Google+ Followers

воскресенье, 5 января 2014 г.

Михась и Зинаида Тычины. Родная Алданщина. Койданава. "Кальвіна". 2013.




                                                           «Родная» Алданщина»
    5 сентября 1986 года газета «Алданский рабочий» сообщила, что «в наш район «десантировался» отряд писателей. Мастера слова встретятся с трудящимися, посетят музеи, в РДК состоится большой литературный вечер... В состав бригады... входит известный писатель из Белоруссии, лауреат Государственной премии СССР Алесь Адамович».
    Тут же солидный кусок газетной площади был отдан под его публикацию «Я из огненной деревни». Но в этом давнишнем номере газеты ничего не говорилось о том, что в алданской земле... покоится прах деда Адамовича.
    Алесь Адамович родился 3 сентября 1927 года в деревне Канюхи, в семье медиков. А тремя годами позже его деда по матери Митрофана Фомича Тычину вместе с семьей по решению «тройки» ОГПУ выслали как кулака в Алданский район «добывать золото для советской родины».
    29 июня 1942 года в «трудпоселке» Верхне-Сталинск на Алдане дед «от старости» умирает. А его сына Александра Митрофановича Тычину призывают в армию: теперь «кулаки» нужны были на фронте.
    Михась Тычина тоже начал печататься с 1963 года. В 1990 году стал лауреатом премии «Литературной газеты». Как уроженец Якутии писал рецензии на произведения белорусского писателя Ивана Ласкова, который жил здесь.
    О том, как их семья попала в Алдан, недавно рассказала в своих воспоминаниях дочь Митрофана Фомича Зинаида Жарикова-Тычина.
   /Алесь Барковский.  “Родная” Алданщина. // Якутия. Якутск. 23 сентября 2000. С. 7./





