвіна". 2014.






                                        Прииск Верхне-Сталинск. Начало 1930-х гг.



                                               Семя Заблоцких. Прииск Верхне-Сталинск.
                                                          Аркадий второй слева, 1934 г.


    С 1950 г. живет в Блужы Аркадий Константинович Заблоцкий. 32 года он преподавал в Блужской школе английский язык, 10 лет был директорам. Жизнь его - свидетельство терпеливости белорусского духа, который, побыв в аду сталинской ссылки, в нечеловеческих условиях не только выжил физически (что уже немало!), но сумел выучиться, создать хорошую семью и жить без злости на тот мир, который так жестоко обошелся с ним и его родными.
    Родился Аркадий Заблоцкий в 1922 г. в д. Савалуцк (теперь Любанский р-н) в семьи земледельцев. Родители жили на хуторе, имели 3 волоки земли. Это была семья крестьян-середняков. В 1930 г. большую семью Заблоцких (5 сыновей, 2 дочери) раскулачили и сослали в Якутию, в Алданский р-н. За первый страшный год ссылки умерли отец и маленькая сестричка. На фотографии 1934 г. семья уже без них.
    Кажется, все горе мира светится в глазах матери - Михалины Матвеевны. В 1940 г. Аркадий окончил 10 классов, получил разрешение и поехал учиться в Томск, где окончил на отлично 1-летние учительские курсы, факультет английского языка. После окончания его направили в Александровскую СШ Юргинского р-на. Это был 1941 г., началась война. В 19 лет юноша просился на фронт, но не взяли – «неблагонадёжный, сын кулака, врага народа». В октябре 1942 г. в армию стали брать всех (Сталинград!). Аркадий попал на Курскую дугу. Был ранен. Госпиталь в г. Старый Оскол, затем операция в г. Гурьеве, удалили осколок - рана зажила. По окончании войны вышел указ, чтобы всех учителей срочно направили в школы.
    В октябре 1945 г. Аркадий демобилизовался и вернулся в Алдан, к матери. Она жила там со старшей дочерью Ефросиньей. Всех сыновей «врагов народа» Заблоцких Советская власть забрала на войну, пригодились в тяжелое время. Трое Заблоцких - Александр, 1912 г. р., Иван, 1914 г. р., Николай, 1925 г. р., - с фронта не вернулись, «искупили вину кровью». Только какую вину? Mихалина Матвеевна с горечью, бывала, говорила, что вот как выгоняли из дома детишек, морили голодом, холодом в той Сибири, то ребята ее советской власти были не нужны, а когда война ударила, так пригодились и «кулаки».
    Аркадия направили на работу в СШ № 23 г. Алдана. Тут он встретил Аню Краснопольскую, также из семьи раскулаченных. Семья Краснопольских была выслана из Ельского района Беларуси. «Как это вы нашли в Якутии белоруску?» - удивляемся мы. «Более половины жителей Якутии тогда были белорусы», - отвечает Аркадий Константинович. Нет слов. Вот где рассеяны наши силы. А высылали в ту Сибирь лучших во все времена - и при царях, и при Сталине - самых умных, трудолюбивых, образованных, ведь такие наиболее опасны для властей. Может, потому мы сегодня такие смирные, неспособные даже на улучшение своей жизни?
    Скоро Аркадий с Анною поженились. Это была любовь и счастье на всю жизнь. Мы видим в комнате Аркадия Константиновича на самом видным места портрет очень красивой молодой женщины.
    В 1950 г. доктора сказали жене поменять климат из-за сердечной недостаточности. Они вернулись в Беларусь. В этом же году Заблоцкого Пуховичское РАНО направляет в Блужу учителем английского языка. Аркадий Константинович вспоминает, что тогда школа работала в нескольких приспособленных строениях (одно из них - где теперь лесничество). В 50-я гг. тут еще стоял дом пана Булгака, жили там какие-то люди. Никто не ремонтировало поместье, потому оно тихонько разрушался, а потом был снесено. Сегодня от усадьбы Булгаков остались только погреба и липовые аллеи.
    Электричества в 50-я гг. еще не было, учились при керосиновых лампах. Учитель Тышкевич установил в школе самодельный двигатель i подключил к школе электричество. Это было чудо. В 1956 г. Блужская школа стала 10-леткой, в 1970 г. была построена кирпичная типовая школа. Жена Аркадия Константиновича работала библиотекарем, потом заведующей СДК. Вырастили трех хороших детей, много внуков. Такой семьею, такой работой можно гордиться. Несмотря на все преграды, жизнь удалась.
    Мы спрашиваем, пришлось ли когда, уже живя в Беларуси, почувствовать на себе напоминание о ссылке? Конечно, и не раз. Например, когда брали на работу в Пуховичский район, то чиновник РАНО в бумажке нашел запись и энергично втолковывал, что берет на работу сына раскулаченного, то есть, врага народа, и потому тот должен знать свое место. Никому, кроме родных, Аркадий Константинович, по-видимому, не рассказывал про этот факт биографии, ведь ученики его 60-70-х гг. ничего про хождения по мукам своего учителя не знали. Очень удивлялись, услышав это от нас. Нет уже рядом с Аркадием Константиновичем дорогой жены, трагически погиб в катастрофе сын - не слишком ли много испытаний для одного человека? Светятся умом и добротой глаза человека. Светятся окна в ухоженном кирпичном домике, что недалеко от школы. Дай Вам Боже, учитель, мощи, силы, здоровья и впредь. Вы нужны нам, вашим детям и ученикам.
    Людміла Жышкевіч, Наталля Ільініч
    Матэрыял цалкам узяты са школьнай газеты “Талька” № 2, што выйшла ў 2002 г., да 90-годдзя Талькаўскай школы. Падрыхтавана газета была вучнямі і настаўнікамі, а выдадзена пры падтрымцы “Павятовай газеты” і цэнтра “Супольнасць”.