    Зинаида Жарикова-Тычино.
                                                 ГДЕ  ЗОЛОТО  РОЮТ  В  ГОРАХ
                                                                                         Мой родны кут, як ты мне мілы,
                                                                                          Забыць цябе не маю сілы...
                                                                                                                            Якуб Колас
                                                                           І
    По мужу моя фамилия Жарикова, но я очень люблю свою девичью — Тычино. Родилась я в 1917 году, в июне, мама говорила — «на десятуху», в деревне Заболоть Любанского района. Семья наша была большая: отец Митрофан Фомич, мать Ефросинья Иосифовна, дети — Анна, Антон, Александр, Ольга, Софья, Зинаида, то есть я, Любовь. Семья была дружная, трудолюбивая. Отец был высокий, красивый, волосы имел русые, густые, вьющиеся, глаза очень голубые, нос немножко с горбинкой. Мама была среднего роста, волосы черные, толстая длинная коса. Летом загорелая от солнца, от работы в поле, в огороде. С нами, детьми, была ласковая, добрая, любящая. Мы отвечали ей тем же.
    Наш отец был, что называется, хозяин. Выписывал журналы по садоводству и огородничеству, хозяйство вел грамотно, умело. Но и трудились все очень много.
    У нас был большой сад: яблони, груши, вишни, сливы. За садом гумно — просторное, высокое. В гумне был ток, где отец, Антон, Александр молотили снопы цепами. Это тяжелый труд. Но в середине 30-х годов отец купил молотилку, работавшую от впряженных лошадей. Помню, что их гоняли по кругу. Уже стало легче.
    У нас было четыре лошади и жеребец — ухоженные, сытые. Двор большой, с хорошим забором. Жеребца выпускали на прогулку отдельно. Гнедой, гладкий, он носился по двору и громко ржал.
    В будние дни и отец, и мама очень много работали, ходили в простой одежде. В праздничные — преображались. Мама надевала батистовое белое платье в голубую клеточку, кофту в талию. Рукава кофты — длинные, с буфами, воротник стоячий, обшитый кружевами, юбка длинная, пышная, на ногах красивые туфли. Отец в строгом костюме, в белоснежной сорочке. В верхнем кармане часы на цепочке, ботинки начищены до блеска. Такой представительный был наш тата. Мы, дети, тоже были нарядные в эти дни, в новых платьях, туфельках или ботиночках...
    Старшую сестру Аню я помню уже взрослой. Она старше меня на 13 лет. Помню, как отец осенью Аню и Антона увозил в Слуцк, в гимназию. Аня была очень красивая. У нее были темно-русые густые длинные вьющиеся волосы, как у отца.
    Было это, кажется, в 1921 году, во время войны с поляками. Помню, как польский офицер-командир увидел Аню и говорит маме: «Она будет моя. Я ее увезу в Польшу, в Варшаву». А Ане сказал: «Ты — красавица. От меня не уйдешь. Я в жизни не видел такой красавицы». Ане было тогда 17 лет. Родители спрятали ее в деревне у хороших, надежных людей. А поляк этот, когда пришел за ней, просто взбесился: плеткой размахивает, кричит «пся крев». Но родители твердили одно: «Пан, она сбежала. Мы не знаем, куда». Он перевернул весь дом, бегал по деревне, как сумасшедший. Но, к счастью, пришел приказ оставить деревню, и они выехали.
    Антон тоже был красивый, стройный. Волосы у него черные, как у мамы, глаза карие. Только нос, как у отца, с горбинкой. Он окончил гимназию и пединститут, и на работу его направили в деревню Бибацки. Домой Антон приезжал на каникулы — зимой и летом. Зимой помогал отцу молотить, а летом, помню, косил, даже жал серпом рожь. Нам, младшим, он уделял много внимания, читал, рассказывал, играл с нами в прятки. Завяжет глаза, сидит на крыльце, а мы прячемся. Первой он всегда находил Любу. Она маленькая и хорошо прятаться не умела. «Я знаю, почему он меня находит, — сказала она однажды. — Потому что у него глаза закрыты, а рот открыт».
    Александр тоже был высокий, стройный. Волосы у него были темно-русые, как у отца, а глаза голубые. Он закончил бухгалтерские курсы, кажется, в Слуцке. Отец, видимо, собирался оставить его на хозяйстве.
    Будили всех нас рано, и каждый знал, какую работу должен выполнять. У Александра была девушка, дочь дьяка. Тоже красивая, с длинной косой. Звали ее Таней, они должны были пожениться, но все произошло иначе.
    У Оли волосы были черные, как у мамы, а лицо белое, румяное. Она закончила школу-семилетку, а дальше учиться не захотела.
    Соня был копия мамы, только волосы, как у отца. Тоже была красивая.
    Я — за Соней, на три года младше. У меня тоже были черные волосы, густые, кучерявые, румянец — во всю щеку.
    Отец наш часто ездил в Киев. Там жил его двоюродный брат поэт Павел Тычино. Кажется, у отца кто-то из прапрадедов был украинец.
    Нас в деревне называли «шляхтами». Порой дразнили: «шляхціц-тахціц». А мы в ответ: «Мужык — саламяны язык».
    Помню, как моя одноклассница позвала меня к себе домой. Мама ее, когда я вошла, говорит: «О, к нам шляхтяночка пришла!» А потом: «Зіначка, а ці пойдзеш ты за майго Андрэйку замуж, як падрасьце? — И сама же отвечает: — Не, не пойдзеш. Бо ты шляхцяначка, а Андрэй — мужыцкі сын!» Гладит меня по голове и смеется. Я стою, молчу, краснею. А она снова: «Ну, што скажаш, шляхцяначка?» А дочь ее, моя одноклассница, говорит: «Мама, не приставай к Зине, а то она к нам больше не придет!» Тогда она стала оправдываться: «Я жартую. Яна харошая дзевачка. Ты не крыўдуй на мяне, Зіначка! Прыходзь да нас, калі ласка. Мамачка твая — сьвятая жанчына. Мы яе вельмі любім». За доброту маму в деревне часто называли святой женщиной. Я спрашивала у мамы, почему нас называют «шляхтами». Мы ведь белорусы, а не поляки. Мама отвечала, что — грамотные, поэтому. И хозяйство ведется грамотно. У нас, сказала мама, и деды, и прадеды были грамотные...
    У моего дедушки был большой шкаф с книгами. Он надевал очки и читал или показывал нам книги с красивыми картинками. Бабушки я не помню. Она умерла, когда я была маленькой. Только помню, что у дедушки висел ее портрет. «Посмотрите на свою бабушку! — говорил нам дедушка. Она на портрете была очень красивая, похожа на нашу маму. — Ефросиньюшка копия своей мамы!» — добавлял он, целовал нашу маму и утирал слезы.
    Отец с братом зимой ездили в лес за дровами. Брали с собой сало, яйца, хлеб, сыр. Все не съедали, а когда привозили домой, говорили: «Это вам зайчики прислали гостинцы».
    Мы верили и с аппетитом все это съедали. Как-то они привезли белочку. Она долго у нас жила. Мы ее кормили орехами, и она пряталась спать в шубу, в рукав. Весной она убежала и на ель залезла. У нас во дворе была высокая ель, там ее не достанешь. Мы орехи сыпали под ель и уходили, она спускалась и поедала.
    А однажды отец привез маленького медвежонка. Он стал расти и уже старался укусить. И собака на цепи очень лаяла и рвалась. Мама была недовольна, и отец отвез медвежонка обратно в лес.
    К нам, в деревню, часто наведывались цыгане. Одни в дом бегут, а другие во дворе шарят и всегда что-нибудь украдут. Однажды даже курочку украли. Собака злая на цепи, они и ее не побоялись. Однажды все взрослые уехали в поле, а нас троих дома оставили, Соню, меня и Любу. Люба была еще совсем маленькая. Мы закрыли дверь на засов в сенях и играли в доме. Видим: открылась калитка и — толпа цыган. Начали стучать в дверь, а потом в окна. Залезли на завалинки и взрослые, и дети. Мы испугались и спрятались под кровать. Они нас, конечно, заметили. Колотят в окно, а нам так страшно, дрожим под кроватью. Люба плачет. Тогда они начали плевать на окна. Заплевали все стекла и ушли...
    Мне было пять лет, когда в нашем доме начал появляться молодой симпатичный парень. Он был очень ласков с нами и привозил гостинцы. Приходил он к Ане. Этот парень был из деревни Рачень, что неподалеку от нашей деревни. Он учился в Минске в мединституте. У него в деревне были мать, отчим, брат и две сестры. В 1923 году они с Аней поженились. Я помню, как они приехали из церкви и Аня была очень красиво одета: в белом длинном платье, белых туфлях, на голове украшенный венок и длинная красивая фата. И когда они ехали из церкви на красивой повозке, дуги у лошадей тоже были украшены, к дугам прикреплены колокольчики, и они звенели. Вся деревня вышла на них смотреть. Была свадьба. Парня звали Миша Адамович.
    А в 1924 году у нас появился еще один член семьи: Аня родила мальчика Женю. Для нас это была большая радость. Бывало, лежит он в кроватке, а мы с Соней положим куклу к нему и говорим Любе — иди, возьми куклу. А она отвечает: «Я боюсь, там лежит Адамович». Мы, конечно, очень смеялись. Дело в том, что Миша привез из Минска вакцину от оспы, стал уговаривать нас сделать прививки. Соня и я согласились, покорно сидели. А Люба была маленькая, ей года четыре было. Мама взяла ее на руки. Но как только Миша собрался сделать ей царапинку на руке, она вдруг плюнула ему в лицо, вырвалась и убежала. Так все было неожиданно, что не успели охнуть. Хотя, конечно, прививки избежать ей не удалось... После этого она не только Миши, но и младенца Жени стала бояться.
    Миша закончил институт, и они с Аней в 1926 году уехали по распределению на работу в деревню Конюхи за Слуцком. Там у них родился еще мальчик Саша (будущий писатель Алесь Адамович). А несколько позже они переехали в поселок Глуша Бобруйского района.
                                                                              II
    Так мы прожили счастливо по 1928 год. Хотя уже в 1928 году началась агитация против Бога. Приезжали в деревню незнакомые с красными флажками на груди, собирали в школу молодежь и читали лекции против Бога, против церкви. Что церковь надо уничтожить, а священники — преступники и их надо в ссылку. Начали в церкви снимать иконы, сжигать их. Службы в церкви запретили.
    Нашу семью начали преследовать за то, что у нас было хорошее хозяйство. Однажды в школе был вечер самодеятельности. Это было в 1929 году. Мы — Соня, я, Люба, Нина — пошли в школу вечером, так как там выступали школьники. Руководил на этом вечере приезжий из района коммунист. Так говорили. Сидим мы, как все, ждем выступлений.  Появляется на сцене мужчина с красным флажком на груди и говорит громко: «Дети Тычино, освободите зал!» Мы сначала ничего не поняли и продолжали сидеть. Он снова повторяет: «Дети Тычино, немедленно выйдите! Если не выйдете, то выведем силою». Мы не поняли, за что нас выгоняют, но испугались, стали выходить и плакать. Такого унижения и такой обиды мы ни от кого не знали никогда. Идем и горько все плачем. Мы ни в чем не провинились. За что с нами так, не понимаем. Пришли домой. Мама, отец спрашивают, что случилось. Мы рассказали. Мама нас обняла, прижала к себе, а отец сказал: «Боже! За что они нас преследуют?! За наш труд?..»
    А весной 1929 года на нас свалилось страшное горе. Все наши радости исчезли в один миг. Началась коллективизация. Объявили нас кулаками. Пришли раскулачивать незнакомые в кожаных куртках с наганами. Мы, дети и взрослые, сидели испуганные дома. Отец вышел к ним и говорит: «Что ж вы делаете? Да над этим хозяйством трудились не покладая рук мои деды-прадеды! Мы трудились без отдыха всей семьей, как пчелы! Малым детям не давал поспать! Государству давал сполна! Почему же вы так с нами поступаете?» Но услышал от них оскорбления: «Кулацкая морда!» И угрозы. Отец вернулся, убитый горем, в дом. (Мне это вспоминать очень трудно, комок в горле. Но буду писать.) Они выгоняли лошадей. Лошади им не подчинялись. Они их били. Овец, свиней, гусей, коров. Все кричало, визжало, мычало.
    Согнали скот со всей деревни за околицу. Все — голодные, без питья — ревут, визжат, блеют... Над деревней повис кошмар.
    Настал вечер. Ни доить, ни кормить некого. Утром то же самое. В доме слезы, горе.
    Опять пришли с флажками на груди, отняли у нас половину дома, вселили семью бедняка. У них трое детей. Вместо того, чтобы свой дом отремонтировать, заняться трудом, а не пьянствовать, они предпочли вселиться в готовое, чистое, обустроенное. Неделя не прошла, как крыльцо было загажено, цветы порваны. На работу они не ходили. Такие люди были у большевиков в почете. Они — бедняки от безделья. Им почет и слава.
    Объявили собрание. Предложили подавать заявления в колхоз. Отец тоже написал заявление. Ему в ответ: «Отказать!» Отец возмутился: «Почему? Все мое хозяйство в колхозе!» — «Хозяйство в колхозе, а тебя не примем». Я не знаю, как все это перенесли мои родители, можно было сойти с ума. Отец после отказа решил ехать в район — искать правду. В Любань. Все это было весной 1929 года. Отец уехал и не вернулся. Все в доме плачут. Неделя прошла — нету. Брат Александр говорит маме: «Поеду искать. Куда же он подевался?» Поехал и — не вернулся. Пошли дни, недели — ни отца, ни брата. Осталась мама с нами, девочками. Оле 17 лет. Соне 14 лет, мне 11,  Любе 8. К нам люди боялись заходить... Не помню, сколько прошло времени, кажется, около месяца. Какие-то люди лазили по двору, по саду, с гумна вывезли весь урожай. Говорили, что из района. С красными флажками на куртках и с пистолетами.
    А однажды ночью к нам постучали, потребовали открыть. Вошли пятеро здоровенных верзил. У каждого винтовка. Говорят маме: «Быстрее собирай своих детей! Мы вас увезем!» Мама плачет: «Куда вы нас увезете? За что? Мы никому ничего плохого не делали. Жили, трудились с утра до вечера...» Они стали орать: «Замолчи! Немедленно собирайся! Подводы ждут. Мы вас вывезем за пределы Беларуси как врагов народа. Больше вам Беларуси не видать!» Мама нам сказала: «Вставайте, детки, одевайтесь!» Сама плачет, мы тоже плачем, все спросонья. Стали одеваться. Мама начала связывать кое-что из одежды в узел. Они не дают: «Поедете в том, что на вас!» Продукты не дают. Мама пошла в кладовую, там сало было, — не пускают. Оля была уже взрослая, вмешалась, взялась складывать узел. Они у нее вырывают вещи. Оля с ними стала ругаться: «Что, мы ваше берем?! Мы свое берем!» Они стали угрожать. Описать этот ночной бандитский разбой очень трудно. Я вижу все это, как сейчас. Все перед глазами. Они, большевики, с красными флажками на куртках, с винтовками, стояли и смотрели, как мы собираемся. Мама собрала только узелок с кое-какой одеждой и узелок с продуктами. Больше ничего не дали. Сказали: «Это уже не ваше!» Так, ночью, нас вывели под оружием, посадили в телегу. Двое сели с нами, а трое — в другую телегу сзади. Когда везли мимо хутора, где жили отцовой сестры дети-сироты, наши двоюродные брат и сестра, мама стала плакать, просить разрешения у конвоя оставить одну из девочек у племянников, Степана и Оли. Они никак не соглашались. Но все же выплакала разрешение оставить одну. Мама мне говорит: «Зиночка, беги к Степану в дом! Они тебя накормят и согреют (нас всех трясло от страха среди ночи), а потом тебя заберет к себе Аня». Ссадила меня с воза: «Иди, Зиночка! Постучи им, они откроют». Я сначала было согласилась и пошла. Плачу-плачу. А потом вернулась обратно и бегом за телегами. И так кричу: «Мамочка, я без Вас не останусь!» Родителей мы звали на «Вы». Падаю, кричу: «Мамочка! Мамочка!..» Догнала. Они приостановились. Тогда мама на старшую: «Сонечка, иди ты к Степану! Нас везут на погибель. Останься, Сонечка, тебя Аня к себе заберет!» Соня была такая спокойная, послушная. Да и старше меня. Сошла. Плачет, заливается слезами. И пошла. И мы все плачем. Я, когда бежала за возом, падала, ушибла коленки. Кровь течет, завязать нечем. И крутом темно. Так нас повезли дальше, уже без Сони.
    К утру нас подвезли к Слуцку. Один из охраны говорит Оле: «Выходи за меня замуж, тогда я тебя оставлю и не сдам туда, куда мы вас везем». Оля такая красивая, он, пока вез, влюбился, думал, что так и бросится Оля от радости на его предложение. Оля ему отвечает: «Я за тебя замуж?! Да лучше умереть, чем за тебя замуж! Ты же не человек. Ты — бандит». Тогда он говорит; «Ну, хорошо! Вас отвезут туда, где Макар телят не пасет. Там твоя красота исчезнет, и вы все исчезнете». В Слуцке нас привезли к высоченному забору. На заборе ряд колючей проволоки. Кругом охрана, вооруженная до зубов, да еще с собаками. Подвезли нас к воротам. Оля, как увидела, куда нас везут, говорит ему: «Я выйду за тебя замуж, только не вези меня сюда». Он ей сказал: «Хорошо! Оставайся здесь у забора, а я сдам твоих, выйду и заберу тебя». Оля осталась, а нас... Открылись ворота, а там мы увидели... Ужас! Сидят прямо на земле люди, множество людей, старики и женщины с детьми. Дети плачут, сплошной крик.
    Мы тоже сели, прижавшись к маме. Днем стало очень жарко, а спрятаться некуда. Хочется пить, а воды взять неоткуда. То вдруг пойдет дождь... Мокнем, прижимаемся к маме. Простудились, животы заболели. У кого маленькие дети — тем совсем плохо. Были смертельные случаи. В таких условиях мы просидели недели две или три, точно не помню. Я спросила маму: «А где Оля?» Она ответила: «Оля убежит к Антону». Видно, мама, когда увидела, в какое пекло нас всунут, подсказала ей незаметно, чтобы осталась и убегала к Антону.
    Мы стали слабеть. Потом через рупоры объявили, чтобы собирались на выход. Мама сложила узелок. Скомандовали выходить. Дети плачут, старики еле идут. Вывели нас за ворота и колонной повели по улицам. Люди вышли, глядят. Некоторые, сердобольные, подбегали, давали что-нибудь из еды. Но их тут же конвоиры отгоняли. Вели нас, стариков, детей, как преступников. Детям надо учиться, радоваться жизни, а старикам копаться бы в огороде, в хлеве да на завалинке бы посидеть. Но вместо этого за труд, честную, добросовестную жизнь их гонят в Сибирь, в концлагеря.
    Привели на вокзал. Нас было много, сотни, со всей Беларуси. Стоим под охраной, а на вокзале товарный поезд, длинный-длинный. «Телятником» его называли. Потом видим: ведут к нам под охраной мужчин. Измученные, грязные, неузнаваемые. Подошли к нам отец и брат, и мамин брат с сыновьями. Брата маминого семья, жена и две дочери, тоже, как и мы, были за этим забором. Не ожидали, что их увидим. Женщины, мужчины — все обнимаются, плачут, рады, что увидели своих мужчин. А их, оказывается, посадили в тюрьму тогда, когда они поехали искать в Любань правды. Такая же участь постигла других мужчин. Теперь их присоединили к семьям, чтобы вместе отправить в ссылку. Потом разместили по вагонам. В вагонах сделаны нары в два этажа вкруговую по всем стенам. Посредине стояла деревянная кадушка, невысокая, — предназначалась для туалета. Женщины с детьми, старики поместились на нижних нарах. Мужчина полезли на верхние нары, почти под крышей.
    Я не помню, сколько человек было в этом «телячьем» вагоне, но забит был вплотную. Скота туда столько не загоняли, сколько людей. Помню, что лежали все вплотную: ногами внутрь, а головами к стенке. Посредине маленькое пространство, где стояла кадка. Сверху, под крышей, одно на весь вагон окошко: маленькое, прямоугольное, узенькое, длиной сантиметров 40, а шириной — 20. Вот и свет, и воздух! Когда поезд двигался, оно было открыто. На остановках стучали в вагон винтовками и кричали: «Закрой люк!»
    Нас было, как сельдей в бочке. Парашу, собрав тряпье, кое-как отгородили. И все туда ходили по-большому и по-маленькому. И мужчины, и женщины, и дети. Воздуха в вагоне нет, да еще такая вонь. Это окошечко ничего не давало.
    Поезд наш обычно загоняли подальше, чтобы люди нас не видели. На остановках мужчины еле могли достучаться, чтобы открыли дверь и позволили вынести парашу. Ехали голодные. Что удалось взять из дому, все съели. И пить хотелось страшно. Мужчины вышли из тюрьмы во вшах. И в первые же дни вши расползлись по всем нарам. Они прямо сыпались сверху. Дети не знали, что это за насекомые, никогда их не видели. В таком вот аду мы оказались. Голод, жажда, грязь, вши. Везли нас в таких условиях два месяца. Это была душегубка. Особенно мучились маленькие дети.
    Просили, умоляли открыть дверь на остановке. Ни за что! Такие бездушные твари нас сопровождали. Конечно, не каждый это может представить, — постарайтесь! Я этого никогда не забуду. Я вижу все, как сейчас, все у меня перед глазами.
    Через два месяца — была уже осень 1929 года, открыли дверь и скомандовали: «Выходи!» Большинство, когда вышли, попадали, а некоторых вынесли. Я заболела окончательно. Меня и вели всей семьей, и несли. А сами тоже едва волочили ноги. Станция называлась Большой Невер. Я ее на карте никогда не видела. Отвели нас на какой-то пустырь. Поставили палатки для стариков и женщин с детьми. Мужчин и женщин без детей сразу же отделили от нас, построили и повели в неизвестном направлении, не дали даже попрощаться. Так что с отцом и братом пришлось снова расстаться.
    Мы остались одни. Мама, я, Люба. До палаток на пустыре еле дотащились. Все были в ранах и язвах, сочилась кровь, был страшный зуд. Ведь два месяца в вагоне, без воздуха, света, пищи, воды. Все были покрыты вшами. Они нас буквально пожирали. Маленькие дети в поезде погибали. Я тоже чувствовала, что гибну.
    Постелить в палатках было нечего. Маме, когда забирали, удалось взять лишь одно тонкое одеяло. Она его постелила, а укрыться нечем. Я сразу же легла. Настолько ослабела, что все стало безразлично. Охрана размещалась в большой оборудованной палатке.
    У них были нары из досок, и посуда, и продукты. Они пили, ели и орали песни. У нас было одно — голодная смерть.
    Неподалеку виднелся поселок. Женщины пошли просить разрешения у охраны сходить туда, попросить еды: умирали от голода дети. Я слышала, как из соседних палаток каждый день выносили мертвых. Так было жутко... Охрана их вывозила куда-то. Женщины кричали, рыдали, но это никого не трогало. Наконец, охранники сказали: «Идите, но не все сразу. А если кто убежит, будут расстреляны его дети». Женщины стали ходить в поселок, просить у жителей что-нибудь одеть-покушать. Мамочка наша тоже ходила. Бедная мама! Если бы не этот поселок, мы бы не выжили. Я не помню точно, но, кажется, нас там держали около месяца. Мама приносила, конечно, мало. Помню, принесла кусочек хлеба и огурец, разделила нам с Любой. То принесет картошки вареной, то свеклину. Иногда принесет сладкой водички и кусочек хлеба. Мамочка так боролась за нашу жизнь, а сама ослабела, без палочки не могла ходить. А ведь ей было еще только 47 лет!
    Еще мама с первого дня начала избавляться от вшей. Принесли откуда-то старый бак и начали кипятить белье. Впрочем, у нас никакого белья не было, только то, что на нас. Помню, маме кто-то в поселке дал кофточку старенькую для нас, а кто-то дал чулки. У мамы еще из дома сохранился кусок хозяйственного мыла. Она нам вымыла головы, вычесала. Прикладывала на болячки от вшей листья подорожника. Какую-то траву заваривала, поила нас. Из посуды у нас была только одна эмалированная кружка и ложка — мама из дому захватила, да в поселке кто-то дал ложку и какую-то мисочку. Вот этим мы и обходились. Но есть было нечего, так что и этой посуды хватало. Вшей мама вывела, и стали мои раны заживать. Это очень важно. Но вставать я все равно не могла. Мама меня выносила на солнце, когда оно грело. Люба тоже была слабая, но она сама вставала и выходила. По ночам прохладно, укрыться нечем. Мамочка нас прижмет к себе и нас собою согреет.
    А охрана вела разгульную жизнь. Все время они были пьяные, пели, веселились. В то время, как каждую минуту в палатках умирали дети и старики. На палатке развевался красный советский флаг...
    Через месяц нам приказали собираться. Выжило мало. Я слышала, что детей в живых осталась половина, и те были очень слабые. Для себя охрана нагрузила телегу продуктов, в другую телегу — вещи, а на третьей ехали сами по очереди. На четвертую посадили детей, которые совершенно не могли идти. Я идти не могла, падала, и меня тоже посадили на телегу. Выстроили оставшихся в колонну и повели под конвоем по дороге через тайгу. Ехать на телеге пришлось недолго: надо было уступать место другим, потому что люди слабели, дети и старики падали. В дороге многие умирали. Тогда останавливались и тут же, на обочине, закапывали их. Ночевали прямо на земле, под открытым небом. Утром некоторые встать уже не могли...
    Когда я смотрела кинофильм «Воскресение», как арестантов вели в Сибирь, и Катюшу Маслову вместе со всеми, то думала «Боже, Боже!  Почемувы не покажете, как гнали в Сибирь невинных женщин с детьми, стариков? Как они падали в дороге, умирали, как их закапывали на обочинах, а нам, деткам, которые еще оставались пока живы, как было смотреть на все эти ужасы, не понимая, за что нас уничтожают?»
    Так нас гнали, как скот, 700 километров по тайге. Тогда еще там и машины не ходили, и самолеты не летали, только на лошадях можно было проехать. Питались мы ягодами, на остановках собирали голубику и бруснику. Если где встретится речушка, охрана набирала воду в бак, а мы в свою посуду. Еда у охраны была, они ели и пили, а мы, дети, только глядели. Я идти совсем не могла, так сильно была истощена. За маму держусь, и все равно ноги не идут. Люба еще кое-как шла. Мама часто обращалась к конвоирам с просьбой, чтобы мне разрешили сесть на телегу. Однажды на остановке один из конвоиров подозвал меня к себе. Я боялась, но мама говорит: «Иди, не бойся, я же здесь!» Он ел. Я подошла, он протягивает мне кусок булки, намазанный маслом. Я не взяла и пошла к маме. Мама все это видела и говорит: «Почему ты не взяла? Иди возьми, а то не дойдешь, умрешь!» Я не пошла. Тогда он сказал маме, чтоб подошла, и отдал ей тот кусок. .Мама разделила и дала мне больший кусочек: «Ты совсем слабая». За три месяца нам впервые пришлось съесть по кусочку хлеба с маслом. Охранников было человек десять, точно не помню. На телеге — гора продуктов, закрытая брезентом... Но лишь один охранник иногда давал кусочек тому, кто совсем уж ослабевал. Конечно, кусочек этот не спасал.
    Мы шли долго, месяца полтора, а может, и два. Много в дороге умерло. Осень, холодно, одежды теплой нет. Пригнали в селение Незаметное. Оно находилось среди гор, в низине. Впоследствии его переименовали в город Алдан. Нас отвели на окраину селения. Там тюрьма. Двор огорожен забором. Окна тюрьмы выходили во двор. Над забором в несколько рядов колючая проволока. Во дворе барак. Двор сторожит охрана с собаками, на вышках стоят часовые. В бараке нары в два этажа. Посредине небольшой пятачок, где стоит стол. Маме отвели нижние нары. Я очень была слаба и наверх не залезла бы.
    Настали холода, выйти во двор мы не могли, не было теплой одежды. Опять, как в вагоне, ходили тут же и по-малому, и по-большому. Мамочка что-нибудь напялит на себя и выносит.
    Во дворе была столовая. Два раза в день возле столовой били в металлические тарелки, созывали получать баланду. Что-то нальют непонятное в кружку, и вот это у нас было питание. Хлеба не давали. Грязные, умыться негде и нечем. Мыла не давали, и снова на нас напали вши. Болезни, цинга, дизентерия, тиф, туберкулез. Я заболела брюшным тифом, и меня отвезли на телеге в барак за оградой. Не помню, сколько я там лежала, была в очень тяжелом состоянии. Это уже к весне шло. Зима, морозы -45 — -50 градусов. Помню, что лежала у самого окна. Ко мне под окно приходила мама. Там лежало много людей, и взрослые, и дети. Родственников приводили под окно к больным под конвоем. Мама мне ничего не приносила, у нее ничего не было. У мамы была страшная цинга, ноги от бедер до ступней были черные, как чугун. И у нас шатались зубы от отсутствия овощей. Как вывезли нас из дома, так мы совершенно не ели овощей. Не знаю, как я выкарабкалась из тифозного барака. Тиф отступил, но сильные боли в кишечнике не прекратились. Перевели меня обратно в барак.
    А люди все продолжали умирать. Выносили и выносили мертвецов. Куда их увозили хоронить, никто не знал. Такая каторга, что не описать. Голод, холод, болезни, смерть. Кто дожил до весны, стали в пищу добавлять черемшу. Оказалось, она растет в тайге и богата витаминами. Цинга отступила.
    В Якутии весна наступает очень резко. Появилось солнышко, и опять женщины начали бороться со вшами. Раскладывали огонь во дворе, кипятили одежду.
    Во двор выходила одна тюремная стена с маленькими зарешеченными окнами. Оттуда выглядывали бледные бородатые люди. Это политзаключенные — сталинские жертвы. Мы, дети, подходили к стене тюрьмы и тоже глядели на них. Иногда через решетку они ухитрялись выбросить нам кусочек хлеба. Кто поймает, тот счастливчик. Иногда и нам с Любой доставалось. Они там, в тюрьме, сами едва живы, но, видно, не могли смотреть без боли в сердце на нас, истощенных, оборванных детей, делились с нами последним кусочком.
    Так мы находились в этом концлагере год. К осени пригнали под усиленным конвоем мужчин. Обросших, черных, худых, оборванных. Они зиму и лето были на лесоразработках. Страшно на них смотреть — мы еле узнали тату и брата. Руки потрескавшиеся, глаза красные, губы иссохшие — трудно описать, какие они были страшные. Угощать нам их нечем, абсолютно ничего у нас не было, ни крошки хлеба. Мама накипятила воды — попить горячего. Ждали, когда зазвонят в металлические тарелки и дадут баланды. С прибытием мужчин в бараке стало совсем тесно. Брата Александра гоняли под конвоем в шахту работать, добывать золото. Давали ему за это 800 граммов хлеба. Отец пилил дрова для комендатуры НКВД за 400 граммов. На маму и на нас, двоих сестер, ничего не давали. Этот хлеб мама делила на 5 человек. Самую большую порцию давала Александру. Работал он забойщиком. Махал киркой по 10 часов в сутки, а то и больше. Приходил еле живой, сразу падал на нары. Мама кое-как его отхаживала. Перезимовали еще одну зиму, и нас, детей, увезли от родителей за 60 километров в поселок Усман, в интернат.
                                                                               III
    Везли нас в мороз на оленях. Девочек поместили в один дом, а мальчиков в другой. Там стояли топчаны и были кое-какие постели. Нас в этом доме, похожем на барак, было около двадцати пяти. Мы с сестрой Любой топчаны сдвинули, чтобы было теплее спать. Отапливал печь в этом большущем зале старик-китаец. По вечерам мы окружали печь, грелись. Китайца мы очень любили, так как он нас любил. Учил считать по-китайски и кое-каким словам. Мы его встречали с радостью. Он иногда приносил нам по кусочку турнепса. Там мы ходили в школу: я в 5-й класс, Люба в 3-й. Кормили в столовой. Кормили неплохо: для нас, истощенных, это целое счастье. Овощей и фруктов не было, но спасала черемша — входила в меню. Мы очень-очень скучали по родителям: никакой переписки с ними не разрешалось. Мы плакали, хотя к нам была прикреплена воспитательница, Анна Ивановна, очень добрая женщина, пожилая, ко всем ласковая. Вечерами она читала нам интересные книжки и ласково с нами прощалась.
    Я уже упоминала о том, что мы совсем не ели овощей, а о фруктах и говорить нечего. А вот китайцы ухитрялись каким-то образом за короткое лето вырастить лук, репу и турнепс на маленьких клочках земли. Почва в Якутии каменистая, но они очищали ее от камней, откуда-то приносили земли и выращивали, а затем продавали овощи. Ходили с корзинками на коромыслах по улицам и кричали: «Лука! Репа!» Нам страшно хотелось овощей, но денег не было. Однажды мы, четверо девочек, решили сходить на другую сторону речки. Она хоть и не широкая, но быстрая. Через нее проложены были кладки-доски. Там, за речкой, жили китайцы. У всех у них были маленькие огороды. Мы, как увидели овощи, не выдержали и залезли в один из огородов, нарвали турнепса, он большой и сладкий. Каждая по одной штуке. Хозяин увидел, погнался за нами. Мы — убегать к речке, но турнепс не бросили. Взбежали на кладки, они качаются, и тут у меня свалился с ноги тапочек и поплыл по течению. Тапочки были совершенно новые, их передали нам с Любой родители. Красивые кожаные тапочки. В Алдане жило много китайцев, они их шили. Я очень плакала. Но турнепс мы съели с аппетитом и поделились с другими девочками.
    Через год нас увезли обратно к родителям, в бараки с нарами. Мы снова начали болеть. Болезни кишечные, простудные. У многих был туберкулез. У меня была хорошая знакомая девочка Мария — она умерла от туберкулеза. И многих постигла такая судьба. Однако нам разрешили ходить в школу в город. Мы были голодные и раздетые, а в школе для детей из концлагеря организовали завтрак: кашу пшенную с подсолнечным маслом и по сто граммов хлеба. Не помню, кто организовал. Мы очень радовались этому завтраку. Учились мы с «вольными», то есть детьми местных жителей, и русскими, и якутами. Нас называли «невольными». Несмотря на плохую одежду, на вечный холод и голод, мы учились хорошо. Я была отличницей. Люба — тоже. Учителя нас любили. Отличникам давали подарки: кое-что из одежды. Помню, как мне за одну четверть дали чулки теплые, а за другую — шапку меховую (в Якутии зимой без меховой шапки невозможно выйти на улицу). Любе тоже кое-что из вещей досталось. Мы были очень рады. Учителя меня и Любу ставили в пример всему классу: вот дети, холодные и голодные, а учатся на «отлично».
    Потом нас перевели на Сталинские прииски. Поместили в бараки, и подростков заставили идти работать в шахту. Мне было 14 лет. Нас, малолеток, спускали в шахту, давали тачки, такие же, как у взрослых, насыпали эти тачки породой доверху, как и взрослым. И надо катить эту тачку по доске на одном колесе. И вот катишь ее, а ручки широко расположены, дорога длинная, и тачка сваливается с доски. Надо держать равновесие, а сзади подгоняют. Иногда тачка опрокинется, я плачу. Со мной работала моя подружка Марфа, мы помогали друг дружке. Надзиратели никогда не соизволили подойти помочь детям, смотрели высокомерно на нас, как на быдло. Мы были рабы, советские рабы. Катили мы эти течки до бадьи, там высыпали. Когда бадья наполнялась, ее поднимали вверх. Наверху все это промывалось, и оставалось чистое золото. А мы продолжали катать непосильные тачки. Кушать давали какой-то баланды, и снова за работу. Мы потные, грязные, сверху капает, а в некоторых местах льется ручьем, ноги в сырости. В общем, из шахты мы выходили еле живые.
    Приходим в барак, мама дает умыться и что-нибудь перекусить. Зарплаты нам не платили, давали только паек, из которого мама готовила что-то. Я падала на постель, если это можно назвать постелью, и спала до следующей смены. Мама никак не могла меня разбудить, у меня была страшная слабость. Если кто-то осмелится не выйти на работу, то тут же являлся вооруженный надзиратель и предупреждал, что будет плохо, если завтра не выйдешь, будешь две смены работать. А если заболел, врачей никогда не вызывали, мы о них там не слыхали. Если сам выживешь — твое счастье, а умрешь, — никто не отвечал, и никуда не пожалуешься.
    Однажды мамочке было очень плохо: у нес болел живот. Бледная, худая, она лежала на нарах, обливалась потом от боли, искусала губы до крови, а мы с Любой плакали. Отец ей мог дать только водичку, больше ничего не было. Через несколько дней маме стало лучше. Так бывало со всеми в бараке. Заболеет неизвестно чем, мучается-мучается, или выживет, или умрет. Это никого не тревожило: советской власти нужны были рабы, а остальное ее не интересовало.
    Брат работал в шахте в забое, а отец и Люба были на лесоразработках. Помню, зачитали в бараках статью Сталина «Головокружение от успехов»: там он писал, что мы являемся переселенцами, что нас переселили не как кулаков-врагов, а как рабочую силу, так как не хватало рабочих в шахтах, чтобы добывать золото. Такие сказки написал. Нас, подростков, из шахты убрали. Я тогда поступила в контору продснаба ученицей счетовода на прииске Средне-Сталинск. Это в пяти километрах от барака. Ходила пешком, транспорта никакого не было. Я очень понравилась главному бухгалтеру: быстро усваивала счетную работу и вскоре стала счетоводом. Он был уже пожилой, с бородой. Очень жалел меня. Мне платили, и я уже могла ходить кушать в столовую, как все служащие. Меня все любили, я очень старалась. Все знали, кто я, откуда, и сочувствовали.
    В Средне-Сталинске жили также мамин отец, ее брат с женой, их два сына и две дочки. Все они работали в шахте. Жили в бараке, в маленькой комнатушке. Я к ним часто заходила. Дедушка был мне очень рад, всегда меня целовал. Но он вскоре умер, потом умер и дядя, мамин брат, потом и жена его, тетя Тэкля: от недоедания, от невыносимых условий. Дядя и тетя были еще в среднем возрасте. Да и дедушка не был глубоким стариком. Позже, уже в войну, умер мой отец. Все они похоронены на кладбище под Нижне-Сталинском, километрах в 10-15 от Алдана. Почва там каменистая, забросали их камнями. Правда, уже в гробах похоронили. Уже и конвой был снят.
    Так я ходила на работу почти три года. В морозы, в холод. Мамочка всегда за меня беспокоилась. Работа мне нравилась, я была счастлива, что не в шахте, где унижение, рабство. Конечно, страдала, что не учусь. Еще в деревне я мечтала выучиться на врача или на учителя. Отец говорил, что всех детей будет учить, даст высшее образование. У нас все в семье были способные. Я очень хотела учиться.
    Потом нас, молодежь, из барака переселили в общежитие, а родителям с братом дали в домике отдельную квартирку, комнату и кухню. Все маленькое, но с отдельным входом. Брат числился в стахановцах. Люба тоже жила с ними. А меня и всю молодежь — в общежитие. Один дом для парней, другой — для девушек.
    Я хорошо рисовала. На работе это заметили и, если что-то нужно было оформить красиво, поручали мне. Кроме работы вечерами я два или три дня в неделю учила неграмотных и малограмотных шахтеров. Что-то вроде общественной нагрузки. Это мне и моей подружке Фране поручил НКВД.
    Еще нам выделили помещение, целый дом, в котором разрешили открыть клуб. Там оборудовали сцену и кинобудку. Был свой киномеханик, крутил немое кино. Организовали драмкружок и кружок физкультуры. Я участвовала в оформлении сцены и в физкружке. Устраивали вечера, спектакли.
    Почти вся молодежь общежития работала в шахтах. Марфуша работала на почте, Фаина в парикмахерской, Полина в столовой. Нам было легче, и мы, прежде чем девушки придут из шахты, вскипятим чай, нагреем воды для мытья, чтобы они могли поскорее согреться. В выходные дни все вместе шли в клуб.
    К нам на танцы рвалась и «вольная» молодежь, местные парни. Слухи пошли, что у нас очень красивые девушки. Парни-сибиряки удивлялись тому, какие здесь живут красивые белорусочки. У нас почти все были из Беларуси. Даже из Алдана приезжали парни на танцы. Врывались в клуб с боем, нарасхват приглашали танцевать наших девушек. Тогда наши парни, «невольные», сибиряков стали выгонять. Начались сильные драки. После того сибиряков к нам перестали пускать.
    Брат мой Александр в Верхне-Сталинске женился на симпатичной девушке из общежития Кате Алашкиной. Она ушла жить в квартирку к нему.
    В 1936I году, осенью, нас снова увезли в Алдан, туда же, на окраину города. Уже бараки перестроены были на отдельные маленькие комнаты. В одной из них разместили нашу семью, так как брату присвоили звание стахановца за постоянное перевыполнение плана в забое. В кухне стояла русская печь, имелись стол, табуретки. Комната была просторная, мы разместились хорошо.
    Нам разрешили переписку. О нашей судьбе те, кто остался в Беларуси, долго не знали. Начали приходить посылки. Очень нужны были овощи, лук, чеснок. Спасала одна черемша, да за ягодами ходили в тайгу. Сестра Аня, когда нас высылали, жила с мужем в поселке Глуша Бобруйского района. Работала она заведующей аптекой, а муж Миша — главным врачом больницы. С ними жила сестра Соня. Так вот они нас стали спасать посылками, посылали лук, чеснок, то, что нам было крайне необходимо. Иногда положат баночку варенья и сушеных яблок. На лук и чеснок мы прямо набрасывались — такая была потребность в витаминах. Если в посылке окажется газета на белорусском языке, мы ее читали от слова до слова, так скучали по белорусскому языку.
    Брат Антон с сестрой Олей жили в деревне Баханы Хотимского района. Антон работал директором школы и преподавал физику и математику. Оля любила заниматься хозяйством, держала кабана, выкармливала, а потом высылала нам сало, которого мы почти 8 лет не видели. Это для нас была большая подмога. Еще Антон с Олей прислали нам полушубки — мне, Любе и Кате. Мамочке и отцу теплые безрукавки прислали. Мамочка, когда мы находились за проволокой, говорила и плакала: «За что нас засадили в клетку? Мы — честные труженики, работали с утра до ночи, потом обливались, и нам хорошо было, все имели, и государству помогали, а теперь сидим в клетке! За что? Почему нам не скажут, за что над нами так издеваются? Только за то, что трудились?» Нас, меня и Любу, обнимет и плачет. Но этого никто не слышал, и это никого не интересовало. Господа большевики увлечены были террором. В НКВД были люди неграмотные. Как-то брата вызвали в НКВД. Вели какую-то перепись. У брата спросили, какой он национальности. Он ответил: «Мы белорусы». Тогда тот заорал на брата: «Что еще за белорусы? Белорусы! Такое впервые слышу». И записал русскими. Александр пришел и рассказывает, что в НКВД не знают даже, что есть такая Беларусь. Потом снова вызвали. Это еще когда мы жили в Верхне-Сталинске. Вызвали всю молодежь, что постарше. Объявили: «Кто откажется от своих родителей через печать, признает, что его родители — враги народа, откажется от связи с ними до конца жизни, — тому будут выданы документы, паспорт, и он сможет выехать из ссылки куда пожелает». На этом их отпустили домой, чтобы подумали и явились в НКВД с таким заявлением.
    Видимо, никто не являлся, тогда начали вызывать каждого в отдельности. Вызвали и Александра. Он ответил, что отказаться от родителей не может: «Я являюсь их кормильцем. Отец очень болен, мама тоже, старые оба, сестры-малолетки, они без меня сразу погибнут. Поэтому я отказаться не могу от родителей, и я не считаю, что они враги народа». На него заорали и выгнали: «Вон отсюда! Ты — такой же враг народа, как и твои родители!» Брат пришел, рассказывает, а мы все плачем. Особенно мамочка. Отец, тоже до слез расстроенный, говорит брату: «Отказывайся, сынок, а то из-за нас погибнешь в шахтах!» Но брат сказал: «Успокойтесь все! Мы столько горя перенесли все вместе и будем до конца вместе! Такого зверства, что они предлагают, я никогда не приму!» Почти никто из молодежи на такое предательство не пошел. Согласились только два-три человека, у кого в семье был не один кормилец, по согласию всей семьи, чтобы хоть кто-то вышел на волю.
                                                                           IV
    В Алдане Александра снова отправили на шахту, в забой. Отец слабый, мама тоже. Мама говорила: «Поесть бы квашеной капусты с алеем, сразу б поздоровела!» Но такое только во сне могло быть.
    Я поступила на 10-месячные курсы учителей, Люба — в горный техникум. Никаких больше учебных заведении не было. В техникум я не захотела. Хотела в Якутск — там находились пединститут и мединститут. Но мама меня не пустила: морозы 50-55 градусов, а одежды теплой нет.
    Я окончила курсы, а вечерами еще 9—10-й классы заканчивала. Стала учить маленьких детей, 1—4-й классы, а также взрослых, малограмотных шахтеров.
    Летом мы с Любой ходили мыть золото для себя. Там работала драга: такое большое сооружение, как дом, с большущими ковшами. Плывет и черпает землю, выбрасывает наверх, там все промывается, и много золота находится, большие самородки. На эти драги ссыльных не допускали. Ссыльные работали в шахтах. Но в тех местах, где драга уже прошла, разрешали мыть золото для себя. Там работали в основном учащиеся со всего города. После драги в почве оставались мелкие песчинки золота. В специальные лотки, вроде деревянного корытца, набираешь песок, камешки и идешь промывать. Камни и песок смываются, на дне остается черная порода, а в ней блестят маленькие золотинки. Приносим домой, просушиваем этот черный песок, он, когда высохнет, сдувается, и остаются чистые песчинки золота. За день с Любой намывали по одному — два грамма. Как повезет. Собиралось столько учащихся, девочек и мальчиков, что не всем хватало этих лотков. Некоторые стали приносить их с собой — дома сами выдалбливали.
    Мы с Любой золотые песчинки относили в золотоскупочный магазин. Кто сдает золото, все может купить, товары и продукты. Нам очень хотелось одеться. Золота сдавали когда грамм, а когда и два с половиной. Нам выдавали боны, по которым можно было что-либо купить в этом магазине. Покупали что-либо из одежды: платья, кофточки, юбки или ткань. Очень хотелось одеться, как стали взрослеть. Все лето, бывало, ходили туда работать. Иногда покупали продукты, которых в обычных магазинах не было. Радостные приносили купленное домой. Город Алдан находится в ложбине, кругом горы и тайга. Недалеко протекает река Алдан. Здания деревянные, одноэтажные. Ходили все пешком, в валенках-катанках, без калош, или в унтах из оленьей шкуры. Якуты — добродушный народ — передвигались на оленях и собаках. Всегда они в теплых меховых шапках — без шапки там не обойтись. Александр покупал у якутов оленье мясо, свежую рыбу и замороженное молоко. Радовались уже тому, что НКВД не запрещает ходить в город за продуктами. Александр, забойщик-стахановец, зарабатывал хорошо, но все ему не выплачивали. Много высчитывали за то, что ссыльный. Его Катя тоже работала в шахте, и с нее высчитывали, я — в школе, и с меня тоже. Трудовых книжек или паспортов нам не выдавали. Один раз в неделю ходили, каждый со своей семьей, отмечаться в НКВД, где развевался красный советский флаг.
    Молодежи выделили какое-то помещение, как в Верхне-Сталинске, вроде клуба. Все в коммунистических лозунгах, портретах Ленина, Сталина, красных флагах. Но все равно и там стояли или сидели представители НКВД. Прислушивались к разговорам. Мы их боялись и ненавидели. Был у нас драмкружок, хор, где славили Сталина и советскую власть.
    Из холодных и голодных, униженных деток, кто выжил, выросли красивые девушки и парни. Все мечтали учиться, но эти мечты были не про нас. Собирались мы в этом клубе и, как могли, веселились под зорким оком НКВД. Так же, как и на прииске, наш клуб стали осаждать «вольные» парни из города, сибиряки. Здесь тоже разнесся слух, что ссыльные — очень красивые девушки.
    На этих вечеринках я встретилась с «вольным» Степаном Жариковым. Он не пропускал ни одной вечеринки и от меня не отходил ни на шаг. У меня были поклонники из наших ребят, даже упрекали, что, мол, за «вольного» выхожу замуж. Но я выходила за Степана потому, что это была любовь. Они с другом приехали в Алдан из Красноярского края на заработки — здесь была высокая зарплата и разные льготы. На нас, ссыльных, это правило, конечно, не распространялось. Степан работал в Окружной конторе связи заведующим отделом. Приходил к нам домой, познакомился с моими родителями. Жил он на частной квартире. Но выйти замуж или жениться без разрешения НКВД никто из ссыльных не имел права. Если выходишь за «вольного», то парень должен идти в НКВД за разрешением, иначе меня вернут обратно, если выеду из лагеря. Ссыльные женятся и остаются жить в этом же лагере, документов им никаких не выдают. Степан обо всем этом знал, был на все согласен.
    Выбрали день, пошли в НКВД. Я осталась во дворе, села на бревно — было лето. Сидела на этом бревне два часа, а он все не выходит. Стала беспокоиться, думаю, наверно, арестовали. Хотела зайти, часовые не пускают. Наконец, он вышел. Разрешение дали, но два часа убеждали, чтобы он не женился на мне. Она, мол, кулацкая дочь, дочь врага народа, и ему в жизни везде будут препятствия из-за жены. Мол, клеймо и на ней на всю жизнь, и на ее детях. Мы, мол, не возражаем, что это чудесная девушка: всю молодежь знаем наперечет. Ее нельзя не полюбить — у нас парни из НКВД в нее влюблены, но вслух никто не признается, так как из-за этого можно потерять карьеру. Говорят, мол, и тебе не советуем, так как ты никуда не продвинешься. Два часа уговаривали, но он не отступился. В конце концов сказали написать заявление, что обещает взять надо мной шефство и перевоспитать в коммунистическом духе. Но в партию, сказали, его не примут. Степан ответил, что не собирается вступать в партию, будет беспартийным, но с этой девушкой не расстанется. Наконец они выдали разрешение в ЗАГС для регистрации брака.
    Когда Степан об этом рассказал, я очень расстроилась и сказала: «Змуж за тебя не пойду. Потому что, может, настанет время, когда ты об этом пожалеешь. Захочешь в партию или еще что, а я буду для тебя преградой как дочь врага народа. Нет и нет!» Он очень пожалел, что обо всем мне рассказал. Убеждал, что ему ничего не нужно, партия ему не нужна, только чтобы была я с ним. Я сказала: «Нет, и все! Иди домой и к нам больше не приходи!» Мне было очень больно и тяжело. Я не могла понять, почему мы не имеем ни на что права, даже выйти замуж за любимого человека. За что нас считают преступниками? За что преследуют нас, наших родителей, за что намерены преследовать наших детей?
    Пришла домой, рассказала родителям. Мама ответила: «Решай сама! Может, ты и права». Рассказала подружкам, они успокаивали меня как могли. А Степан не отступал. Приходил каждый вечер, убеждал родителей, что на предупреждение он плюет, обещал, что мы будем счастливы... Я же стала уходить вечерами к подруге, чтобы не встречаться с ним, и иногда оставалась у нее ночевать. А он в любую погоду (жил далеко от нашего лагеря) шел к нам, ждал меня. Родители не знали, что делать, и он не знал, как доказать свою любовь.
    Наконец Степан меня убедил. Снял в частном доме квартиру, одну комнату с отдельным входом. Нас зарегистрировали: его по паспорту, меня по справке НКВД. Свадьбы, конечно, не было, кольца тоже, колец тогда носить не разрешали. Это, говорили коммунисты, пережиток буржуазного строя. За ношение колец даже преследовали. Степан приехал за мной на телеге. Не помню, где он эту телегу и лошадь взял, кажется, в своем учреждении. Вещей у меня было очень мало, небольшой чемодан с платьями и узел с бедной постелью. Пришли провожать подружки, попрощаться. Ребята не пришли: были обижены за то, что выхожу за «вольного».
    Жили мы дружно. Я ходила на работу туда же, учила малограмотных и детей. Вечерами он встречал меня — идти было далеко. У них, в конторе связи, устраивались самодеятельные вечера, он меня приглашал, там были и танцы. В городе работал неплохой драмтеатр. Я уже не ходила отмечаться в НКВД. Но паспорта у меня не было. Паспорт должен был выхлопотать мне Степан, опять же, через НКВД.
    Паспорт я в конце концов получила, но с отметкой, что выдан на основании статьи такой-то, я уже забыла какой, то ли 52, то ли 58. Что это значит, я не понимала, пока не решила поступить на другую работу — поближе к дому.
    Я нашла место счетовода в продснабе. Когда предъявила паспорт в отделе кадров, меня спросили, за что я осуждена. Я испугалась. «Как — осуждена?» — спрашиваю. Кратко рассказала, кто я и что меня не судили, все произошло без суда. Повели к начальнику, показали мой паспорт, я ему объяснила то же самое. На работу меня приняли. Сотрудники ко мне хорошо относились. Работала, пока не родила. Да, зарегистрирован наш брак в ЗАГСе 9 октября 1937 года, а 26 августа 1938 года родилась дочь. Роды были тяжелые, мучительные. Вес у ребенка — 4,5 килограмма: врач сказала, что такой один на весь роддом.
    Зимой 1939 года Степана забрали на войну с Финляндией. Я осталась с ребенком одна. Декретных мне не давали, раньше об этом не имели понятия. Пришлось идти на работу, а девочку отдать в ясли. Да, назвали дочку Анжеликой: по соседству жила семья, у которой была девочка Анжелика, и мне это имя очень нравилось. Поступила я на работу диспетчером на  автовокзал. Работали посменно — и днем, и ночью. К этому времени начали ходить колонны крытых грузовых машин до станции Большой Невер.
    Весной вернулся Степан. Пока их везли из Сибири, война закончилась. Я перешла на прежнее место работы: учить неграмотных и малограмотных взрослых и детей в начальной школе. Я часто простужалась, и тогда моя мама приходила помогать. Степан всегда встречал ее приветливо. Но вдруг его отношение и к ней, и к брату Александру резко изменилось. Они, конечно, это заметили.  Я стала выяснять, в чем дело. Степан сказал: «Не обижайся, Зинушка, но тебе придется с родственниками связь порвать. Я хочу в партию вступать, хочу продвигаться. В горкоме сказали, что примут тогда, когда твоя жена, а мы знаем, что она — дочь кулака, дочь врага народа, порвет связь с родителями, навсегда должна отказаться от них и через печать признать, что ее родители — враги народа, и она от них отказывается». Раньше он, несмотря на предупреждение НКВД, обещал ходить к ним, когда мне захочется. Так и было, мы очень часто навещали моих стариков, часто относили маленькую Желю к моей маме понянчить. Он всегда восхищался моими родителями и братом. Ими нельзя было не восхищаться: добрые, честные, трудолюбивые. И вдруг такое мне заявляет! Я сказала, что никакая сила не заставит меня это сделать: «Забыл, когда клялся, что всегда будешь любить моих родителей, что в партию не пойдешь, только бы я с тобой была всегда?» Никак не ожидала такого предательства. После такого ответа он поставил вопрос категорически: если ты меня любишь, то согласишься! «Я тебя люблю, — сказала я. — Но это не значит, что из-за твоей коммунистической партии я стану клеветать на своих ни в чем не повинных родителей. Я жить после этого не смогу. Такой жестокости я от тебя не ожидала!» А он все равно не отступает от своего: «Тогда или я, или родители. Выбирай!» Так был поставлен вопрос. И я ответила: «Никогда с родителями не расстанусь!»
    После этого мы стали отдаляться друг от друга, хотя он еще не раз возвращался к тому разговору. Но и у меня ответ был один: «Или коммунистическая партия, или я!»
    Приехала его сестра Шура с мужем и двумя детьми. Муж ее, Сергей, работал бухгалтером. Человек он был хитрый, подлый. Без корысти не делал ничего. А мне частенько напоминал, кто я такая: кулацкая дочь и враг народа.
    Я знала, как он обманывал жену, как плохо вел себя по отношению к собственным детям, пил. Но он был коммунистом! Он угрожал мне, говорил, что если я хоть что-то скажу о его поведении Шуре, он меня втопчет в грязь.
    Степан раньше одергивал его и говорил мне, чтобы не обращала на него внимания, что он подлый человек. Теперь же он часто ночевал у них, чего прежде никогда не случалось. Даже деньги на содержание дочери перестал давать. Мне стало трудно и морально, и материально. А Сергей однажды сказал, что, если я от родителей не отрекусь, то придется переселиться в лагерь и освободить квартиру, так как она принадлежит Степану. Я ему говорю: «У меня ребенок. Там нет никаких условий. У родителей семья, сын женат, дети. Это бесчеловечно. Я никуда из квартиры с ребенком не пойду. Если Степан тебя послал, то так ему и передай!» Он в ответ мне: «Если не поедешь, то отвезут. Мы напишем в НКВД, что ты воспитанию не поддалась, что ты по-прежнему за врагов народа, за кулаков, и ты окажешься там, где и была». Я поняла, что сам Степан не может осмелиться такое сказать и подсылает этого подонка, который пойдет на любую подлость. В последнее время Степан, если заходил, то не один, а с этим же Сергеем.
    Я поняла, что попали из огня да в полымя. Хотя мои подружки, что вышли за «вольных», подобного не испытывали: дружили с родителями, и мужья их ничего такого не требовали. Почти все они выехали на родину мужей. Оказалось, что только у меня такая судьба. Я много плакала. Мне жаль было свою доченьку. В чем она виновата? Если я не оставлю квартиру, то они напишут в НКВД что угодно. В то время не разбирались, тем более с дочкой врага народа. Конечно, мне стало страшно. Больше за ребенка, чем за себя. Я Степана возненавидела за то, что он устроил мне такую травлю, не посчитался с собственным ребенком. Посоветовалась с родителями и решила уехать из Алдана в Беларусь, так как жить в таких условиях было невыносимо.
    Паспорт у меня был, в НКВД я уже не отмечалась, хотя в паспорте и стояла отметка о статье. Конечно, решиться выехать в такую дорогу одной с ребенком было тяжело. Только в грузовой машине ехать 700 километров до станции Большой Невер! В дороге зимовья не было, чтобы остановиться, передохнуть с ребенком. Машины шли по тайге колоннами, чтобы помогать друг другу. Конечно, будут пассажиры, познакомлюсь с хорошими людьми, помогут. Но вдруг ребенок заболеет, хотя лекарств и накупила? Мамочка плакала, боялась меня отпускать и в то же время опасалась, что, если я не оставлю Степану квартиру, то действительно напишут в НКВД, и меня обратно доставят в лагерь. Да еще смотря что они напишут! Особенно этот Сергей. А Степан у него на поводу. Гляди, и в тюрьму посадят!
    В общем, я решилась. Денег на дорогу мало. Ехать далеко, с пересадками. Брат Александр сказал, что поможет деньгами. А в Беларуси — сестры и брат! Уволилась с работы и стала упаковывать вещи, хотя их было мало. Главное — необходимое ребенку и продукты. Страшно было пуститься в такую дорогу, очень страшно, сильно горевала.
    Однажды зашла Шура, увидела, что я упаковываюсь. Я сказала, что уезжаю. Она тут же ушла, рассказала Степану. Он пришел, но разговор у нас не клеился, мы стали чужие. Я от обиды больше плакала, чем говорила. Он стал просить, чтобы не уезжала одна. Он три года не отдыхал, а на Севере за год два месяца отпуска. За три года ему положено шесть месяцев, и он решил отвезти меня в Беларусь, так как одной ехать в такую дорогу с ребенком рискованно. Сам он вернется обратно в Алдан. Я согласилась ради ребенка. Мама и все мои родные сказали, что будут спокойны за меня, если в дороге я окажусь не одна.
                                                                                      V
    Дорога была очень тяжелой. Шла колонна грузовых, крытых брезентом машин. Здесь нас гнали под конвоем в ссылку. Не помню, сколько времени ехали. Колонна делала остановки. Зимовья, чтобы остановиться, попить чаю, отдохнуть, не было. Просто выходили из машин на обочины, чтобы опомниться от тряски. Как бы там ни было, но до железнодорожной станции добрались благополучно. В пассажирском поезде до Красноярского края тоже ехали нормально. Проехали 54 тоннеля у озера Байкал: поезд шел у самого берега, а с другой стороны были скалы. Рассказывали, что часто случались крушения, скалы обрушивались на поезд и в Байкал. Туда нас везли в «телячьих» вагонах, все было закрыто, и мы не видели, где везут и куда. Я и не подозревала, что нас везли такой дорогой, и теперь смотрела вокруг с любопытством.
    С нами в купе ехала семья — муж, жена и ребенок. Глава семьи — сотрудник Степана. Мужчины на остановках бежали на станцию за кипятком: в поезде чая не предлагали. Однажды они выбежали с чайниками, хотели там же что-нибудь купить на станции, а поезд пошел, и они не успели сесть. Мы с этой женщиной очень расстроились. Однако проводник успокоил нас,  сказал, что на следующей станции нас будет обгонять скорый и наверняка отставшие на него попросятся и догонят нас. Так и случилось — мы проехали лишь несколько станций без наших мужчин.
    В Иркутске была пересадка, а на подъезде к Красноярску наша доченька заболела. Все-таки не выдержала такой тяжелой дороги, длинной и утомительной. Поднялась температура, обнаружилось расстройство кишечника. Я очень испугалась. Поезд проходил недалеко от деревни, где Степан родился, около 25 километров от станции. Пришлось выходить из поезда. Степан сообщил в деревню, и за нами приехала подвода.
    Отец Степана и его сестра нас приняли очень хорошо. Степан предупредил меня, чтобы не рассказывала о том, кто я» хотя я этого и не собиралась делать. Врача в деревне не было. Надя пошла к бабке — за травами. Скоро понос у Желечки прекратился, температура тоже пришла в норму. Пробыли мы там неделю или полторы. Деревня мне не понравилась. Дома построены из добротных бревен, но вокруг ни кола ни двора, пусто. Ни грядок, ни цветов. Сады там не растут — фруктовые деревья не выживают. Но грядки и цветы насадить, заборы поставить — это-то возможно! Я сравнила с нашей деревней, и вообще с деревнями в Беларуси. Какой у нас был дом! Как все ухожено вокруг! Настоящий рай!
    Свекор, отец Степана, часто был навеселе. Все ходил и пританцовывал. Мне очень нравилась мужнина сестра Надя: одинокая, серьезная, работящая. Нас без конца приглашали в гости, то родственники, то знакомые. В домах пусто, никакой мебели, даже никаких занавесок на окнах. Столы без скатертей. Зато самогон рекой льется, все напиваются до потери сознания. Такого в нашей деревне я никогда не видела.
    Желечка выздоровела, и мы поехали. Надя очень помогала мне выхаживать ребенка, мы сильно подружились. Да и с отцом тоже. Наконец распрощались, и нас на подводе отвезли на станцию. Билеты купили до Москвы. В Москве пересадка, билеты уже до Бобруйска. Не помню, сколько времени ехали из Алдана, но очень долго. Прибыли в Бобруйск — до поселка Глуша, где жила сестра Аня с семьей, 25 километров.
    Встретили нас Аня и Миша хорошо. Мы с Аней обнялись со сезаами. Когда расстались, я была ребенком, а повстречались — и у нее, и у меня свои дети. Миша работал главврачом в местной больнице, Аня заведовала аптекой. У Ани сыновья: Женя 16-ти лет, и Саша — 14-ти. Когда жили в Заболоти, я их нянчила. В доме жили также Мишин отчим и мама. Когда к ним приходили знакомые или гости, то я всех боялась, не знала, о чем можно говорить. А мне задавали вопросы. Аня все видела, вызывала меня в другую комнату и подсказывала, с кем можно быть откровенной, а с кем нет. У них был большой авторитет среди местных жителей. Миша хороший специалист в своей профессии, его очень любили больные. Все стремились попасть на прием обязательно к Адамовичу. Я — свидетель тому, как часто по ночам к нему стучались в окно и просили, чтобы поехал с ними к больному: ведь не всегда можно, особенно зимой, везти больного в больницу! Он никогда никому не отказывал. Встает из теплой постели и едет, куда просят, а утром снова на работу, в больницу, в амбулаторию. Это был чудо-человек!
    Аню тоже уважали, и она была специалистом в своем деле. В аптеке имелось все, что нужно. Что до того, как нас кормили, то тут особый сказ. Фрукты, овощи, молоко — я давным-давно ничего этого не видала. То же самое и Степан — он пробыл в Глуше около месяца. Желечка набросилась на сырой картофель. Прямо хватает, когда чистим, и ест с аппетитом. Я спросила у Миши, можно ли его есть сырым? Он ответил, что можно: «Вымой, и пускай ест. У нее в этом потребность». Еще очень огурцы любила. Фрукты и овощи Мише из деревень привозили мешками. Он и в совхозе заказывал, так что витаминов было изобилие.
    Приехали мы истощенные. У меня постоянно болел кишечник, и с сердцем было неважно. Но тут мы стали быстро поправляться. Желечка особенно радовалась обилию фруктов и овощей. Мне порой казалось, что все это происходит во сне. Мама писала из Алдана, что плачет от радости за нас.
    Миша и Аня, конечно, расспрашивали меня обо всем. Я все описала в подробностях: как нас забирали, как везли, как люди мерли от голода и холода... Аня плакала, а Миша не мог сидеть на месте, все ходил, возбужденный, по комнате. Дошла до рассказа о том, как я выходила замуж по разрешению НКВД. Как Степан ходил с заявлением и какую с ним проводили беседу. Как уговаривали, чтобы не женился на дочери врага народа, как потребовали обязательство, что перевоспитает меня, как мы поженились и были счастливы... И каким коротким оказалось наше счастье. Я обо всем рассказала. Плакала, а Степан краснел, но не отрицал ничего.
    Потом Миша рассказал, как через год после того, как нас увезли, он поехал в свою деревню забирать родителей.
    «Попутно я заехал к вам в Заболоть. И увидел что-то ужасное. Все уничтожили. Сада и в помине нет. Огород вытоптан. Ни кола ни двора. Вокруг дома загажено, ни цветочка, ни деревца. Я заплакал... В доме теперь жила бедняцкая семья. Пришли на все готовое и все разрушили...»
    Рассказывал Миша и о том, как по нескольку раз в месяц его вызывали в НКВД. «Брось свою жену, Адамович! Она дочь кулака. Дочь врага народа. Если не бросишь, отстраним тебя от должности главного врача». А он отвечал: «Никакие угрозы не заставят меня расстаться с ней. Я хорошо знаю ее семью. Это не враги, а честные труженики. У них надо учиться вести хозяйство, а не преследовать их».
    «Я все время ждал, что в одну из ночей за мной и моей семьей приедет «черный ворон». Как было в 34-м с Антоном...»
    Нам в Сибирь не писали о том, что Антона арестовали. Он был директором школы в деревне Баханы Хотимского района. Ему представили обвинение, что, что он английский шпион, и требовали, чтобы подписал обвинение. Однако через десять месяцев освободили: жители окрестных деревень собирали подписи, просили освободить, ручаясь, что он честный человек и хороший учитель. Антон долго не мог прийти в себя и физически, и морально.
    Когда мы приехали из Сибири, он тоже проведал нас в Глуше.
    Степан здесь, у нас, заметно изменился. «Я многого не понимал, — говорил он. — Считал, что все делается правильно». Уезжая, он звал меня с собой, но я не согласилась. Желечка с такой жадностью пила молоко! К тому же наш климат — тепло, хорошо! Миша и Аня тоже говорили: «Не уезжай!» Степан сказал, что будет хлопотать о переводе в Киев, где живет родной дядя, который уже приглашал его. Теперь он спишется с ним, и затем заберет к себе и меня с дочкой. На этом расстались.
    В Глуше я устроилась на работу бухгалтером в Римовецкое сельпо. У Ани жили свекор и свекровь, оба старенькие. Они очень полюбили маленькую Желю (позже крещенную Евгенией) и смотрели ее, пока я находилась на работе.
    Женя и Саша Адамовичи были подростки, но тоже полюбили Желю. Брали на руки, играли с ней. Порой даже дрались за нее: каждый тянул к себе, подучивал, чтобы сказала: «Саша хороший, а Женя плохой». Или наоборот: «Женя хороший, а Саша...»
    Вскоре Мишу мобилизовали в армию. Он был офицер запаса и стал военным врачом в городе Лида. Приезжал домой каждый выходной, но не отдыхал: к его приезду составлялся длинный список больных на прием, и он шел в амбулаторию. Все хотели попасть именно к Адамовичу. Отказать он не мог. С утра до вечера принимал больных в единственный свой выходной, а рано утром в понедельник уезжал. Ане, конечно, хотелось, чтобы он побыл с семьей. Женя и Саша мечтали побыть с отцом, но он говорил: «Прости, Нюрочка, не могу отказать, не в моем это характере...»
    Это была хорошая семья. Никто тогда не предполагал, что Саша — будущий великий писатель, а Женя — прекрасный врач, такой же чуткий к больным, как его отец. Никого из этой замечательной семьи уже нет в живых, но оценки мои — не преувеличение.
    Я очень скучала по Заболоти. Так хотелось взглянуть на дом, в котором мы родились, где проходило наше золотое детство. Но Миша сказал: «Не советую туда ехать. Там уже не на что смотреть. Я видел. Я, мужчина, и то плакал, а твое сердце не выдержит». В Заболоти остались дети сестры отца, Степан, Мария и Оля. Когда они узнали, что я приехала из Сибири, то проведали меня в Глуше. Степан тоже сказал: «Зиночка, сестричка моя! Не надо туда ехать. Усадьба разорена, вокруг все загажено. Там живет бедняцкая семья, которая сейчас в почете».
    Мой муж Степан уехал в Алдан. Мама писала мне, спрашивала: «Что случилось со Степаном? Он, когда приехал, прежде всего пришел к нам, привез всем подарки и теперь часто бывает у нас. Рассказывает о Беларуси. Говорит, что очень ему понравилось там и что собирается переезжать в Киев. Сказал: «Устроюсь и заберу Зину с Желечкой». И мама, и Александр были поражены происшедшими со Степаном переменами. Я ответила, что так повлиял на него Миша Адамович.
                                                                               VI
    Прожила я с Желечкой в Глуше в Аниной семье год. Степан из Алдана написал, что ему дают перевод в Киев и что примерно в июле 1941 года сможет выехать. Писал, что часто бывает у моих родителей.
    И вот новая беда. Война с Германией. Мы оказались в оккупации. Снова горе, слезы. Связь с Алданом прервана. Мишу мобилизовали, он не смог приехать даже проститься. К Ане в Глушу приехала из Старых Дорог сестра Соня с мужем — они бежали от немцев. Но и мы уже были под немцами. По дороге у них случилось большое горе: обвалился, рухнул подпиленный партизанами мост, и телега, на которой спала их двухлетняя дочь Лиля, опрокинулась в реку. Нашли Лилечку только через два часа. Страшное был горе. Приехали в Глушу без ребенка, вдвоем.
    Вскоре мы все стали подпольщиками. Помогали партизанам, выполняли их задания. Аптеку немцы разгромили, но Аня сумела ее восстановить: в Бобруйске, на аптечном складе, тоже работали подпольщики. Аня получала медикаменты, и мы их переправляли в отряды для партизан. И многие другие задания выполняли. А через год ушли всей семьей в партизаны. Так сложились обстоятельства, что надо было срочно уходить. Все бросили и в чем стояли, зимой 1942 года, ушли в лес. Меня с ребенком в отряд не взяли, а поселили, как и другие партизанские семьи, в деревне Малын Октябрьского района. Это была партизанская деревня, туда привозили раненых. В одном из домов находился медпункт, был хирург, и меня прикрепили ухаживать за ранеными партизанами. Прилетали самолеты из Москвы, и тяжелораненых отправляли за линию фронта, а остальных лечили на месте. Я там многому научилась: делать уколы, стерилизовать инструменты, ухаживать за ранеными — все это мне в жизни пригодилось. Конечно, на деревню часто налетали фашистские самолеты, и раненых приходилось выносить, вывозить в лес. Не было соли, мыла, одежды. Описывать подробности этой тяжелой жизни я не буду, так как Саша, Алесь Адамович, и другие литераторы обо всех этих ужасах написали.
    Мы тогда очень боялись, чтобы не нагрянули полицейские. В 1943 году, когда немцы начали отступать, на партизан направили большую силу. Самолеты прилетали за ранеными, но сесть не могли, так как невозможно было дать сигнал на посадку. Раненых накопилось много. Решили переправить их через линию фронта другим способом: был такой рукав через Речицу, по нему к нам переходили разведчики. Собрали 50 подвод с ранеными. Сухари положили на каждую подводу. Меня командование тоже назначило сопровождать раненых, вместе с партизанами, дали подводу.
    17 декабря 1943 года мы выехали, а 18 декабря немцы захватили Малын. Всех стариков, детей согнали в сарай и живьем сожгли. Если бы мы хоть на день задержались с выездом, то я с ребенком уже никогда бы не выехала. Двигались мы трос суток к линии и через линию фронта. По ночам. Под открытым небом. Мокрый снег, укрыться нечем. Днем останавливались: двигаться было опасно, летали фашистские самолеты. Лошади отощали, и мы тоже. Сухарями лошадей кормили и сами питались всухомятку. Натерпелись страху. Обо всем этом долго писать. Напишу только, как остановились в одной деревне, чтобы согреться. Холод был невыносимый. Всех раненых развели, разнесли по хатам. Жители нас накормили, согрели. Желечку на печку посадили. Но когда к ночи собрались выезжать, обнаружилось, что наши сухари, лежавшие на возах в мешках, украли, и мы остались ни с чем.
    Двигались по бездорожью, я гнала лошадь, толкала телегу. Ночью темень. Колесо зацепится за корягу, телега застрянет, я ее поднимаю, толкаю, лошадь не тянет, а на телеге раненый и Желечка — их не снимешь, чтобы шли следом. Однажды телега застряла — никак не могу справиться. Думала, что наехала на бревно. А когда разобралась, увидела, что это лежит мертвый мужчина, уже застывший. Если я отставала, наши замечали это и возвращались, помогали мне. А однажды в лесу к моей телеге подбежал мужчина, показалось, что в военной форме, возможно, власовец — было темно. Спрашивает: «Куда едешь, кто на телеге?» Я обманула, сказала, что беженка, из деревни, а на возу дети спят. Он говорит: «Дай хлеба!» Отвечаю, что нету, бежали от бомбежки, ничего не захватили. А он не отстает. У меня было несколько сухарей. Пришлось отдать два сухаря, и он убежал. А у нас осталось тоже несколько сухарей. Я очень испугалась этого человека и была рада, что избавилась от него. Много приключений было в дороге.
    Еле дотащились до Речицы. И лошади, и мы совсем ослабли: гонишь, гонишь лошадь, телегу толкаешь, толкаешь, а сил нет. В Речице нас с радостью встретили наши военные. Раненых сдали в госпиталь, а нас разместили по квартирам и начали кормить. На другой подводе тоже была женщина с ребенком, и нас с нею в одну хату поместили. Детей посадили на печь. Как раз на завтрак повар пек блины — ели с медом и пили чай. Так что мы отогрелись. Мужчины-партизаны остались в армии, а нам, женщинам, сказали ехать подальше от фронта. Сегодня, говорят, Речица наша, а завтра — не знаем. Это война. Вырвались с детьми, так уезжайте подальше от фронта.
    Я решила ехать в Москву, там был штаб нашего партизанского движения. Но на Москву ехать тогда не разрешали. Помогли мне партизанские документы. Добиралась с таким трудом, что не описать. Вокзалы битком забиты людьми, все куда-то едут, поезда не ходят. По нескольку суток пришлось сидеть на вокзалах. Холодно, есть нечего. То, что мы перебирались через линию фронта в холод, под открытым небом, ребенку даром не обошлось: Желечка тяжело заболела. Высокая температура появилась, когда уже до Москвы добрались. Я обратилась в Штаб белорусского партизанского движения, где дали направление в больницу. В больнице доченька пролежала с плевритом три месяца. Я остановилась под Москвой, в Мытищах, где находился эвакопункт для партизанских семей. Ежедневно ездила в больницу, ухаживала за Желечкой. Главврач разрешил находиться возле дочери в любое время, когда пожелаю.
    Заезжала к подруге Нине — она с мамой жила на Поклонной горе. Получали они очень скудный паек, но, несмотря на это, всегда передавали что-нибудь съестное в больницу для Желечки. Чудные люди! Делились со мной последним.
    Да, вот еще что! В Речице, когда вышли к своим, встретились с Сашей Адамовичем. Он тоже перебрался через линию фронта. В армию его не взяли: молод. Он уехал к тетке Оле — моей сестре и сестре его матери — в Казахстан. После выздоровления Желечки я тоже поехала в Казахстан к Оле, хотя мне предлагали устроиться под Москвой. Позже я пожалела, что не осталась.
    Связалась письмами с мамой. Она сообщила мне, что брат Александр и Степан на фронте. Перед уходом на фронт Степан оставил свои вещи у мамы, просил переслать мне. Я обратилась в военкомат, чтобы узнать что-нибудь о Степане. Через некоторое время пришла похоронка...
    Мама с Александром, невесткой и четырьмя внуками вернулись в Беларусь в 1947 году. В свою деревню некуда было возвращаться: все разграблено, разорено. Даже дом разобрали и куда-то перевезли. Александр поступил на работу в совхоз, в 12 километрах от Глуши. Там ему дали жилье, а через некоторое время он построил собственный дом. Помогал ему в строительстве дома старший брат Антон.
    Наш отец, дедушка, дядя, две тети (мамин брат и две сестры), жена дяди, — всего шесть человек — остались навсегда в сибирской мерзлоте. Родину свою, Беларусь, они больше не увидели. Дедушкин брат, дядя нашей мамы, Кунцевич еще в царское время был вице-губернатором в Гродно: в революцию его и всю его семью увезли в неизвестном направлении, и о них никто больше ничего не слышал. Саша Адамович вернулся из Казахстана в Беларусь после освобождения. Я тоже с дочкой вернулась на родину в 1949 году. И люба с мужем и сыном возвратились.
    С болью в сердце, с обидой вспоминаю  свое деревенское детство, такое радостное вначале и такое печальное в конце, когда изверги, нелюди пришли, оборвали счастливую жизнь, бросили нас в ад. Все помню до мелочей , будто сейчас. Увы, всего не опишешь... Раньше надо было писать!
    В июне 1958 года умерла наша дорогая, незабвенная мамочка. Только благодаря ей, ее заботам в тех нечеловеческих условиях, ее самоотверженности выжили мы, ее дети, и вернулись в родную Беларусь. Прошу всех внуков помнить бабушку, навещать ее  могилу: она всех вас любила, нянчила, растила, воспитывала.
    Дедушка похоронен далеко в Сибири, и никто не может навестить его могилу. Родную Беларусь он так и не увидел. Надо их всех поминать в церкви. Никого нельзя забывать.
    И последнее, что я хочу сообщить. Со стороны мамы (девичья фамилия Кунцевич) наш род дворянский. Со стороны отца... Я помню, в детстве видела, как отец доставал из сундука шкатулку, такую длинную, круглую, с полметра длиной, сверху очень красивая, с рисунками. Садился в спальне, открывал и доставал оттуда бумаги, документы. Бумага плотная, белая, добротная. Очень красивым почерком там что-то было написано и закреплено гербовыми печатями. Отец доставал эти документы из шкатулки и для чего-то просматривал. Мне было любопытно, и я сидела возле него и смотрела на эти красивые бумаги. Он не запрещал, но и не рассказывал ничего: я была еще мала. Когда вернулись из Сибири, мы с Аней вспоминали обо всем, и об этой шкатулке тоже. Аня мне объяснила, что там хранились документы, подтверждающие, что отец — выходец из дворян. Не зря в деревне нас называли «шляхтами»! Отец этими бумагами очень дорожил...
    1994 г.
    /З. Жарикова-Тычина.  Где золото роют в горах. // Нёман. № 6. 1998. Минск. С. 169-197; «Родная» Алданщина. // Якутия. Якутск. 23 сентября 2000. С. 7. [Отрывок]; З. М. Тычина.  Мои воспоминания. // Міхась Тычына.  Вялікія і Малыя Тычыны. Легенды і рэальнасць. Мінск. 2011. С. 182-210./

    «Отдав должное генетическим корням талантливого рода, натурально высоко оценить и большую желание Зинаиды Митрофановны Тычины-Жарыкавай, младшей сестры нашего отца, оставить потомкам, больше всего детям и внукам свои автобиографичные записки «Дзе золата рыюць гарой».
    Подбил ее на эту непривычную работу писатель Алесь Адамович, сам захваченный в то время задумай записать на магнитофон как можно более повествований живых участников и свидетелей трагических событий недавней белоруской истории, каким цены нет как правдивому документу эпохи. Сам он, к сожалению, не успел ознакомиться с воспоминаниями тети Зины.
    Много телефонных разговоров про записки с авторшей было при ее жизни у меня. Я, как жаждущий в жару к источнику, припадал к ее захватывающим и длительным рассказам про пережитое в годы счастливого младенчества, про ужасающие события 30-х и 40-х годов. Мне хотелась как можно больше знать про нашу семью. В особенности после того, как не стало отца. От его, немногословного и сдержанного, я знал то, что знал и что слышал, а на большее не рассчитывал. ведь это был его сознательный выбор. Наш отец таким образом оберегал своих детей и внуков от суровой памяти про жизнь, которой он никому из нас не желал.
    Наконец мы договорились, что я почитаю написанное тетей Зиной и переданное мне братом Женей, который по соседству достаточно часто бывал у т. Зины и ее зятя Гены и дочки Жели Браницких, а также подумаю над тем, как привести в порядок созданное любителям красивой письменности. Ознакомившись с текстом, я сразу же стал его перепечатывать на своей «Эрике». Первый экземпляр занес в журнал «Нёман», где работала доброжелательная и слаженная команда отличных писателей, главного редактора Алеся Жука, редакторов Анатоля Кудравца, Олега Ждана, Геннадия Бубнава, второй передал - опять же посредством брата Евгения - автору. Публикация появилась в журнале в 1998 году, № 6.
    Воспоминания написанный женской рукой. чуткой к теплу и ласке, жизнь семьи деда Митрофана увиденная глазами девочки-подростка, возможно, чуть идеализированные. Кое-что в разговорах со мной поправляла тетя Люба - у каждого своя память. Однако какие могут быть претензии к автору, когда она и ее близкие из «земного рая» насильственно были перенесены в «земной ад»?! Непроизвольно сюжет автобиографичных воспоминаний своим построением напоминает два больших зеркала, поставленные одно напротив другого, чтобы посредством резкого контраста наглядно показать два мира, в которых выпала жить поколению наших отцов».
    /Міхась Тычына.  Вялікія і Малыя Тычыны. Легенды і рэальнасць. Мінск. 2011. С. 181./