                                                              АРХИВНАЯ  СПРАВКА
    Заблоцкий Константин Антонович - род. в 1884 г. в д. Нежин, жил на х. Савалуцк Заболоцкой волости Слуцкого уезда Минской губернии. 5 апреле 1930 г. был арестован и 15 апреля 1930 г. выслан как кулак из Бобруйского округа БССР [арх. дело № 28050-с в КГБ РБ - по ст.ст. 64 и 72 выслан в Сибир в порядка выселения одиночек АСЭ.]. 31 мая 1930 г. доставлен в Алданский район ЯАССР, где в 1932 г. умер. 16 января 1989 г. реабилитирован.
    Заблоцкая (в девичестве Плышевская) Михалина Матвеевна – род. в 1885 г. В 1930 г. выслана как кулачка Тройкой ОГПУ из БССР. В 1931 г. проживала на пр. имени ЯЦИК Алданского района ЯАССР. В 1947 г. освобождена от с/п. Умерла в 1953 г. 4 января 1993 г. реабилитированная.
    Заблоцкая (в замужества Шишковская) Ефросинья Константиновна – род. в 1910 г. В 1947 г. освобождена от с/п. Умерла в 1987 г. 4 января 1993 г. реабилитирована.
    Заблоцкий Александр Константинович - род. в 1912 г. на х. Савалуцк. Призван Алданским РВК в РККА. Погиб в 1944 г. 4 января 1993 г. реабилитирован.
   Заблоцкий Иван Константинович - род. в 1914 г. на х. Савалуцк. В 1942 г. призван Алданским РВК в РККА. Погиб в 1942 г. 4 января 1993 г. реабилитирован.
   Заблоцкий Михаил Константинович - нар. в 1920 (1921) г. на х. Савалуцк. В 1931 г. проживал
на пр. имени ЯЦИК Алданского района ЯАССР. В 1939 г. окончил Якутское педагогическое училище. Призван Алданским РВК в РККА. Участвовал в войне с Японией. В 1946 г. демобилизован. Бракосочетался с Леонтьевой Верой Михайловной, 1919 г. р. 31 марта 1947 г. род. дочь Людмила Михайловна Заблоцкая. Работал директором школ в п. Лебединый и Верхний Куранах. В 1978 г. выехал в г. Канск. Награжденный орденом Отечественной войны II степени, медалью «За победу над Японией», орденом Трудового Красного Знамени, знаком «Отличник народного образования», юбилейными медалями /Администрация Алданского Улуса. Память. Часть II. Якутск. 1994./ 4 января 1993 г. реабилитирован.
    Заблоцкий Аркадий Константинович - род. 26 октября 1922 г. на х. Савалуцк. В 1931 г. проживал на пр. им. ЯЦИК Алданского района ЯАССР. 9 июня 1940 г. освобожден от с/п. Призван Алданским РВК в РККА. Инвалид II гр. ВОВ. Бракосочетался с Краснопольской Анной Евгеньевной, 1929 г. р. 17 августа 1947 г. род. доч Заблоцкая Елена Аркадьевна. В 1947 г. учитель школы № 23 г. Алдана. 4 января 1993 г. реабилитирован.
    Заблоцкий Николай Константинович - род. в 1922 г. на х. Савалуцк. Призван Алданским РВК в РККА. Умер в 1962 г. в д. Сорочи Любанского р-на Минской обл. 4 января 1993 г. реабилитирован.
    Заблоцкая Таисия Константиновна - род в 1929 г. В 1930 г. выслана как кулачка Тройкой ОГПУ из БССР. В 1931 г. умерла в т/п Алданского района ЯАССР. 4 января 1993 г. реабилитирована.

    Краснопольский Генрих Антонович - род. в 1886 г. в д. Хобнае (х. Ст. Мост) Мозырского уезда Минской губернии. В 1930 г. выслан Тройкой ОГПУ как кулак, АСЭ, бандит-петлюровец из Калинковичского района Мозырского округа БССР. В 1931 г. проживал на пр. имя ЯЦВК. В 1947 г. освобожденный от с/п.
    Краснопольский Павел Антонович - род. в 1913 г. Проживал на пр. Тырканда, старатель. 6 ноября 1936 г. сгорел от вина.
    Краснопольский Николай Генрихович - род. в 1921 г. в Ельском районе БССР. Позван Алданским РВК в РККА. В августе 1944 г. погиб.
    Краснопольская Нина Генриховна - род. в 1922 г. Бракосочеталась с Бондаренко Петром Михайловичем, 1922 г. р. 15 февраля 1942 г. род. дочь Лидия Петровна Бондаренко. В 1942 г. Петр Бондаренко был призван Алданскім РВК в РККА. В 1942 г. работала няней в д/с № 11. Освобождена от с/п.
    Краснопольская Анна Евгеньевна (Генриховна?) - род. в 1929 г.
    Зенон БАГНА,
    Койданава