                                                                    Архивная справка
    Митрофан Фомич Тычино – 1878 г. р. 29 июня 1942 г. умер от старости в тудпоселке, заявил Александр Митрофанович, проживающий по ул. Октябрьская 58.
    Ефросинья Иосифовна Тычино, 1888 г. р.
    Тычина Александр Митрофанович – род. в 1908 г. в д. Заволочицы. В 1930 г как кулак АСЭ по ст. 64 и 72 УК БССР и 58-4-10 УК РСФСР Тройкой АГПУ выслан за границы БССР. 26 марта 1938 г. брак с Алашкиной Екатериной Степановной, 1919 г. р., русской. В 1939 г. забойщик шахты № 4 ЯЦИК, в 1943 г. рядовой РККА, в 1946 г. старатель, бригадир, п. Лебединый. 16 мая 1939 г. род. Александр (а), 10 февраля 1943 г. в п. Верхне Сталинск Михаил, 1 августа 1946 г. Владимир.
    Зинаида Митрофановна Тычино – 1918 г. р. в 1930 г. выслана как кулачка вместе с родителями, в 1938 г. счетовод артели «Восход»., муж Степан Ефимович Жариков, 1914 г. р. заведующий канцелярии Райсвязи в г. Незаметный. 26 августа 1938 г. род. Антонина Степановна Жарикова.
    Любовь Митрофановна Тычино - 1920 г. р., по мужу Потапова, 10 сентября 1992 г. подала запрос на реабилитацию.
    Марфа Тырканда,
    Койданава.





                      Михась Тычина
                                                                              Бацьку, маці, усім Вялікім і Малым Тычынам
                                                                      ВВЕДЕНИЕ
    Почему Большие и Малые Тычины? Так к нам в письмах из далекого Алдана, из Якутии обычно обращался Иван Степанович Алашкин, наш дядя, старший брат нашей мамы, Катерины Степановны Тычины (девичья фамилия Алашкина), участник штурма Зимнего и, как не так давно выявилось, выпускник кадетского корпуса: «Привет Большим Тычинам и Тычинам маленьким!»
    На самом деле это название деревни, точнее, двух небольших поселений-застенков на прибрежье Солигорского водохранилища... Теперь от нее осталось только название: бывшая плодородная почва, «белорусский чернозем», на десятки верст превратилась в солончаки с красноватым зловещим оттенком и поодаль, как сцены мифических великанов, высятся экзотическо-непривычные треугольники терриконов...  
    Большое переселение рода Тычин, жителей этой деревни, началось, как можно полагать, во время войны 1648- 1651 годов, которая вошла в историю под названием «Хмельнитчына в Беларуси». Если иметь в виду тот факт, что в тычиновском роде была мелкая шляхта («большие и малые Тычины»), ущемленная в те времена в известной степени в своих правах, то вможно сделать вывод, что наиболее решительные и вольнолюбивые из ее рядов присоединились к повстанческому движению казацко-крестьянских отрядов и городских низов окружающих городков... /С. 3./
    «Родоводная цепочка» от «белорусских Тычин», который оканчивается именами моих братьев и сестры и продолжается многочисленными именами наших детей и внуков, восходить и идут, как рельсы железной дороги, которую ведут строители с двух сторон, от нашего отца Александра, его старшей сестры Анны и брата Антона, и младших сестер - Ольги, Софьи, Зины, Любы, к деду Митрофану и прадеду Фоме... И который, видимо, неслучайно, став шляхтичем, избрал своей фамилией двойное «Тычино-Сыч». По крайней мере, так местные люди восприняли украинское «Січ», которое стала прозвищем. (Я под псевдонимом «Міхась Сыч» подписывал некоторые свои статьи.) Прозвище «Сыч», согласно словам моего дяди Антона Митрофановича Тычины, появилась как дополнение к фамилии после того, как прадед Фома «купил шляхетское звание, а деньги собрал, продавая мед из 50 колод, которые имел»...
    Тетя Люба, последняя из рода «больших» Тычин, во времена перестройки обратилась с письменным заявлением в комиссию по реабилитации репрессированных в сталинские времена жителей Беларуси о денежной компенсации пропавшего во время раскулачивания Митрофана Фомича Тычины хозяйства и имущества (в приложенном отдельно списке незаконно реквизированного, который сам по себе впечатляет, перечислялась все, что запомнилось тогда 9-летней девчонке, младшей в семье, и что запомнилось ей из рассказов старших родственников). В ответ Любовь Митрофановна Тычина получила стандартную отписку, в которой было названа явно издевательская цифра денежной компенсации: мол, скажите «спасибо», что сами остались целые... /С. 5-6./
                                                                    РОДОСЛОВНАЯ
    Семейная легенда всегда притягивала детский ум и воображение... Тем более что могилы родных и близких раскиданы по всему свету: Большие и Малые Тычины, Засмужье, Рачень, Забалать на Любаньщине, Прокино Вологодской губернии, Алдан в Якутии, Среднеуральск Свердловской области, Москва, Ярцево Смоленской области, Днепропетровск, Микашевичы, Воркута, Глуша, Старые Дороги, Бобруйск, Хотимск, Завалочыцы, Северное кладбище... /С. 9./
    Мама Алеся Адамовича, наша тетя Аня, после войны списалась с раскиданными по свету, от Урала до Якутии, родственниками, призывая возвращаться в Беларусь, обещая всевозможные преимущества на родной земле... /С. 10./
    Тятя Зина много лет переписывалась со своей подружкой детства Ниной, дочерью священника в Забалатье, которая после того, как закрыли церковь, переехала и жила в Москве, вспоминая давнишнее, и ей, по-видимому, легче всего было настроится на литературную деятельность (ее воспоминания также опубликованы в журнале “Нёман”, 1998, № 6, под заглавием “Где золото роют в горах”). Она еще успела экземпляр журнала послать подруге, буквальна за месяц до ее кончины. И сама тятя Зина вскоре пошла вслед за нею.
    Тетя Люба воспоминаний не писала... /С. 11./
    До сих пор остается не высветленным вопрос, что потянуло Фому Михайловича в Беларусь и как он очутился на Любаньщине. А это случилось, по крайней мере, где-то в середине XIX столетия, если считать, что наш дед Митрофан Фомич родился приблизительно в 1865 (1866 ?) году, когда его отцу исполнилось 45 лет.... /С. 29./
    В архиве г. Якутска Якутского автономного округа Российской Федерации упоминается Митрофан Фомич Тычина. Но... 1893 года рождения?! Который в 11 лет стал отцом старшей своей дочери Ани... Что говорить про высланных, так называемых спецпереселенцев, если архив о работе 16-летней нашей мамы, Алашкиной Екатерины Степановны, на лесоразработках, как нам сообщили, вообще «не сохранился»! Немцы там – я еще помню – были, но пленные... /С. 30./

                                                                             РАЗДЕЛ I.
                                                                БЕЛОРУССКИЕ ТЫЧИНЫ
                                                                       ЖИЗНЕОПИСАНИЕ
                                            ТЫЧИНЫ АЛЕКСАНДРА МИТРОФАНОВИЧА
                                                        И ЕКАТЕРИНЫ СТЕПАНОВНЫ
                                                                              (фрагменты
    15 декабря 1908 года. Дата рождения Тычины Александра Митрофановича. Единственный документ, какой это подтверждает, - Удостоверение об окончании Любаньской семилетней школы Слуцкого округа от 16 июня 1927 г.
    День и месяц рождения нашего отца в его паспорте, военном билете, профсоюзном билете, рабочей книжке отсутствуют.
    Дни рождения детей в семье помнили и обычно отмечали. Отмечать именины взрослых - не было такого обычая.
    Отец отца, то есть наш дед, - Митрофан Фомич. Родился в 1866 году - дату вычислили согласно воспоминаниям бабушки Ефросиньи Иосифовны: «Отдали замуж за моего Тычину в 17 лет. Муж был на 17 лет старше. Шляхта женилась поздно. Тогда, когда была уже самостоятельной, имела свое хозяйство. Обычно после 30-ти лет. Женились на молоденьких девчатах на выданье - старшие были почти все уже замужем». Добавляла со свойственной ей - и можно сказать всей тычиновской породе,
отцу, дяде, теткам - самоиронией: «Муж казался стариком, и я его очень боялась».
    Бабушкин год рождения - 1883-й - мы хорошо знали: на цементном надгробном памятнику с железным крестиком наверху эта дата была обозначена. Как и год кончины - 1958-й.
    Во времена «горбачевской перестройки» позвонил исследователь архивов, который побывал в Якутске, собирал сведения про своих отцов-спецпереселенцев и заодно переснял записи про земляков-белорусов, и предлагал за определенную денежную сумму приобрести сведения про нашего деда Тычину Митрофана Фомича. Я попросил его зачитать эти сведения и, услышав, что наш дед родился в 1893 году, ужаснулся: получалась, что наш дед в свои 11 лет родил дочь Анну, нашу тетю, в 13 - сына Антона, нашего дядю, и в 15 - нашего отца.
    На виду была грубая фальсификация, нужная статистике невесть ради чего. Тем более что со сталинской статистикой мы имели хлопоты и в других случаях, например, когда оформляли матери пенсию. Я отказался от таких сведений, о чем теперь сожалею: всякие документальные факты достойные внимания.
    Умер наш дедушка Митрофан летом 1942 года. Отец наш, вернувшись с войны в конце 1945 года, искал его могилу и не нашел - ни крестов, ни надгробия, одна вечная мерзлота. Тетка Люба вспоминала этот эпизод со скорбью.
    Мать отца, наша бабушка, - Ефросинья Иосифовна (девичья фамилия Кунцевич). Родилась в 1883 году. Кунцевичи после ссылки в том же 1930 году, тетя Наташа и ее дочь Ольга жили в Североуральске, а тетя Евгения и ее сын Александр жили в Свердловске. В 1956 году, после XX съезда КПСС, получили право на свободное поселение, с запретом селиться в столицах и Беларуси. Выбрали г. Ярцево, неподалеку от Смоленска, - чтобы быть поближе к родным сторонам. Впервые навестили родственников весной 1957 года.


    Бабушка Фрося все те дни провела со старшей сестрой Евгенией (бабушки Натальи уже не было в живых) в разговорах. Наши тети говорили польщено: «Не могли наговориться». Я помню, как, глянув на них, захваченных воспоминаниями, старался пройти незамеченным, чтобы и на миг не помешать славным старушкам. Помню и дядю Александра, племянника нашей бабушки, который много рассказывал про свою жизнь-бытие в ссылке, хотя про многое уже было известно из переписки с т. Анной Адамович, которую она вела почти все время с большой родней. Но про это я, в те годы подросток (ученик 8-га класса, имел 14 лет, на год меньше, чем мои одноклассники, ведь пошел в первый класс, имея 6 годков, - очень уж хотел учиться), одно слышал, ибо разговоры сразу смолкали: то ужасное, что досталось на участь нашей родни, было не для детских ушей! Тетя в такие моменты делала большие глаза, показывая на меня.
    Через год, 22 июня 1958 года, наша бабушка Фрося умерла. Болела 2 недели. Я уже поехал на летние каникулы в свои Завалочицы и одно слышал присмиревшие разговоры отца и мать про ее болезнь: «воспаление легких».
    Два годы, что я квартировал в т. Любы, видел, что бабушка почти не выходила из дома. Сидела на кровати. Думала. Подчас что-либо делала в кухоньке, около печи. Последние годы жила у т. Любы, младшей своей дочери. Я прибегал со школы, и меня ждали пухлые и душистые блины - таких я более ни у кого и никогда не ел. Расспрашивал у т. Любы про рецепт приготовления, но у меня ничего похожего по вкуса и такой же пухлости не получалась.
    Однажды в Глуши праздновали День труда, и из Завалочиц в кузове грузовика приехала много сельчан. В том числе отец и я. По дороге к стадиону, где проходил концерт, мы зашли к бабушке. Потом отец с друзьями сидел под густой сосной - таких, как в Глуши сосен и леса, красивых и чистых, я нигде более не видел - они пили, галдели, а я блуждал по знакомым тропам, какие хорошо изучил за те часы, что сбегал из уроков. Возвращаясь, опять зашли с отцом к бабушке, и нас ждала кипа блинов на столе в горнице, покрытым белой скатертью, - праздничный час семейного застолья, правдивее, самого счастья.
    Пока могла, то бабушка смотрела малого Вову - мать была на работе. Ну, а т. Люба смотрела и Вову, и свою мать, и меня. И т. Аня все время звала на помощь - уже на выходе из стеклозавода в п. Глуша сообщали, что звонила. Сама уже не имела мощи - болели ноги, переступить порог тяжело было. Но и тете Любе эта нагрузка - убрать строительный щебень, мешок с опилками, что-то принести, дров, воды, что-то сделать - после работы, когда надо было спешить домой, где бабушка, сын-школьник ждали, ужин приготовить.
    Я счастлив, что два последних года бабушкиного века учился в средней школе в Глуши, за 12 верст от наших Завалочиц, и жил на квартире у тети Любы. Моя раскладная железная кровать находилась в одной комнатке за дощатой перегородкой с бабушкиной кроватью. Бабушка была не крепко разговорчивая, но ее реплики всегда были полны иронии, как и у дяди Антона. Вспоминала загадки, пословицы, скороговорки - некоторые из них я записывал. Раньше, говорила, знала много сказок, но многое забылась со временем да и не было любознательного слушателя.
     Теперь понимаю, что именно бабушка разбудила во мне белорускость, когда белорусский язык все годы детства и юношества сделался таким натуральным, что я даже не задумывался, на каком языке говорю. И произошло это в далекой от Беларуси и от всего белорусского Якутии: отец воевал, а мать в две смены работала откатчицей на шахте - зарабатывала на прожитье 4-х хлебоедов, старшие - Женьке 8 годиков, Сашке 6 - ходили в детский садик, и там хоть давали есть, а я был с бабушкой дома. И так пока отец не воротился с войны. Другого языка, кроме как белорусского, бабушка Фрося не знала. Мама потом не раз говорила: "Бабушка более чем всех Мишу любила!» I я ее люблю - без нее не был бы тем, кем есть, белорусом. Помню, как она радовалась приезду сестры Евгении.
    Много что из ее жизни и жизни моих родителей остается тайной. Однако же про многое можно догадываться, многое представлять. Не могу сказать, что я сразу загорелся жаждой отыскать наши родословные корни.
    Став студентом, я заинтересовался фольклором, диалектами, и в этом была большая заслуга Владимира Андреевича Колесника, нашего преподавателя и куратора группы, из лекций и книг которого услышал про Александра Сержпутовскога, собирателя белорусского фольклора, а также Федора Михайловича Янковского, земляка, отличного языковеда и автора диалектных словарей Глушчины. В лекции В. А. Калесника среди имен респондентов А. Сержпутовскога услышал и фамили. сказочника Тычины. Приобрел книжку «Казкі і легенды Беларускага Палесся» и с восхищением прочитал сказки, записанные от Тычины, жителя деревни Пешчанка, думая при этом про бабушку Фросю, нашего отца, дядю, теток, - когда мне нравилась, то почему не могло нравиться и им.
    Сказки сказками, а жизнь жизнью. Спаси Боже изведать изведанное близкими.
    Евгения Иосифовна Кунцевич приехала в Глушу с семьей, чтобы попрощаться навсегда со своей младшей сестрой, нашей любимой бабушкой. Бог за год до того все же таки дал им счастье повидаться, все обговорить, душу излить, утешиться.
    Со временем, когда появилась потребность отмечать юбилеи родителей, мы, дети, грамотные, образованные, кто закончил институт, а кто еще учился, имели с этим хлопоты. У отца же была одна головная боль, чтобы мы «вышли в люди». В его понимании - чтобы учились.
    Когда я на 2-м курсе после пересдачи экзамена по психологии (как и мои друзья-поэты, не считал набор дефиниций, понятий, терминов, категорий, «первой» и «второй сигнальных систем», и др. психологией) написал в письме домой, что доведется бросать институт, отец отписал кратко: «Приезжай! Виллы есть. Ждут». И я сразу бросил свои детские дурачества.
    Кстати, про «институты». Все мы, шестеро, пятеро братьев, «друг друга не понесет», и сестра, самая младшая, долгожданная родителями, которые имели на это свой план и замысел, получили дипломы о высшем образовании. Профессии разные - бухгалтер Евгений, инженер-механик Александр, учитель Михаил, архитектор Владимир, инженер-технолог Николай, библиотекарь Инна. Есть даже два доктора наук, филологических - Михаил (пишу себя так, как называли родители), технических - Николай. Тянулись к образованию, ведь был перед нами пример - родня.
    Уже отметили 60-летие тети Ани, старшей сестры отца (собралась почти вся наша большая родня, что зафиксирована на коллективном фотоснимке), через два года - дяди Антона. Приближался - также через два года - родителей юбилей, а когда его отмечать - никто из нас и наших родственников не знал. Говорили, как и наша мама: «Где-то зимой. Когда уже босые не ходили». Я еще раз пересмотрел семейный архив, отец на мое большое открытие одно улыбнулся: чем бы ребенок не баловался, лишь бы не плакала! Не плакал - радовался.
    1914 год. В копии восстановленной записи Свидетельства о рождении, выданного, в соответствия с «нар/ужным/ вид/ом/», написано, что наша мама Алашкина (девичья фамилия) Екатерина Степановна родилась 5 января 1919 года. После войны многие так воссоздавали свидетельства о своем возрасте, некоторые подмолаживали себя (мой ровесник в метриках помолодел аж на 4 года, потом имел проблемы с оформлением пенсии). Глусский ЗАГС Бобруйской области 19 июня 1950 года, когда рабочим совхозов выдавали паспорта, в соответствия с этой записью выдал адекватный паспорт.
    Глуск и Глусский район после войны несколько раз передовался в разные области, на пограничье которых очутился: после упразднения Бобруйской области мы побывали в Гомельской, Минской и наконец очутились в Могилевской. Простому люда что с того, а вот районному начальству мало было радости с частыми пертурбациями с должностями и переездами, но ничего, «привычное дело», ведь номенклатура вечная, и круговорот - из должности на должность - тех, кому однажды посчастливилось попасть в ее списки, бесконечный.
    Мы из рассказиков родителей знали, что еще в Якутии, где наши родители очутились не по своей воле и стали «спецпереселенцами», когда маме 15 ноября 1946 года выписывали рабочую книжку, наш отец и старший брат матери Иван, «дядя Ваня», будущий на веселом подпитии, решили подмолодить матери на 5 лет, отец позже не раз, слушая насмешки матери, шутя откликался: «Ты же у меня невеста!» Было много хлопот с пенсией.
    Достоин особого внимания язык этого документа - тогдашний вариант современной трасянки, который писался человеком небольшой грамотности, потомком Писулькина, героя «Пинской шляхты» В. Дунина-Марцинкевича. Что говорить про сельсовет, когда директорам Завалочицкой семилетки какое-то время был учитель, какой сам имел только 4 класса образования. Рядом: «Запись востановлена копия» - «Пасведчане об нараждени»; «нарадилася» - «утворен адповедный запись»; «Копия с оргеналом верно» - «Звестки аб бацьках»; «Место нарождения дицяци» - «Загадчык бюро записей грамацкага стана». Бессмертный белорусский язык хотя так - ошибками и трасянкою - напоминал о себе.
    Родители между тем возвращались из Симановицкога сельсовета в веселом настроении: мать наконец имела документ, что в тех условиях означала много, почти все (знаменитое: «Нет документа - нет человека»). Наши отцы наконец зарегистрировали свой брак (27. VI - 50 г.) - это через два года после рождения пятого сына, Николая. История сохранила имя заведующего бюро записей гражданского состояния В. Барысика - хвала ему и вечная память.
    В Свидетельстве было самое главное: дата рождения, место рождения («село Прокино раён Череповицкий об. Вологоцкая республика Р.С.Ф.С.Р»), национальность («Русская»), имена родителей (Степан Степанович и Александра Захаровна) - все со слов наших родителей. Ответа на свое заявление, адресованное в Белоозерский РАЙЗАГС (сельцо Прокина Георгиевской волости Белоозерского района Вологодской области), с необходимым уточнением: «рождение зарегистрировано в Георгиевской церкве в 1914 году», родители не получили.
    В членском билете Профессионального союза рабочих па добыче золота и платины, выданном 25 декабря 1942 года, старатель Тычина Екатерина Степановна, год рождения обозначен - 1915-й. Отмечено также, что рабочий стаж нашей мамы начинается с 1 мая 1942 года: именно тогда она, мать двоих малых детей (Евгений - 9 октября 1937 года, Александр - 16 мая 1939 года) пошла на работу на шахту Ленинского прииска Алданского района Якутской АССР. В рабочей книжке старателя, выданной 14 ноября 1946 года, год рождения обозначен «1919», образование - начальное, профессия -откатчица. Можно представить себе нашу маленькую, ростом с подростка, но выносливую и терпеливую мать за тачкой, рассчитанной на взрослого мужчину: сама мама не раз упоминала, в чем дело быть откатчицей. Рук не хватала, чтобы ухватить тачку за ручки, брала пониже. Самый большой страх, говорила, был, когда колесо слетала с узенькой доски и содержимое тачки выкувыркивалась на дол. По сути дела, наша мать опережала описание этой тяжелой работы, прочитанное мной значительно позже в «Колымских рассказах» Варлама Шаламова.
    1919 год. В этом году умерла наша бабушка, Алашкина Александра Захаровна. Умерла от «испанки». (Считают, что от этой страшной болезни, разновидности вируса гриппа, тогда умерло свыше миллиона человек в Европе). Наша мама, Екатерина Степановна, была младшей в семье. Старший брат Василий - крестьянин, затем Феоктист - крестьянин, Александр - шахтер, Иван - бухгалтер, сестра Мария - крестьянка.
    Мама вспоминала - детская память цепкая, а нечто, думаю, слышала от старшей сестры Марии, когда она приезжала в гости, - реку Андагу и реку Иштаму. Деревня Прокино находилась на пути из Белоозерска в Череповец. Вокруг озера и болота. Как-то мать шла в соседнюю деревню к тетке, но не через мост, а прямиком, через кладки, которые не доходили к берегу. Туда шла - было ничего, а назад - стала страшно.
    Деревня Прокино, по сути дела, хутор. Дом Алашкиных неподалеку, напротив. Моя доченька Катя в Интернете отыскала эту деревню, сфотографированную со спутника. Повидала дорогу, озеро. Как бы, видимо, порадовалась наша мама, когда бы дожила до Интернета: ей так хотелась побыть в своем Прокино, где прошло ее младенчество и начиналось юношество!
    Про свою маму знает от брата Ивана и сестры Марии. Согласно их словам, мать болела тифом. Пришла в себя и после болезни решила поспать под пологом - лето и на Вологодчине жаркое. Грудь заложило, и ночью гной, пожалуй, задавил. Никто не догадался повернуть на бок. Да и не слышали. Сама наша мать запомнила, однако, что болела на «испанку». 1919 год - год памятный.
    Отца хорошо помнит - русый. Мать - черная, волосы, что смоль. Как и наша мама. Волосы по пояс, густые - расчесывала, аж треск стоял. Про отца говорила, что умер от изнурения. Уже в Якутии. В 30-м году.
    Нашей маме было 5 годиков, когда она осиротела. Опекалась ею Параска, жена старшего брата Ивана, золовка, какую мать часто вспоминала с признательностью за то, что много чему научила (вышиванию, вязанию, кройке и шитью, поварскому делу). Мамы нет уже 13 лет, а в доме у нас служат свою хорошую службу круги-половички, вязаные с тряпья, какое обычно у других хозяек не находять обихода. Сохранились наволочки и простыни, подстеганные вышивками.
    У брата Николая и его Людмилы на радзивиловских масштабах столе в центре красуется большое коло-вышиванка с тонким и совершенным рисунком - сестра Инна отжелела на входины. Вот произведение нашей мамы, которое лучше, чем что-то свидетельствует про ее возможности и умельство-мастерство!
    Мать закончила ликбез, умела - ее слова – «слибизавать» написанное, но с определенными усилиями. Могла и рассчитать печатное, когда надо было. Но большого желания к чтению не имела. Не до того было. Нас, больших грамотеев, никогда не укоряла тем, что «слепим глаза» или «тратим дорогое время».
    Может потому наши дети Катя, Юля, Зося, слушая бабушкины истории, спросили однажды: «Бабушка, а какой ты закончила институт?» Бабушка, наша мама, между тем прошла в середине 20-х годов ликбез, 4 класса, а ее «жизненные университеты» были такие, что не дай Боже никому доброму.
    1923 год. Отец закончил начальную школу в родной деревне Заболоть.
    1927 год. В отцовых пожолклых бумагах нашлось Свидетельство об окончании семилетки, которое от многоразового складывания-раскладывания распалась на 8 квадратиков, но рассчитать его можно было.
    Документ выдан 16 июня 1927 года, когда еще продолжалась белорусизация и в почете была тарашкевица. Вверху, в правом уголке значилась: «Пралетары ўсіх краёў, злучайцеся!» Далее - посредине - герб СССР, пока еще только с 7 лентами: столько союзных республик входило в его состав, надпись: «Народны камісарыят асьветы Б.С.С.Р.» И крупными буквами: «ПАСЬВЕДЧАНЬНЕ». В тексте отмечалась: «На падставе ўвагі да 41 арт. Статуту Адзінае Працоўнае Школы даецца гэтае пасьведчаньне грамадзяніну Тычыне Алесю Метрыфанаву, які радзіўся 15 снежня ў 1908 годзе ў тым, што Тычына паступіў у Любаньскую Сямёхгадовую Працоўную школу Слуцкай акругі Любаньскага раёну ў 1923 годзе і скончыў яе ў 1927 годзе...»
    В выше упомянутом Свидетельстве об окончании Любаньской семилетки отмечается: «...пры гэтым, выхоўваючыся ў школе, прайшоў курс ведаў па ніжэйадзначаных прадметах:
    1. Беларуская мова і літаратура
    2. Расейская мова і літаратура
    3. (прочырк) мова і літаратура
    4. Прыродазнаўства (мінералёгія, геалёгія, батаніка, заалёгія, анатомія і фызыялёгія, [нрзб] з гігіэнай і хіміяй)
    5. Геаграфія (геаграфія Беларусі, агульная і параўнаўчая)
    6. Фізыка (элементарны курс)
    7. Матэматыка (арытмэтыка, альгебра, геамэтрыя, асновы трыганамэтрыі)
    8. Грамадзянскія навукі (гісторыя Беларусі, агульная гісторыя, гісторыя рэвалюцыйнага руху)
    9. Мастацтва (графіка, музыка, сьпевы)
    10. Нямецкая мова
    11. Фізычнае выхаваньне
    12. Ручная праца".
    Выше «паказанае адпаведнымі подпісамі і пячаткай сьведчыцца”. За датой выдачи Свидетельства «16 чэрвеня 1927 г.» подписи: «Старшыні Школьнае Рады, Загадчыка Школы А. Пракаповіча», членов: «Школьнае Рады М. Пчэльнікавай, М. Сухана». Далее неразборчивые 4 подписи, а также подпись: «Сакратара Рады». На круглой печати значится название «Любаньская Сямёхгадовая школа Слуцкае вакругі», «Беларуская сац. савецкая рэспубліка», «Прал. усіх краёў, злучайцеся», в центре серп и молот.
    Значительно позже я и мои братья, ученики Завалочицкой семилетки, не раз обращались к отцу по помощь, чаще всего просили решить задачу по арифметике и алгебре. Обычно занятый на работе отец, забегал домой позавтракать либо обедать, приседал на бок табуретки и быстро-быстро, нам сдавалось, мгновенно решал наши задачки. Ответы всегда сходились с ответами в конце учебника. Но способ решения так и оставался для нас тайной - на разъяснение у нашего папы не было времени: он делал, показывал пример, а воспитывать не любил - одно только взглянет, и мы уже все без слов и нотаций соображали сами.
    Семилетнее («неполная средняя») образование и способность к подсчетам и расчетов отца не раз позже выручала: грамотных, а тем более способных к науке, было и до войны, и во время войны, и даже после войны не очень много.
    Правда, в многочисленных воспоминаниях про ссылку и аресты я часто встречал мысль о том, что образованных в лагерях не любили. По-видимому, как когда и как кого.
    1929 год. Отец не упустил возможность учиться подольше, а главное получить специальность. После пересчета предметов в Свидетельстве отдельно помечалась: «Асобам, скончыўшым сямёхгадовую Працоўную Школу даецца права на паступленьне ва ўсе тэхнікумы і прафшколы БССР бяз вопыту». Согласно неоднократным воспоминаниям его матери, а нашей бабушки Ефросиньи Иосифовны, сестер и брата, отец учился в Любаньском коммерческом училище, где готовили бухгалтеров, счетоводов, канцеляристов и т.д.
    В недалекую от деревни Любань, 7 верст, рассказывала т. Люба, ходил пешком ежедневно. Дедушка Митрофан, строгий и требовательный, доверил яму смотреть лошадь и коров, и наш отец всегда, возвращаясь с занятий, сперва чем идти в дом, шел в хлев к тем, за кого был в ответе. Отцово слово для него было закон. Этим правилам позже подчинялись и мы, потомки деда Митрофана.
    Весной 1929 года в Заболоти организовывали колхоз, отца, а нашего дедушку Митрофана Фомича раскулачили, на его заявление о приеме в колхоз отказали. Дедушка пошел искать правду в Любань, взял с собою заявление о том, что все его хозяйство в колхозе и что он готов работать в колхозе всей семьей, и исчез. Шли дни, неделя прошла, и наш отец как старший в семье (сестра Аня жила своей семьей отдельно, в поселке Глуша Бобруйского района, а брат Антон с женой учительствовал на Полесье, в Петриковском районе) отправился на поиски и также исчез. Летом 1929 года семью, бабушку с детьми (Олю, 18 лет, Соню, 14 лет, Зину, 12 лет, Любу, 7 лет), насильно вывезли под конвоем в Слуцк. Тетя Люба уточнила: «Сначала в Любань». Взять с собой уже не было чего, хлеб, сало - все растянули! Мать взяла мешок сухарей.
    Степан Янович - брательник отца, жил отдельно, на хуторе, - услышав о том, что случилась, поехал в Слуцк. Забрал «на поруки» Соню (потом ее забрала к себе сестра Аня), Олю (ее забрал к себе в Березки Хотимскога района Могилевской области брат Антон, который там учительствовал, а туда был выслан из Петриковского района, на Полесье, после того, как не согласился с требованием публично отказаться от отцов-кулаков). В Слуцка бабушка с меньшими - Зиной и Любой, вместе с сотнями таких же самых несчастных в течение двух летних месяцев, под жарким солнцем, под дождем, голодные, больные, жалкие ждали в полной неизвестности своей судьбы. Уже на станции, во время отправки увидели своих родных, наших деда и отца, заросших, грязных, вшивых, ужасно исхудалых. Везли семью в ужасающей тесноте - в «телячьих» вагонах - в неизвестность.
    Более месяца (т. Люба - воспоминания сестры Зины во многом оспаривала - уточняла: целых 2 месяца!) тянулось это путешествие в никуда. Родители, бабушка, тетки потом много раз упоминали станцию Невер и Сковородино, где их высадили. Мужчин вскоре собрали и повели под конвоем в неизвестность. Как позже выявилась, на лесозаготовки. Женщин, стариков и детей везли на «полуторках» до прииска Незаметного (позже города Алдана), почти 700 верст (т. Люба запомнила: 500! Никто не вез - шли этапам пешком. Очень хотелась есть: сухарей нет, одно крошки! Охрана - у нее все есть! Сало...).
    1930 год. Сведения о дальнейшем, в особенности про 30-е годы, достаточно туманные. Тутя Аня и д. Антон не раз подчеркивали: «Хватило вашему отцу на всю жизнь!» Сам же отец избегал всяких разговоров, в том числе и оценок, про пережитое. Был лаконичным: «Может, и хорошо, что выслали. Здесь, в Беларуси, навряд ли выжили бы».
    12 сентября 1947 года, когда отец получил возможность вернуться на родину и с готовностью ее воспользовался (последняя запись уточняет причину: «Уволен по семейным обстоятельствам», - как обычно, власть обходилась эвфемизмами, за которыми пряталась суровая действительность), ему выдали Трудовую книжку старателя (на русском и якутском языках).
    Из Приказа народного комиссара цветной металлургии № 608 от 30 сентября 1940 года можно понять, что трудовые книжки для старателей, которые работают в составе артелей, и для старателей-одиночек, которые «находились в договоренных отношениях» с предприятиями данного наркомата, были введены с 1 ноября 1940 года. Место работы: прииск Ленинский треста «Якутзолото».
    В записи от 1930, V, 20 значиться: «Принят шахта № 6 откатчиком». На самом деле первые месяцы и наш отец, и наш дед работали на лесозаготовках, но эта работа, тяжелая, просто каторжная, о чем конечно с более поздних воспоминаний нашей мамы и из впечатлительных описаний писателя Варлама Шаламова, не учитывалась. Дед и отец, вернувшись, как упоминала т. Зина, в рабочий поселок, были ужасно худыми, изможденными и усталыми, узнать их было невозможно. У бабушки и ее малолетних доченек Зины и Любы не было ничего, кроме кипятка, чтобы угостить. Но бесконечно рады были встрече.
    Работа откатчика была не менее тяжелой, просто изнурительной, но за ее уже выдавали паек, и семья «спецпереселенцев», которая наконец собралась, понемногу приходила в себя от пережитой страшной катастрофы. Слова «кайло», «лопата», «лоток», «тачка», «драга», «прииск», «боны» - слова из отцовского лексикона. На «боны» покупали в спецмагазине самое необходимое.
    1930 год. В этом году раскулачили отца нашей матери, деда Степана, Степана Степановича Алашкина, ибо имел мельницу-ветряк. Какая мельница - обычный дощатый шалаш с крыльями, как у большой птицы!
    Вывезли с Вологодчины в Якутию так быстро, что семья поехала в чем была, не имея хлеба на дорогу. Родственники, - мама со скорбью вспоминала это обстоятельство, - старшая сестра Мария, которая уже была замужем и имела свою семью, пожалела ли, или побоялись дать продовольствия. Братья Василий и Феоктист остались в деревне Прокино. Феоктист погиб во время войны на фронте. (Брат Женя запомнил, что он на самом деле болел чахоткой. Жил отдельно в том же Верхне-Сталинском. И умер от чахотки.) Про других я мало что знаю. Как высланные «спецпереселенцы» доехали к Забайкалью, мама не вспоминала.
    Наш дедушка Алашкин Степан Степанович в дороге из железнодорожной станции Сковородино в Алдан умер. Больной, голодный... Братья мамы, старшый Иван и младший Санька (так говорили), просили, чтобы остановили полуторку, на которой их везли в Алдан, и разрешили похоронить отца. В ответ конвоиры за руки за ноги выбросили тело отца из машины в глубокий снег. Еще один вариант истории деда.
    В свои 16 годиков, мама работала на лесозаготовках в тайге, сама маленькая, щуплая, как подросток. Этот период ее «рабочей деятельности» не нашел отображения в местных архивах, о чем мы узнали, когда пришло время оформлять маму пенсию по старости и собирать соответствующие бумаги. Не помогли и свидетельства подруг матери, которые еще оставались живы и которых просил быть свидетелями дядя Иван.
    1932 год. С 1 июня этого года отец был переведен на шахту № 8 и стал забойщиком. Для нас, детей послевоенных годов, строки из песни: «И в забой отправился парень молодой...» - были про нашего отца.
    1935 год. 13 ноября этого года отца очередной раз перевели в другое место работы - на этот раз забойщикам на шахту № 1.
    Где-то в это время он познакомился с нашей мамой - Екатериной Степановной Алашкиной. Также «спецпереселенкой», а проще – «раскулаченной»: ее отца Степана Степановича с семьей (сыновья Иван с женой Параской, Феоктист, Санька и младшенькая, 16 годиков, Катерина) выслали в Сибирь из далекой Вологодчины (тогда Ленинградской области: мама гордилась – «Я – ленинградская»).
    1936 год. В этом году отец и мама поженились: тем, кто систематически перевыполнял норму, как свидетельствуют воспоминания других «спецпереселенцев» позволялось создавать семью. Документы «личного дела», которые, как сообщили местные якутские власти тогда, когда мама обратилась к им, чтобы получить справку про рабочий стаж, «не сохранились». И это в далекой Якутии, где не было войны! А ведь они служили юридической основой для регистрации брака. Официально родители расписались только в 1950 году, уже в Беларуси, имея пятерых детей, все парни.
    В общем, мама мало рассказывала нам про это время. Помню только ее шаловливо-молодой вывод: «Побегал мой Тычина за мной!» Своим снохам она более и поподробнее рассказывала, но они прятали женские тайны.
    1937 год. 3 сентября т. г. отца перевели в шахту № 9 забойщикам.
    9 октября родился первенец - Евгений. Женей назвали по семейному обычаю - давать новорожденному ребенку имя, которое уже было у близких родичей. Так назывался старший сын д. Миши и т. Ани Адамовичей.
    Про времена сталинских репрессий мама позже вспоминала: «Лето в Якутии короткое, но жаркое. Мужчины обычно ночевали на воздухе, на завалинке. Свекровь как-то отсоветовала моего Тычину: «Ночуй дома!» И именно в эту ночь по поселку ездил грузовик и хватали людей. Не обращали внимания - кто и что».
    1939 год. 16 мая т. г. родился второй сын - Александр. Имя, как у отца и как в Саши Адамовича. Мама отца называла - Шура, а сына - Саша. Отцовы сестры называли своего брата неизменно уважительно - Александр.
    Отец где-то в это время почувствовал, что надо учиться. То, что осталось в памяти, забылось. Пошел в вечернюю школу, подбив за компанию и своего лучшего друга Волкова, про которого позже мама часто вспоминала. Учила вечерников его младшая сестра Зинаида. Отец как-то с улыбкой вспоминал, как она за то, что отец подсказал другу, с которым сговорились пойти выпить и изнемогали в ожидании, когда закончатся уроки, подняла шум. Отец быстро повторил все, что давало вечерняя школка, вспомнил, что знал, и это скоро пригодилось.
    1940 год. 2 июня т. г. отца перевели забойщикам в шахту № 2: неподалеку от г. Незаметного (Алдана) открыли новые месторождения, которые были названа па стандарту - Верхне-Сталинск, Средне-Сталинск и Нижне-Сталинск. Мы жили в Верхне-Сталинске, где было построено несколько бараков.
    Кстати, в Средне-Сталинске жил Михаил Городецкий, уроженец деревни Большое Заболотье Могилевского района, семья которого также была выслана в «Северный край» зимой 1930-го года. Он описал драматическую историю своей семьи в очерке «Спецпереселенцы», напечатанном в журнале «Полымя» (1991, № 5). Михаилу Николаевичу Городецкому было годиков 6, когда семью раскулачили и выслали, и он рос и взрослел в тех условиях «вечной мерзлоты», поэтому многое что в отличие от меня запомнил и очень точно описал в своих воспоминаниях. Разница в 10 лет много значила: у моего тезки - это 30-е годы, у меня и моих братьев - 40-е. Многое - аж до подробностей - наши родители и бабушка, а кое-что и старшые братья - Женя и Саша, пересказывали почти теми же словами.
    19 июня отца перевели в старатели - раньше был хорошим хозяином (сестры Аня, Зина, Люба вспоминали, что, приезжая, точнее, приходя пешком из коммерческого училища в Любани в свою родную деревню Заболоть, которая находилась неподалеку, всего за 4 версты от городка, сначала шел в хлев, чтобы осмотреть лошадь, корову и все хозяйство, и только потом в дом), то, натурально, стал хорошим, трудолюбивым и сообразительным золотоискателем.
    Где-то в это время (Алесь Адамович писал в воспоминаниях – «перед войной») отец за добросовестную и старательную работу, как ударник, который систематически перевыполнял норму по добыче золота, в качества награды получил отпуск и разрешение съездить на родину. Очень хотел съездить в Заболоть, но его отсоветовали дядя Миша и тетя Аня (дядя Миша нарочно ездил, чтобы посмотреть), что будет очень разочарован: все загажено, от прежнего зажиточного хозяйства и ухоженного отцовского дома ничего не осталось. Кроме всего, это было опасно, ведь земляки не простили бы ему то, что живет лучше и зарабатывает больше, чем они в своем колхозе, который дышал на ладан. Привез в подарок Адамовичам суконные отрезы и пушистые воротники, купленные за боны в спецмагазине, а в ответ повез белорусские харчи, по которым так скучали близкие. Наша любимая бабушка Фрося, согласно воспоминаниям, мечтала об одном, «чтобы поесть капусты с растительным маслом». Я в таком случае всегда припоминаю ее.
    Дед Митрофан на бабушкины прихоти смотрел строгими глазами хозяина и мужчины и удовлетворялся тем, что было. Скучал по исконной крестьянской работе, думал тяжелую думу про погубленное хозяйство, про загубленную судьбу семьи, тычиновского и кунцевичевскога рода... Мать говорила, что последнее время, перед кончиной, стал скупой и молчаливый: «Тумбочку запирал. После смерти нашли в ней полно сухарей». Зная тычиновскую породу, думаю, что дед не был жмотом и не про себя думал, скорее всего стал безразличным к тому, что с ним лично происходит, возможно, даже поторапливал свою кончину.
    В белорусских деревнях такое не новость, когда старые люди в предчувствия близкой кончины не только готовили себе гроб либо траурную одежду, но сознательно отказывались от еды и питья. Дед моей жены-покойницы Аллы, Карп Кабакович мог прожить и все сто лет, но после того, как немцы расстреляли сына Константина, отец Аллы (мать была в это время как раз беременная ею) и мой тесть, абсолютно потерял всякое желание жить и вообще интерес к жизни. Такой жизни! Наша мама также показывала нашей сестре Инне спрятанный в шкафе котомку с одеждой: «Это мне на смерть». А мы живем так, словно бессмертные.
    1942 год. Летом этого года дедушка Митрофан Фомич Тычина скончался. Ему было 76 лет - возраст, в котором умерла позже б. Фрося, т. Аня, наш отец, т. Соня. Был похоронен на Верхнесталинском кладбище, в «вечной мерзлоте», про какую никак не скажешь исконное: «Пусть земля ему будет пухом!»
    Тетя Люба тогда училась в поселке Незаметным, жила в общежитии. Телефонной связи не было, позвать не могли, потому на похороны своего отца не смогла приехать. Приехала потом. Отыскала могилу. Неподалеку от будки сторожа. Когда ездила на могилу матери, обычно созванивалась со старшей сестрой Соней, встречались в Глуши и шли пешком три километра. Всегда ложила на могилку два цветка - отцу и маме. Когда крашеное яичко, то всегда делила на двоих. Физическое тело - это прах, а душа реет в небе. Думаю, рассказывала т. Люба, что они встретились где-то гам.
    Отец, говорила, очень переживал то, что случилось. Враг народа - и весь сказ. Никакой защиты, никаких скидок. Ничего. Дети беззащитные перед властью. Не смотрели ни на кого. Хлеба на день давали 400 грамм – что такое 400 грамм для взрослого мужчины. Сама т. Люба с мамой ходили в лес, собирали грибы. Не было ни сала, ни жира. Чистили и ложили на плиту - высохнуть: вкусно! Вот так и жили!
    11 сентября отец получил повестку в армию и был призван в РККА. В военном билете про годы, проведенные в ссылке, записано: «18 сентября 1930 года призван Любаньским РВК Бобруйской области на воинскую службу. Признан годным к строевой службе и зачислен в нестроевое обучение». Можно вообразить, как страдали работники Глусского военкомата, выдавая этот документ уже после войны и после возвращения нашего отца на Родину, над тем, что написать в соответствующие графы: где был человек все эти годы? По отцу знаю, что посмеивался в душе с этих досужих фантазий чиновников и с вычура судьбы: не впервой выходить из безысходного положения.
    Другие сведения можно считать правдивыми: "Запас первой категории. Состав: сержант. Номер военно-учетной специальности: 128. Именование военно-учетной специальности: обслуживающий хозяйственной службы. Именование квалификации должности: командир отделения. Штатская специальность: шахтер, забойщик. Беспартийный. Национальность: белорус. Родной язык: белорусский. (Отец всегда с особенным акцентом выделял эти слова, когда речь шла о ком-то трудолюбивом и изобретательном, мастером на все руки: «Белорус!» А язык его был такой: лексика смешанная, белорусско-русская, а говор интонационно густо замешенный на белорускости. Мой разговорный белорусский язык принимал спокойно: учитель! Брат Сашка, демобилизовавшись из армии, сказал: «Инцярэсная эта белмова!») «Социальное положение: рабочий. Письменность и образование: семь классов неполной средней школы в 1927 году. Место рождения: Бобруйская область, Любаньский район, Юшковский сельсовет, деревня Заболоть. Рост: 168. Окружность головы: 55. Размер противогаза: 65. Размер обуви: 43».
    Сам отец про свою армейскую должность говорил: старшина. Служил в 4-м запасном стрелковом полке с сентября 1942 года по октябрь 1942 года. Затем - в 573-м стрелковом полке был орудийным номерам.
    В начала 50-х годов отец часто и почти слово в слова рассказывал мужчинам, которые тогда почти ежедневно гостили в нас (как не зайти с бутылкой самогона к заведующему, бригадиру полеводческой бригады совхоза «Завалочыцы», что на Глушчыне!), про «свою войну» - как отзвук на их повествования про «свою». Рассказывали почему-то больше всего про «военное счастье», когда везло.
    О том, как цыганка нагодало, что убьют, когда пойдет завтра в бой. А как не пойдешь?! Хорошо, командир слышал - не поднял на смех, воспринял всерьез. Пожалел - как-никак отец троих малых детей. Отправил отца в тыл - нашел повод. А потери в части в том бою были большие. Как проверка гадания - придумала цыганка или все же таки правда, и что нечто в мире есть.
    О том, как приснил с нашей мамой чуть ли не одновременно один и тот же сон: что будет тяжело ранен, но останется живой. Узнал про этот случай уже вернувшись с войны домой. Узнал и о том, что из мужчин, которых призвали с прииска, погрузив на две полуторки, вернулось с фронта только семеро. Все остальные погибли. Про это рассказывала мама.



    О том, как командир отправлял одного, потом второго посыльного с пакетом в штаб, и как их тут же брал на мушку немецкий снайпер и убивал. Приказал сесть на лошадь и отцу - он ускакал рысью, а на самом опасном месте, прогалине между посадками, рванул в галоп, слышал одно, как просвистела пуля около виска, а подальше уже - ищи ветра в поле! Задание выполнил!
    О том, как после окружения под Харьковом, отступали. Шли по украинской степи. Нигде ни деревца, ни кустика, чтобы спрятаться от самолетов. Единственное спасение - балки, иначе - пригорки, впадинки, песчаные норы. Нашелся один путевый лейтенант - на свою ответственность отдал приказ идти малыми группками, по два, по три. Иначе всех положат. Отцовы слова - почти народный эпос: «Правда, пошли-пошли и, правда, вышли к своим». Я, когда смотрю кинофильм Сергея Бондарчука «Они сражались за Родину», где хорошо показана та местность, всегда вижу средь балок отца, его поход на восток.
    Было много подробностей, и воспоминания сменялись воспоминаниями, а над всем висела не высказанное, бессловесное: живые будем - не умрем! Слова, которые в устах нашего отца звучали часто в застолья как тост: «Будем живы!..»
    В детской памяти остались названия мест, где отец выходил из окружения: Дон - Донец - Славянск - Кантемировск...
    Чудно, но бесконечные речи «про войну» внезапно закончились! Как кто-то имеющий власть и безусловный авторитет отдал приказ. За одну ночь исчезли невесть куда инвалиды - безногие, безрукие! Одного я хорошо помню, как он ежедневно катил на самодельной тележке на подшипниках, опираясь руками, из соседней деревеньки Цямша к ларьку в нашем поселке Завалочыцы. Не по себе было видеть его обрубленные повыше кален культи. Я, тогда шести-семилетний мальчуган, возвышался над ним, как великан. Было очень жалко человека. И было очень жалко всех ветеранов войны, несмотря на их героичные оды войне.
    1943 год. 3 октября 1942 года по февраль 1943 года отец находился в эвакогоспитали № 1273 на лечение. Тяжелораненый в правую кисть. Средний палец сросся, но ямка на третьей фаланге была очень заметная. С 23 февраля 1943 года по август 1943 года находился в отдельной роте обслуживания.
   10 февраля т.г. родился третий сын - Михаил. Названный в честь дяди Миши - Михаила Иосифовича Адамовича, подполковника медицинской службы, позже - заведующего Глушанской больницы, знаменитого на весь большой округ - от Бобруйска и до Старых Дорог, от Осиповичей и до Глуска.
    В Свидетельстве о рождении (на русском и якутском языках) место рождения указано: поселок Верхне-Сталинск Алданского района Якутской АССР. Одноклассники в школе посмеивались: «Якут - и там и тут». И у моих братьев, из каких четверо - якуты, любимые шутки - про Якутию и про горшочек золота, какое отец где-то, мол, закопал на черный день, а нам почему-то не сообщил про богатое наследство и про место его нахождения.


    В паспорте, который я получил, вернувшись в 1966 году с воинской службы, был удивлен, заметив изменения (я это или не я?!): место рождения - поселок Ленинский. В паспорте, который получил уже в независимой Республике Беларусь, все вернулось к прежнему: поселок Верхне-Сталинск.
    Сослуживцы шутят: не пиши в анкете, ведь не пустят за границу! Пишу, как есть. Не было бы Сталина - не было бы раскулачивания, а значит - не было бы и меня! И всех нас! Как бы наши отцы - белорус со Случчыны и русская из Вологодчыны - отыскали один одного?! И история была бы другой. Живет Его Величество Случай!
    Да, парадокс! Да, абсурд! Не история, а сплошная сутолока.
    Кое-что из якутских картинок как ни удивительно, ведь мне было всего-навсего 4 с половиной года, когда выехали на Родину, все же таки помню.
    Выразительно, как теперь, помню, и не раз в младенчестве воспоминал, вроде я выхожу из какой-то полутьмы, густой, иллюзорной, перехожу огромное белехонькое от какого-то космического света холмистое поле и появляюсь в сегодняшнем мире. Откуда я вышел? Что за собою оставил? Чтобы кто сказал или пояснил! Одно понятно - все не так просто. Почему-то этота картинка часто вспоминалась тогда, когда мы вернулись в Беларусь. Очень же контрастно все увиденное отличалась от того, что осталось в раннем младенчестве!
    Помню высоченные сосны, ели, кедры, пихты на нашей стороне реки Алдан, вырубку средь леса, где стояли наши бараки. А река, широкая, полноводная, внизу. А за нею, на другой стороне, на крутом откосе берега такой же самый лес. Отец всегда с подчеркнутым пиететом, с особенным уважением произносил: «Тайга».
    Помню, як упал с деревянного мостка в быстротечный ручей. Как меня умчало быстрое течение, а по берегу бежали ребята и кричали - звали на помощь. Мать также запомнила этот случай. Кто-то со взрослых выхватил меня из воды.
    Помню, как болел. Сидел на высокой отцовой кровати, а от дверей ко мне подошел китаец Дин-Гулин, друг нашего отца, сыпанул передо мной две пригоршни кедровых орешков. Отец как-то в подпитии подбил своего друга стать моим крестным: я и мои старшие братья росли нехристями - попа не было и близко на всем большом пространство - от Колымы до Байкала. Когда Китай понемногу подомнет под себя Евразию, мне, китаезу, бояться нечего.
    Помню, как зимой, когда чуть смякли якутские морозы, вышел из барака на подворье и увидел, как из горки спешат в клубах метели мои братья - Женька и Сашка, несут молоко. По молоко - говорили, мне, малому, но молоко брали на всех, - ходили в соседний поселок к якутам, которые доили оленей. Молоко, вспоминали бабушка, мама, тетки, отпивали братья, в особенности любитель молока и сметаны Сашка. Женька как самый старший и самый строгий стыдил брата, тот делал вид, что слушается. Жаловаться на него невозможно было: артист!
    Помню рабочий клуб. Клуб новый. Светлый пол. Запах соснового дерева. Полнехонько людей. Я сижу у матери на коленях. На белой простыне квадрат света, и на экране появляется огромное, на весь экран, лицо киноактера. Зрители в восхищении, а я, малышня, удовлетворился тем, что запомнил кадр неизвестного мне кинофильма, и тем, что таких фильмов повидаю за жизнь много.
    Помню прощальный вечер. Застолье. Я сполз с отцовых колен под стол, слушал беспорядочный говор и изучал ноги и обувь гостей, гадая, кто это. Запомнилось, что на отъезд кололи кабана: прощались навсегда, хотя и говорили тосты за «скорую встречу», а дорога домой была далекая!
    Со слов матери, знаю, что тогда, когда мне был всего год, сильно простудился: в бараке, как ни топили, было довольно холодно. Мама однажды потрясенная позвала бабушку Фросю: «Миша умирает!» Останавливалось сердце, вдвоем, мама и бабушка, еле спасли, расшевелили, разогрели, завели мотор - сердце опять начало ритмично работать. За жизнь я помню около десятка этих внезапных замираний сердца, когда проваливался в черную глубину, и меня кто-то спасал, но все как-то само собой обходилась, и я приходил в себя, смотрел вокруг широко открытыми глазами, насмешливо удивляясь, что это все происходит именно с мной и что я мог умереть, но не умер. Живу!
    1945 год. С августа 1943 года по октябрь 1945 года отец был зачислен в нестроевую службу. Лечился. Служил в военизированной охране садов в Узбекистане. Демобилизованный на основе Указа Президиума Верховного Совета СССР от 25. 09. 1945 - 10.10.1945 года. Награжден медалью «За боевые заслуги», а 9 мая 1945 года медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов». Брат Николай говорит: «И медалью «За отвагу».
    Про службу в военизированной охране садов в Узбекистане несколько раз со всеми всевозможными подробностями рассказывала тетя Люба, последняя из живых старших, «больших», Тычин. Я скорее искал бумагу, хватался за ручку и писал-писал, прижимая к уху телефонную трубку, не обращая внимания на время, слушая такой характерный всем старшим Тычинам низкий бархатный баритон, от которого, как делился своими впечатлениями племянник Володька, сын нашей сестры Инны, делается так спокойно на душе, хочется бесконечно слушать и спать, спать, спать - и снить сладкие сны...
    Тетя Люба рассказывала про свою житье-бытье, достаточно часто прерывая повествование тяжелым вздыханием: «Ой, Господи!..»
    Командировка в Среднюю Азию - один из лучших моментов ее воспоминаний. Было страшно. Но что же, когда выпал такой повод! Как не поехать!
    Не ручаюсь за дословный пересказ, но суть была следующая.
    Тутя Люба закончила в Якутске техническое училище. Жила и работала в Североуральске, на бокситном руднике, промышленность военной значимости, - инженером-электриком, конструктором-проектировщиком. На шахте работа для здорового мужика, а не для женщины. Бокситам придавалась в войну особенное внимание - их добавляли в металл, получали алюминий. Авиации очень нужен. Работали на Победу. А жила в общежитии.
    Послали в Чимкент, чтобы студентов, которые там учились, направили на Урал. Не хватала специалистов. Поехала. Ехать было страшно. Да и далеко.
    В купе - еврей-торговец. В Серове пересадка. Нижний Тагил. Свердловск. Поезда ходили медленно. На станциях рыбу продавали, а хлеб - по карточкам.
    Приехала. Пошла к директору института. А студенты на каникулах. Должны были только через 10 дней вернуться. Что делать? Ждать в гостинице?
    Сказала про брата. Что недалеко от Ташкента служит в военизированной охране в совхозе-саде. А Ташкент от Чимкента за 80 километров! Грузовик каждый день ходит. А от Ташкента - несколько километров езды.
    Ехала на арбе. Площадка сзади. А узбек едет себе, песни поет. Кругом сады-сады. Сетка из проволоки. И не говорит, где выходить. Вот рядом. Страшновато. Кто знает, что у него в мыслях. Не вытерпела - сама сошла. Маленький домик. Александра не было - был старшим, проверял пасты. Пришел - радости той было! Винограду нанес - только выбирай! Персики, яблоки. Рядом второй совхоз-бахча - арбузы, дыни. Утром приносит охапку виноградных гроздей – «дамские пальчики». Вкусные! Ой, Господи!
    В домике - табак под потолком. Под матрасом. Грядку посадил. (Грядка табака позже росла напротив порога дома в Завалочыцах - выращивал, пока курил самокрутки. Незадолго до пенсии сильно болел - бросил курить. В деревне говорили: в окрестности только два самых заядлых курильщика: столетний дед Лагут и... Тычина! Одну самокрутку еще не выкурил, окурок в уголке рта прилип, а он уже вторую папиросу из газетенки крутит. После болезни как отняло. Даже пить бросил. Но не надолго - потом понемногу втянулся. Знал меру.)
    Жаловался - голова болела. Раненый был - контузия. Сапоги порвались - дала яму денег. Собирался семью забрать - нравилось. Люди хорошие. Но головная боль очень сильный была. Врачи сказали - климат надо менять. Нагрузил в дорогу всего - виноград, персики, яблоки... Ой, Господи! Проводил на станцию. На вокзале - белорусы, евреи. Домой едут. Билет не дают. Вот попала - командировка не действует. Пошли к коменданту станции. Рассказали про все, как оно есть. Понял. Помог.
    Назад возвращалась через Алма-Ату с грузом на всех на своей работе. Новосибирск. Дней десять добиралась.
    Годы жизни на Урале т. Люба упоминала с особенной теплотой. Работала при управлении шахты конструктором. Были карточки - хорошо! Тайга в Североуральске, как в Якутии. Грибы, кедровые орехи, голубика. Голубики - поляна! Горная речка. Дикий мир - смотрю подчас по телевизору - сожалею, что уехала. Ко всему, и это самое важное, в Североуральске жила тетка Наташа, старшая сестра нашей бабушки: с ею переписывалась тетка Аня.
    Аня (Адамович, сестра) всех нас собирала со всего мира. Саша (Адамович) справку в Институте на учебу взял. Приехала в Глушу к Адамовичам - все в валенках, телогрейках. А тут - денежная реформа! Ни работы, ни квартиры!..
    Какое-то время жила в Завалочыцах. Пока сестра Аня нашла работу на стекольном заводе в Глуши. Стала начальникам цеха. Отец с уважением представлял односельчанам: «Младшая сестра, Люба. На стеклозаводе работает. Начальник цеха!» Родила сына Володю, который нам, Митрофановичам, как родной брат. Ой, Господи!
    Отец в конце 1945 года демобилизовался и вернулся в Якутию. Думал только про одно, чтобы скорей вернуться на Родину, в Беларусь.
    19 декабря 1945 года принят старателем участка в Верхне-Сталинске. Вскоре стал бригадирам. Дружил все с тем же Дин-Гулином, который добра знался с профессией золотоискателя. Как ощущал, где искать. Вообще друзьями легко обзаводился - впечатление такое, что кругом его все друзья.
    Отцу дважды награждали премиями: первый раз подарили велосипед, второй раз - уже когда отъезжал - радиоприемник «Родина».
    А как все происходило? Уже было уволился, но позвали на работу, в шахту: резка упала добыча золота! Пошел с китайским другом Дин-Гулином посмотреть, в чем дело. Выявилось, что новый бригадир, который заместил его, устранился от золотоносной породы вбок от каменьев, туда, где мякенький песочек. Вернулись назад к золотоносной жилы, и добыча сразу выросла.
    Отец любил рассказывать про этот случай - как сама удача его повела! А я воспринимал слышанное как отличную метафору жизненного поведения: не бойся тяжестей! иди по каменистой дороге - она скорей выведет к удаче!
    Имей терпение! Своим малышкам, Кати и Зоси, когда просили конфет, а я был чем-нибудь занятый, так и говорил: «Имей терпение!» Посчитали, что так называются конфеты: «Папа, дай нам –«Майцярпеньне»!
    1946 год. 1 августа т.г. родился четвертый сын - Владимир. Мать рассказывала, а брат позже любил вспоминать: «Хотели назвать Ильею, ведь родился на Илью». Имен не хватало у родни - Владимиром позже, через 3 года, назвала своего сына т. Люба, еще позже - своего сына сестра Инна.
    1947 год. 20 августа т.г. начком треста «Якутзолото» отца премировал радиоприемникам «за перевыполнение плана за июнь, июль, август».
    Премировать его было за что: «Кулаки - самый трудолюбивый народ!» Слышал, как не раз с гонором произносил отец. Подчас вместо «кулаки» - звучало: «Белорусы!» На столе в нашей квартире почти каждый вечер лежала горка золотого песка - отец говорил, что 4, а то и все 7 килограммов.
    Эх, если бы то отцово золото и в хорошие руки, так же в Беларуси было бы того золотого запаса не меньше, как в какой-либо Швейцарии!
    10 сентября т.г. отец уволился с работы и переехал с семьей на родную землю. В Беларусь! Такие самые бедняги, как и мы, говорили, что их кто-то даже собирал на собрания и торжественно объявлял: «У кого есть родня на родине, кого тянет домой - можете ехать. Вы свободные». Отец на этот счет ничего не говорил и многозначительно отмалчивался. Вообще он про многое ничего не говорил. Ученный!
    Ехали длинно. Настрадались, ведь с малыми ребятами. Не раз вспоминали, как, слушая взрослые разговоры и нарекания на свою судьбу, я вдруг затянул Лазаря: «Ой ты, участь, моя участь! Участь горькая моя!» I такой хохот, почти что болезненно-противоестественный, напал на взрослых, что развеселились, оправились духам. Месяц, что добирались до Москвы, затем до Бобруйска, до Глуши, где жили тогда д. Миша и т. Аня Адамовичи, все вспоминали тот веселый случай в дороге, что переломал унылое настроение: «Мишка! пропой песню!»
    Теперь знаю: тогда во мне проснулся материнский «сибирский оптимизм» и отцово: «живые будем - не умрем!»
    На станции Сковородино, где шла Сибирская магистраль, бежала самая длинная в мире железная дорога с Востока на Запад, нас обыскивали, все добро - а везли много чего, в ларьке-золотоскупке за боны напокупали одежды, ткани и Бог знает еще чего! - перебрали. Искали золото. Говорили, что некоторых даже на ночь оставляли, чтобы перепроверить: вдруг наглотался золотых камешков! Братьям мама сделала пояс с карманами, куда спрятали заработанные деньги, - сторублевка была с хороший лист бумаги. Мать вспоминала, что часть багажа послали почтой. Посылка пришла вслед - порвалась, так почтальоны взяли ткань с поклажи и зашили дырку. И все было на месте! Ничего не взяли!


    Дорога длинная. Мало ли что! Знаю это из рассказов старших. И братья уже нечто соображали и помнили. Любят весело рассказывать. (От большого богатства мало что успели спасти: денежная реформа 1947 года была неожиданной, и на новые купюры меняли только определенную сумму. Просить кого-то было опасно: родителям не хотелась еще раз очутиться там, где они уже были. Я помню те огромные купюры, в какие мы, дети, играли на берегу пруда.)
    Помню, и очень хорошо, момент, когда нас вдруг разбудил отец: «Вставайте! Байкал!» Бросились к окнам. Действительно, с одной стороны круто поднимались вверх горы, а с другой - сияло синее пространство свободной водной стихии. Зрелище - мало сказать, впечатлительное - просто фантастичное!
    Помню, как на каком-то полустанке взрослые побежали набирать в чайники кипятка. Людей много. Кто первый - тот лучший. А поезд гудит вовсю - отправляется. Ждать не будет. Мы с ужасом смотрим, как отец бежит, догоняет наш вагон, который набирает скорость. Догнал! Веселый. Долго отдыхивался.
    Кстати, тетя Зина в своих мемуарах упоминает другой случай, когда отец отстал-таки. Правда, проводник утешил: на следующей станции догонят - за нами идет скорый поезд!
    Помню, как отец в Москве посадил нас на такси и обвез вокруг Кремля, потом мы где-то сидели на воздухе и впервые в жизни смаковали эскимо.
    Помню, как на квартире Адамовичей мы завалили всю жилищную площадь, сколько ее было, комнату и кухню (вторую половину дома занимала аптека, где заведующей была т. Аня), как д. Миша поставил меня, раздетого догола, на диван, покрытый холодной коричневой клеенкой и делал медицинский осмотр.
    Приехали мы ужасно чесоточные, грязные - дорога продолжительностью месяц далась в знаки. За месяц, что жили у родственников, дядя не раз нас так осматривал.
    Помню, что он был как-то под хмельком и, оглядывая меня, говорил маме, - по сути дела, ультиматум объявил: «Смотри, Катя! Если научишь своих детей пить, то видишь - трехстволка на стене! - и их застрелю, и тебя!» Я это воспринимал всерьез, хотя и сомневался, как это меня, такого хорошего, милого, веселого, можно застрелить, война же уже закончилась, а мама смеялась: после того, что изведала почти за двадцать лет, уже ничего и никого не боялась.
    И дядю Мишу, Михаила Иосифовича, хорошо знала. Хвалилась, что он любил с нею танцевать. И сама она по натуре веселая была. Невеста была - всего-навсего 34 года. С густыми до пояса черными волосами, от каких искры летели и треск стоял, когда расчесывалась. Живая, вспыльчивая, маленькая, легкая на шутки. Сама не раз говорила - хвалилась, не боясь, что некто сглазит: «Меня все любили. Называли - Катюшка! Катюшка, спляши! Катюшка, спой!»
    Кстати, ее натура передалась моей Катеньке - и капельки подобрала! Зоська - та вся в маму удалась, пошла по ее линии. Правдивее, и отцового и материнского и одной и другой хватило. Ну, хотя бы то, что обе - филологини!


    В рабочей книжке отца записано: «1 декабря 1947 года. Совхоз Завалочыцы. Принят учетчиком». Жили в поселке Завалочыцы, на центральной усадьбе совхоза, в просторном доме около пруда, около самой запруды, под которой бежал всегда говорливый ручей и велись ельцы. В концы огородика - еще один ручей, но с другой стороны. Тут они и сливались в одно, чтобы вместе пополнить водный запас Птичи. Отец, который уже освоился на новом месте, объяснял, что поселок - бывшее панское поместье. Что барин - сам генерал Жилинский (на самом деле полковник Генштаба), который еще до революции проводил в своем поместье мелиорацию. Сначала як эксперимент. Что дом, в каком мы живем, на самом деле дом для батраков. Но какой дом! Высокие потолки, большие окна! А дерево, из которого сделан: стукни обухом - звенит! На 8 квартир, в каждой большая комната, и кухня с печью. На один коридор две квартиры. Ничего себе жили «батраки»!
    В Филипповку отец впряг лошадь, посадил на сани маму, крестного отца, водителя грузовика Киселева и крестную мать Ивашкевичиху, четырех сыновей и повез крестить в Городок. Церковь - чудо, более чем сто лет ей, деревянная! - стояла себе, целехонькая, и теперь стоит, в 2014 году справить двести лет. Тогда была закрыта. Поп с попадьей крестили нас, детей, в своем домике. Сидели рядком на широкой скамье - больший, меньший, меньший... Попадья лежала на полатях и пугала меня: «А этого мальчика я заберу!»
    Запомнилась езда на санях.
    1948 год. 3 января нового года отец был переведен на должность бригадира-полевода, стал, как называли в Завалочыцах, заведующим... [C. 32-50.]
    1949... Мама скоро обзавелась подругами, в особенности подружилась со старухой Лисицкой - она жила через сени напротив, вместе из Шемпелями, братья крутились около ее сына Коли. Как жилось? Помню случай, как Толя Пасюк, который дружил с Колем, попросил в того носки - собирался пойти на танцы в соседние Симанавичы. Мне это стало отличным показателем того, «как жилось». А так-то!.. [C. 53.]


    Вскоре мы перебрались через ручей в четырехквартирный дом, где уже были хозяевами в своей квартире. Пусть себе и тесноватой - две узкие железные кровати, как-никак пятеро ребят. В углу, под иконой божей матери с младенцами (и как ее провезла аж в Сибирь наша бабушка, и не одну, а две: одну подарила нашим родителям после того, как они сошлись, а вторую - нашей тете Любе), стояла широкая кровать для родителей. Рядом - коляска. Около дощатой перегородки печь с полатями, откуда мы любили прыгать просто на кровать... [C. 54.]
    1957 год. Именно в те годы мы почувствовали реальные итоги изменений - из далекого, дальше не бывает, Алдана, из Якутии к нам припожаловали мамины родственники: дядя Иван, тетка Параска, дети.
   Через годы я на карте показывал немцам, где родился, они круглыми глазами обозревали-мерили пространство между Европой и Америкой: «О, Меіn Gоtt!»
    Что-то дарили. Мне, как всегда, книжку. «Свет во тьме» - про мальчика, который рано ослеп. За 10 лет до этого думать не думали, что когда-нибудь еще повидаются. Полина, бойкая русская школьница, вскоре приехала на постоянное жительство. Беларусь понравилась. Все восхищалась: «Ой, какая простокваша!». Так она называла то, что мы знали, как «кісляк». Молочных продуктов у мамы стояло на кухонном столе столько, что брат Сашка снимал ложками из кувшинов толстый слой сметаны и сыт был до позднего вечера. Большой любитель!
    Но к мягкому климату - недалеко Балтика, а под ногами, считай, берег Герадотова моря, - тяжело привыкали.
    Мама больше тешилась встречей с Параской, которую обожествляла. Отец повсюду водил и все показывал шурину. Нам, детям, хорошо было с детьми. В особенности нам полюбился брательник Миша, про которого взрослые в один голос говорили, что я на него похож, как две капли воды, и сестра Тамара, меньшенькая в семье, утеха д. Ивана и т. Параски.
    Дядя Ваня и тетка Параска приезжали еще раз, но меня не было - я учился в Бресте. Рассказывал брат Николай. Он тогда – «Митрофанович»! - заменял частяком отца в саде-огороде и показывал лучшие яблони дяде. «Маленький такой! Как наша мама!» но резвый, любопытный, веселый, легкий на язык. Чуть ли не ежедневно аккуратно складывал в солому яблоки и посылал в Якутию. «Вот, радости будет! Приеду - и посылки аккурат дойдут».
    Полина ездила к дяде Антону, директору 10-летки, подучиться. Получила аттестат зрелости. Дядя, вспоминая полгода ее учебы, одно кивал головой. Наверное, далась в знаки. Но в подробности не вдавался.
    Тем временем Полина, с ее веселой сибирской натурой и отчаянностью, скоро выбилась из коллектива белорусов-молчунов «в люди». Тогда это означало сделать комсомольскую карьеру - стала инструкторам Ленинского райкома комсомола столицы Беларуси. Вышла замуж за Мишу Рабиновича, и я одно только помню из ее рассказов, когда наезжала в Завалочыцы, что «вся культура идет от евреев». К евреям я никогда ничего не имел, тем более что ничего не знал о судьбе Иисуса Христа - в доме, в уголке горницы, висела красивая иконка Богоматери с ребенком, которую родителям - напоминаю - подарила бабушка Фрося на день свадьбы.
    Вторая такая же самая иконка хранится в тети Любы - бабушка после возвращения на Родину до кончины жила при своей младшенькой дочери Любе. Меня всегда интересовал вопрос, как она умудрилась сохранить иконы в тех жестоких круговоротах раскулачивания, ссылки на каторгу.
    У т. Любы до сих пор хранится невероятно длинное, как мне казалось, льняное вышитое полотенце и длинная, до пола, льняная ночная сорочка.
    Тайна осталась без ответа. И сегодняшним умом я могу только представлять, как оно все было. На свои глаза видел, когда квартировал в 8 и 9 классах у т. Любы и жил в одной комнатке с бабушкой, как Мария Адольфовна, подруга тетки Ани (про ее и ее мужа Ивана Архиповича, «Ивана и Марью», писал Алесь Адамович), приносила на Пасху свянцоную пасху и обязательно бутылку свянцоной воды. Меня более восхищал ее химический состав: вода не портится.
    Полина между тем одарила нас, все еще детей, толстой книгой «Сказки братьев Грим», которую мы и наши друзья читали каждый порознь и коллективно, аж пока эта книга не превратилась в нечто очень пухлое и малочитаемое.
    Сашка насытился сказками и тайно читал Боккаччо «Декамерон». Предлагал и нам читать, дерзко наблюдая за нашей реакцией. А какая могла быть реакция, когда в его ящике в столе «взаперти» лежала пухлая кипа в основном российского фольклора «не для детей». Сашку сразу после школы «забрили» в армии. Попал аж в Мурманск. Служил «за Полярным кругом». Там же, неподалеку, в Петрозаводске служил и самый старший наш брат Женя... [C. 68- 69.]
    1963... В этом годе отец вышел на пенсию: получил ее в свои 55 лет (работа на шахте и участие в войне приравнивалась - три года за год). Конечно, переживал потерю своего социального статуса, но не крепко - заранее морально готовился к его смене. Более горевал, столкнувшись с изменой своих так называемых дружков, когда сразу стала ясно, кто есть кто. Зато иллюзий избавился.
    Отцу, как «ударнику труда» (самому ему нравилось определение: «стахановец!» и «специалист!») наградили «Пачотнай граматай Вярхоўнага совета БССР» (так было написана) за полученный урожай озимой ржи по 22 центнера с гектара на площади 32 гектара и - вдогонку - поездкой на курорт в Палангу. Мы его проводили в Бобруйск.
    Отец объездил полсвета, но, как мне сдавалась, не горел большим желанием побывать «на халяву» на море... [C. 87.]
    1969 год. На пенсии отец заметно оправился душой. Его памятное, не раз повторяемое: «Теперь можно и пожить!» День, когда почтальонка приносила пенсию, был ожидаемый и торжественный. Пенсии той - 70 рублей, но хватало. Главное, вольная воля! По-видимому, самая потайная мечта, можно сказать, его самая светлая мечта наконец осуществилась. Наш отец стал хозяином своего времени.
    Изредка действительно подрабатывал. В основном, как плотник: чинил, правил, ремонтировал хозяйственные строения совхозу, иногда по просьбе кого-нибудь из жителей поселка, ставил ограды и чинил те же хлева. В товарищах у него собрался - свободный люд!  хозяева! и своему времени! Одним словам, сочетал приятное с полезным, имел кое-какую лишнюю копейку.
    Плел из мягкой алюминиевой проволоки каши, сидя где-нибудь на хозяйственном дворе или, когда шел дождь, в затишье хлева. Кошелки легкие и стройные - служили вплоть до последнего времени. Одна или две досюда сохранились. Вообще сделанное отцом, его инструмент, мастерская долго еще нам служили.
    Летними вечерами за самодельным столиком в огородике перед домом собиралась взрослая компания мужчин - играли «в дурака». «На интерес» - скидывались на бутылку самогона. Шутки, споры, легкие насмешки продолжались и в застолья - тут уже маме была забота: доставала из печи бесхитростную крестьянскую закусь, делала недовольную мину, но не упрямилась, как некоторые женщины, лишь бы настоять на своем, легко поддавалась на уговоры «присесть», «присоединиться к компании». Мочила уста в чарке водки, а потом неожиданна и отчаянно, мол, «Где наша не пропадала!» - выпивала остаток до дна...



    1970 год. А праздники, ведь каждая встреча в нашей семье воспринималась нами, как семейный праздник, продолжались. В Минске, где мы все, братья, сестра, один за другим, отабарились, работали, учились, ждали квартиры, жили в общежитиях, в частном секторе, родители бывали поочередно... [С. 99-100.]
    1982... 19 декабря. В отца отнялись ноги. Опухоль на позвоночнике. Похудел, говорят, совсем. Я собирался в четверг ехать. Но события опередили.
    Не рак ли? Неизвестно. А паралич?!.
    Сижу, как на иголках. Жду звонка от Сашки, чтобы ехать по отцу.
    А в это время известие о том, что отец заболел и что в больнице, сразу подняла нас, минчан, на ноги. Без всяких нареканий – «работа», «могу, не могу», «жена не пускает» - собрались и поехали. На Сашковой «Победе»...
    Шумно ввалились в дом, стали в дверях горницы, где на диване лежал больной отец. И он, и мама были чрезвычайно рады нашему приезду. Отец, видно было, наслаждался мыслью, что он дома, что в доме тепло. В переполненной палате, жаловался, кровать стояла у окна. С подоконника и из-под дверей тянула холодом. Очень хотелась домой. Из Завалочыц, услышав, что выписывается, прислали машину («Мама разрешила!» - Мама - эта директриса племхоза «Завалочыцы» Л. К. Карцель). Карла Вількс, Петя Шилов, Андрей Алексанов помогли дойти до машины, как позже рассказывали, по сути дела, донесли, ведь сам отец идти не мог - отняло ноги. То же самое и приехав - от ворот до кровати.
    Возникла проблема: як садиться на «судно»? В особенности мать переживала: «Я же не смогу его поднять и посадить на стул!» Фантазии у всех нас - море! Я принес стульчак, отбив из середины три доски и сам сел, показывая, как все просто. Мать повеселела... Но зашел сосед, кум Ивашкевич. Как же не проведать больного Митрофановича! Сидел, прислонившись к накаленному стояку, от которого издали веяла жаром, и радостно приветствовал, по сути дела, утешал отца. И отец - подобревший, повеселевший («Где Тычины? А вот они, все как один! Силачи! Великаны! Его сыновья!») - оживленно галдел...
    Отец попросил включить телевизор - любил смотреть новости и в особенности ждал информацию о пагоде. У него и барометр был на буфете, куда он заглядывал, проснувшись и ложась спать. Интересовался погодой в Беларуси, а затем - и в Якутии, невольно сравнивая разницу...
    Я смотрел не столько на экран, сколько на отца. Было выразительно заметно, что у него профиль очень усталого и очень больного человека. Впалые щеки, уголочки рта опущенные вниз. Заостренный нос. Я вспомнил, как это называется на языке медиков: «Гиппократавая маска!» Маска смерти!..
    20 декабря. Утром слышал, что мама понесла свиньям, пошла доить корову, вообще управлялась по хозяйству. Отец меня позвал - я еще нежился в кровати за перегородкой: «Михаил! сходи купи хлеба!» - «Хорошо, я сейчас!» Я вспомнил, что в Завалочыцах, как говорили, были перебои с хлебом. Хлебопекарня, которая у нас была сколько себя помнил, от войны, была закрыта, и хлеб привозили из Глуска. Централизованно, как все или почти все тогда. Отец еще попросил, чтобы помог подняться и сесть, - посмотреть в окно на заснеженные огород, ранетку, стопку, хлев. Что еще можно было повидать?! Но все свое, родное, знакомое!
    Вернулся за перегородку, чтобы одеться и пойти в магазин. И вдруг услышал ужасный гортанный звук и хрипение: «А-а-а-а-х-р!..» Подбежал к отцу - голова его была заброшена на деревянную спинку дивана, глаза зажмурены, из горла рвался все тот же ужасный звук-стон-хрипение, как бы отец что-то хотел сказать и не мог уже. Видно, что он задыхается и ему недостает воздуха. И он умирает. Я придержал его за плечи и пытался положить на подушку. Боковым взорам увидел, что за окном мелькнула тень - возвращалась из хлева мама, испугано стал звать как не своим голосом: «Мама! Мама! Отцу плохо!»
    Мать уже была рядом, наклонилась к отцу - из его раскрытого рта слышалось только невразумительное бульканье и мычание: «Шура! Шура! Скажи что-либо!» Бульканье покатилось куда-то вглубь существа, и отец затих.
    Растерянны и мать, и я: что делать? Врача звать?! Я готов был сорваться с места, бежать, звать... А мать вдруг с неузнаваемым спокойствием промолвила, все вглядываясь в отцово лицо: «Миша... это все... все окончена...».
    Я побежал звать людей. Петю, Карлу... А дальше - в амбулаторию. Миновал небольшую очередь - люди все понимали: видимому, есть весомая причина! Врач Наталья Манштет, глянув, узнала - спросила: «Все?!» Видимому, уже знала от Ф. М. Малышава и диагноз, и состояние. Знала, что его, безнадежного, кому жить оставалась не более суток, опытный, мудрый, человечный Малышев выписал умирать дома. По сути дела, исполнил последнее желание отца - умереть в своем доме, в своей кровати, средь своих близких... [С. 110-112.]
    22 декабря 1984 года. Хоронили отца на кладбище, которое находится между Завалочыцами и Запольем, за урочищами Глинища и Галица, исхоженными отцом тысячи раз. Теперь там лежат все Завалочыцы, Заполье и Поляна. Как большой мор или чума неожиданна навалилась на нашу родную сторону.
    Был сильный мороз. Намерзлись. Меня почему-то озноб пробирает на кладбищах не только зимой, но и на Радуницу, и летом, и на Деды. Как бы я дотронулся к ледяному холоду железки или языком к дверной щеколде в самый мороз - была такая злая шутка средь нас, неопытных юношей. Видимо, это и называют космическим холодом, который срывает с земли теплое воздушное одеяло.
    Я, сестра, не помню, кто из братьев, ехали на открытом кузове грузовика с разбросанными бортами. Примостившись вокруг гроба. Отец выглядел на воздухе удивительно молодо. Следы страдания и боли оставили его облик. Тяжесть земного притяжения уже не имела власти над его физическим телом.
    Мне все время хотелась погладить ладонью его лоб, колючие щеки - помню, как, пестуя меня, малого, годиков 6-7-ми, он прислонил мою щеку к своей, такой нежно-колючей даже после утреннего бритья - процедуры, которая меня с малых лет восхищала, ведь это было целое действо - отец цеплял за гвоздь в стене кожаный солдатский пояс и острил на нем бритву, намыливал щеки и брился, заглядывая в зеркало. Восхищала и интересовала, как все, что делал отец.
    На похороны приехали дядя Антон со своей Тмутаракани, тетка Соня из дядей Петей со Старых Дорог, Адамовичи - Женя из Могилева и Саша из Минска, т. Люба и Вова Потапов со своей Наташей из Бобруйска, Полина и Галя Алашкины из Минска, Галин муж Володя Ковалев. Провожало полдеревни. В доме была полнехонькая горница люда. Родственники и близкие разместились в столовой.
    Слово взял старейшина - дядя Антон. Мы бросились к раскрытым настежь дверям. Тишь была небывалая, и я невольно вспомнил рассказы нашего брата Жени, который с 5 класса учился в дядиной средней школе в Березках Хотимскога района: «У дяди Антона на уроках такая тишина стояла, что муха пролетит, так слышно было». А дядя говорил о том, что смерть младшего за его на два года брата была для его неожиданной. Все казалось пойдет по заведенному плану: после старшей в семьи сестры Ани на очереди должен был идти он, и т.д. Стоит сказать, что упомянутый дядей «план» действительно действовал, и далее все пошло своей чередой: дядя, тетки Оля, Соня, Зина...
    Тетка Люба, последняя из большой семьи Митрофана Фомича Тычины, дожила до 89 лет (как брат Володя в таких случаях говорит: «Нам бы столько пожить!» Последний год совсем обезножела, но надеется, что все же встанет и борется упрямо со своими немочами: делает в кровати физические упражнения, массаж, обмывается и не сдается. Нас неизменно восхищает то, какая светлая у нее голова в таком возрасте. Она все помнит, что ни попроси из истории семьи. Время от времени спрашивает, когда я наконец окончу свою книгу про Больших и Малых Тычин.
    Дядя Антон говорил про покручистый жизненный путь отца. Очевидно адресуясь к завалочыцким мужчинам и женщинам за столами, которые кто слышал, а кто не слышал, но вряд ли очень задумывался над тем, кто и как прожил свой век - жили, как говорят, «тут и теперь». Говорил о том, что наш отец жил заботам о своих детях, поднял их на ноги, выучил - все шестеро закончили институты, стали дипломированными специалистами, которыми можно гордиться.
    Ко всему, что говорил дядя, невольно добавлялась несказанное: большая заслуга в том, что отцовы замыслы свершались, была помощь и поддержка родственников. Он так красочно описал отцово «хождение по мукам», что даже мы дети, были впечатлены, как сызнова открыли для себя, кого мы потеряли, кому всем обязаны. Отцово навечно в каждом из нас.
    Алесь Адамович говорил о том, как заложенное дедом Митрофаном рабочее воспитание и навыки помогали «дяде Александру», которого вся родня любила и уважала, вытерпеть нечеловеческие испытания. Он не пропал и в холодной Якутии, как был хорошим земледельцем, так стал удачливым золотоискателям. Вернулся на родную землю и, начав все из ноля, скоро стал сам на ноги, заведовал много лет бригадой в Завалочыцах, оставил о себе хорошую память у своих земляков. Его не сломали жизненные невзгоды, ведь он всегда помнил, что в любых условиях судьбы надо оставаться верном себе и своим моральным принципам. Когда он приезжал в Глушу, то всегда с им было интересно поговорить про совхозные дела. У его был свой отличительный, проверенный большим жизненным опытам взгляд на все, что делалось и делается с землею на земле. На родной земле он ощущал себя, как античные герои, надежно, уверено. В духе традиций Тычыновской семьи, начиная от деда Митрофана, он воспитывал и своих сыновей, дочку Инну. На таких, как дядя Александр, действительно держится наша земля и наша жизнь...
    С мамой осталась на какое-то время Инна. Я поехал с братьями домой, ведь и без того задержался, оставив беременную жену саму с собой. И еще с двумя малыками - Кати не было еще и 5 лет, а Зоси - 2 из половиной. Анюте - 17 из половиной. Она - студентка-первокурсница. У нее - сессия. А за малышками нужен глаз.
    27 декабря. Папа умер. Папы нет. Уже неделя.
    Предчувствия меня не обманули. Счастливый период жизни закончился. Смерть подрубила корень, на каком все держалась. Мир сделался ирреальным. Душа, как птица с перебитыми крыльями, едва волочится. Там, около гроба, не по себе было от мысли, какой я живой, сколько во мне силы, а тут вдруг почувствовал, что совсем обессилен. Этот я, а как мама? У меня - малые дети, жена ждет четвертого. А она? Там, где со всех сторон отец, отцово? И писать едва принудил себя. Нет силы. Пишу только тому, что знаю, как все скоро исчезает и как потом тяжело восстановить все, что было и уплыло.
    1985 год. На православные Святки я попал в клинку. В отделение нефрологии. Все наши телефонные разговоры с женой были про одно и то же, как будем жить дальше. Она уже думала о том, как спасать меня.



    Про мать и деревню дознавался от братьев, какие время от времени навещали меня, и вообще надолго выпал из этой заботы. Брат Женя, зная про состояние Аллы, заходил к нам, каждый раз неся продукты. На одном из последних фотоснимков, очень тусклым, ведь я увлекся съемками на цветную пленку, которую в начала 80-х годов самому тяжело было качественно проявить, - Алла держит на руках нашего младенца Зосечку в пеленках, а рядом стоит мой брат Женя.
    Одновременно со мной в 4-и клинике лежали брат Володя - лечил носоглотку, и мой тесть, Алексей Данилович, отчим Аллы, в которого были проблемы с желудком...
    10 февраля 1985 года, в 11-и часу ночи, я последний раз беседовал по телефону с Аллой. Последние ее слова были: «Ну, поговори со мной еще!..» 11-га меня собирались выписывать, и я, натурально, представлял, что еще наговоримся всласть завтра. Мы рисовали красивые планы на грядущее. Говорили, по крайней мере, о том, что будем жить иначе, чем жили. Писать иначе, чем писали. Не так, как бывший друг, который не удержался и, зная нашу ситуацию, опубликовал статью с продолжением, аккурат под мой день рождения и день смерти моей любимой жены, матери малолеток, где резал правду-матку про меня как литературного критика. Как задание получил от самого В. В.! Чтобы добить или что?!.
    Рассуждали о том, что надо освобождаться от мелочных забот. Слишком много мы взвалили на себя! Сами не став на ноги, не подняв детишек.
    Как кто нас подслушал и решил окончательно, что пара все останавливать. Вроде мы вмешались неожиданно в чьи-то планы. Саша (Адамович) как-то сказал мне: «Они вам никогда не простят!" Как в воду смотрел. Кто и что?! Злые люди, черт, дьявол?!. Простил бы, но между нами - смерть!
    Ночью 11-га, когда Алла должна была рожать нашего 4-й ребенка, она умерла. Ребенок, як сказал главрач городского роддома, родился мертвом. Это был мальчик. Алла очень хотела родить мне мальчика. Который уже имел имя - Костик, Константин. Имя отца Аллы, расстрелянного немцами. Сделать мне подарок. Не искажу, что был против, но противился слабо. Характер!..
    После похорон жены я опять попал в ту самую нефрологию. Братья, как мне сами они говорили, на второй же день после похорон поехали к матери. Она оставалась эти дни одна и ради бога просила приехать и рассказать про все. Говорили, что очень переживала, повторяя: «Я ее так любила!..»
    Брат Николай, военнослужащий, командир, по натуре волевой, что надо, все сделает: удачно продал корову. Матери было просто тяжело ее смотреть... У мамы болели пальцы - аж ломало, как от ледяной воды в теплом доме. И нужды уже такой, как раньше, не было: отец никогда не пил молока от чужой коровы, даже тогда, когда она запускалась (в его общей полутетради остались записи дней, которые оставались до тому моменту, когда наша Маруська приведет теленка). Решила: «пока живой - должен жить, а смерть придет - умирать будем». Про отца как-то летом, когда мы наконец приехали с детьми в деревню, говорила, что снился. И что рассказывал про тот свет: «Сначала, сказал, тяжело было, а потом полегче...». Я переводил услышанное на свой язык: ага, сначала чистилище, а затем - рай, вечный покой! Есть, значить, надежда и у нас, грешных!
    Кстати, мы с Аллой (слышал, что не мы одни такие) один одному клялись, что тот, кто первый умрет, обязательно подаст какой-то знак, а что там, в потустороннем мире, на самом деле. Но никакого знака я ни тогда, ни позже не получил. Изучала линии судьбы на ладони и говорила: «Ты меня переживешь!»... [С. 114-117.]
    1987 год. На осенние каникулы в начала ноября я поехал с детьми в Завалочыцы к матери. Дети все дни с котом. Снег. Мороз. Безлюдье.
    Перед нами к матери была заехала ее племянница Шура, дочка дяди Ивана и тетки Параски. Приехала в Минск к сестрам Полины и Гали из Якутии.
    Мать потрясена разговорами и воспоминаниями. Рассказывала то одно, то второе, - одно за одним.
    Наш отец, когда сватался к ей, был совсем седой. Три дня провел в каталажке, когда высылали (т. Зина и т. Люба говорили, что целый месяц).
    Невестка Параска была нашей маме вместо матери - учила управляться с хозяйством, варить, шить, вышивать, вязать на спицах... Эта она ей показала на нашего будущего отца: «Если за него не выйдешь, то вообще не выйдешь».
    Про мое рождение. Родился в Нижне-Сталинске. Там была больница. Жили в Верхне-Сталинске. Так указано и в русско-якутских метриках. С ошибкой: моего отца записали «Александр Михайлович».
    Про жизнь в лагере после лесозаготовок в тайге. Охрана все время стерегла с винтовками. По ягоды за колючей проволокой пойти - надо было проситься. Наш отец жалел - давал золото, чтобы что-то могли купить в магазине.
    Пели с девчатами «Варшавянку» - с подъемом, ведь очень же соответствовала настроению: «Вихри враждебные веют над нами, Темные силы нас злобно гнетут, В бой роковой мы вступили с врагами, Нас еще судьбы безвестные ждут».
    Дядя Иван, мамин брат, действительно штурмовал Зимний. Не помогло. Побыл только месяц заведующим (это еще в Прокино на Вологодчине), как подохло 5 колхозных коров, а списали на его. 5 коров - 5 годов.
    Голодали. На одни сухари жили. В Прокино появился откуда-то белорус. Всех научил, что делать с салом. Мясо, когда били кабана, съедали. Потроха зарывали. А сало - не знали, что делать летом. Показал, как солить, коптить, вывешивать на чердаке на сквозняке в марле, как делать кровянку, колбасу из потрохов, зельц, колбасы...
    Жизнь покатилась, как телега с горы.
    Пасынок дяди Саньки пьет.
    Дочка нашего брательника Миши развелась - муж-пьяница.
    Мужа самой Шуры парализовало. Пил. 10 лет смотрела.
    Бабушка Наташа, сестра нашей бабушки, умерла в Свердловске. Было ей под 90. Жила одна - старая дева.
    Бабушка Евгения, и ее сын Александр, умерли в Ярцево. Совершенно никого из Кунцевичей не осталось.
    Отец нашей мамочки, дед Степан, умер по дороге в Якутию. Где теперь БАМ. Был сильный под 50 градусов мороз.
    Заходила соседка, т. Нюра. Начали с мамой перечислять, сколько людей умерло в Завалочыцах, когда, кто и как.
    Баба Падгорная было сошла из дома. Нашли в лесу. Платочек. 90 годов.
    Брата Викентия, с которым мы дня два-три работали вместе (он косил с Рыбаком и Грыпинским, а мы с Володькой шли вслед и разбрасывали посошками скошенное), убили. Остался одно мокрый след в траве от дороги в Цямшу и до самой старицы Птичи, когда убийцы тянули его.
    Дядя-красавец с Осов-Колесов, который восхищал даже моих одноклассниц, усатый, чернявый, в длинном до самого дола светлом кожухе, исчез. Нашли только на исходе зимы - сначала лошадь и телегу около Явсевич, а потом самого в Птичи, аж около Заполья, в кустах, страшного утопленника, труп которого кто-то, не обращая внимания на нас, детей, захотел посмотреть и приподнял покров.
    Гильку Песина подстрелили.
    Братья, Сережа и Степа, побились.
    Толя Пасюк, молодой, сильный, умный, вернулся с флота, комиссовали, долго мучился, высох как щепка - мать несла, как ребенка, умер.
    Жена Вити, киномеханика после Гриши Песина, которую он привез откуда-то из Крыма, где служил на флоте, и которая «строила из себя интеллигенцию», ведь говорила не на нашем «деревенском наречии», на «чистейшем русском языке», и очень долго была объектам женских разговоров, аж пока не уехала в город.
    Прахоцкий Иван упал в цистерну с бензином. Спасли, Но жил, как не жил: впечатление, вроде он давно уже не тут, а там. Повесился. Но так, чтобы понимали, что это не случайно, а всерьез: став на колени в склепе и забросив удавку за балку низенькой крыши.
    Моего одноклассника, которого родственники принудили жениться насильно на женщине откуда-то из Сельцов или из Юзафова, жена, ходили слухи, сама задушила - лежала себе на кровати и потягивала веревку на балке, на втором конце которой то умирал, то отживал ее муж-пьяница.
    Марна Доля повесился. Почему? В 60 годов.
    В канаве по ту сторону шоссе пастух Жлобич из Симанавич умер: инфаркт!
    Бабу Параску родственники долго трясли: «Где золото?» Умерла.
    Гилька Песин в Явсевичах на своей полуторке врезался в ворота и с откоса в речку съехал.
    Водитель из Поляны на полном походку врезался на самосвале в ватагу коров, убил чуть не десяток, сам еле не слетел с крутизны в Залив около моста (я видел, как женщины лежали на огромных, как горы, коровах, плакали, стонали и кляли убийцу). Позже расплата нашла-таки его, беднягу, - ехал почти там же, около моста, выставив из кабины руку, ведь было жарко, а руку по самое плечо оторвало встречным грузовиком.
    Нашего соседа, когда мы жили около пруда, Манькоўскага жена убила. Сам он не раз тянул скок за кражи. Умудрился даже в Старых Дорогах, в универмаге, украсть огромный рулон сукна.
    1988 год. После годовщины по отцу, на католические Святки, мы забрали мать в город. На зиму. Радовали ее только звонки Тамары Лазаревич, которая приглядывала таких, как наша мать, пенсионеров, и с матери просто подружилась. Главное - как дом? Что делается в деревне? Кто живой, а кто, царство ему небесной, умер?
    Жила сначала в младшего брата Коли, а на Новый год поселилась у меня. Год назад я получил квартиру, выстроенную некогда после войны пленными немцами и заселенную тогда молодыми писателями. Мой предшественник, поэт Алексей Русецкий, знакомя с помещением, которое сильно напоминала миникамуналку (маленькие комнаты и огромный коридор), пояснял: «Тут жил молодой Макаенок. Тут - Шамякин. Он уже был семейный. Тут - Кулаковский. Завели семьи и разъехались кто куда». Позже я знакомил своих гостей с квартирой-музеем. Добавляя, что в моей комнатке часто блуждает призрак Андрея Егоровича Макаенка. Якобы он спрятал в потайном месте в еще дореволюционных подвалах «несвоевременную пьесу» и теперь ищет.
    Мама любила такие басни. Считала: чем лучше солжешь, тем интереснее и правдивее. И сама часто, играючи из детьми «в дурака» или «в пьяницу», рассказывала какие-то истории. Вдруг останавливалась и спрашивала: «Ну, что вам еще солгать?!» Говорила по-русски. С вологодской интенцией и оканьем: «Ну, чтобы еще вам такое соврать?!.» Усвоила несколько белорусских слов. В особенности приятно в ее произношения звучало слово «Треба»...
    Гости то и дело навещали маму: сыновья со снохами, дочка с зятем. С детьми - внуками и внучками. Отмечали праздники: Новый год, День рождения (я некогда отыскал в ее книжке «старателя» пометку, что наша мама родилась 5 января 1914 года), Святки, Крещение, мой День рождения, День святого Валентина, День Советской Армии, Женский день... Вообще, каждый день, когда маму навещали гости, которые считали своей обязанностью ее проведать.
    Редко, но выходили на улицу. В магазин, чтобы приобрести очки. Порой кто-то покупал билеты на спектакль. Тем более что Русский театр рядом - проспект перейти. Но больше всего она любила сидеть в доме. Где можно побыть самой по себе, прилечь отдохнуть. Она, похоже, побаивалась большого города...
    1989 год. В январе хоронили дядю Антона, Антона Митрофановича Тычину. Большого Тычину... [С. 120-123.]
    1990... 04. 07. Минск. Все закончилась. Бедной нашей мамочки нет... [С. 169.]
    05. 07... Дети сначала побаивались подойти: бабушка еще лежала на диване (без спинки). Но убедились, что все - натурально. Природа берет свое, а процедура, церемония занимает и оттягивает внимание от собственных переживаний.
    Приехали братья и почти вся родня: внуки, некоторые правнуки (Сашка, Света).
    Все вопросы разрешались постепенно: могильщики, катафалк, и пр.
    Подъехали т. Люба, Вова, его Наташа, Мария (Женева), Галя Адамович. Тетя Люба с посошком, но сама дошла и в дом, и к машине. Посидели около гроба.
    Тетя Люба рассказывала (после разговоров про мемуары т. Зины) какие-то эпизоды из прошлого. Про меня, как я, малый, одевал носки: как не менял ноги, а все носки оказывались на одной ноге.
    От ее и Адамовичей повеяло нечем бывшим, потерянным - вспоминались т. Аня, д. Антон, т. Соня, бабушка, Глуша, Якутия...
    Когда несли маму через всю деревню - в конец, то ярко, по-летнему, последний раз светило и грело солнце, сопровождая ее в последний путь. Потом гроб поставили на ковер, а под ним еловые лапки. Мамы не была видно, только нос, чуть лоб, закрытый бумажной лентой («проходной»). У кабины стояли дети - Володька и Сашка. Затем села Инна. Шли рядом - братья, потом остались я и Коля. Путь, по какому мама довольно давно не ходила, одно что возили на авто.
    Мы еще, наверное, не раз пройдемся по нему - на могилу, последнее прибежище. Шли с ощущением исполненного сыновнего долга: все, почти ли все, мы сделали! Все по-человечески. Не хуже, как у людей. Никто не оговорит - оговоры в деревне часты, и мама про это знала: «Если бы я все принимала к сердцу, то как бы я и жила на белом свете!..»
    07.07. Вторник. Все на моих глазах - замирание жизни, догорание свечки. А где душа? В чем она выявляла себя? Почему так тяжело оставляло тело? И что такое для Бога «тяжело», а что «легко»? Ослабел ум, помутнел взор, опустел облик...
    Мать и отец, как два полюса: отец скончался, когда был самый короткий день, мать - когда самая короткая ночь. А мы все - между ними. Окруженные ними. Начинаем от них и заканчиваем около них. Тогда был сильный мороз с ветром, теперь - жаркое солнце и сильный ветер (который на время похорон утих).
    Я так же, как и мама, велю, чтобы сильно по мне не плакали. Как в Евангелии: «Не плачьте по мне! Плачьте по себе и по своим детям!» Потому что такой мир. Эта участь каждого. Вечных нет. Но, видимо, главное: пройти достойно, с полным осознанием своей «человеческой ситуации». Надо учиться не только жить, но и... умирать... [С. 172-174.]
    /Міхась Тычына.  Вялікія і Малыя Тычыны. Легенды і рэальнасць. Мінск. 2011./

                                                                       СПРАВКА
    Михась Александрович Тычина, который в 1947 г. вместе с родителями переехал из Алданского района ЯАССР на родину отца, в деревню Завалочыцы Глусского района БССР, окончил в 1964 г. филологический факультет Брестского педагогического института.
Некоторое время работало учителем на Пинщине. В 1970 г. окончил аспирантуру при Институте литературы имени Янки Купалы АН БССР. Работал ведущим ученым сотрудникам Института литературы и языка НАН Беларуси, заведующим отдела теории литературы. С 1994 г. преподавал литературу в Белорусском гуманитарном лицее. Специалист в области литературоведческой экспертизы. Автор многочисленных личных и коллективных монографий, эссе, очерков, повестей, повествований. Перевел на белорусский язык ряд работ и произведений Алеся Адамовича. Один из авторов учебников и учебных пособий по белорусской литературе для базовой и средней школы. Доктор филологических наук, член Белорусского ПЕН-Центра.
    Літаратура:
    Гарэлік Л. М.  Тычына Міхась. // Бібліяграфія. Беларускія пісьменнікі. Біябібліяграфічны слоўнік у 6 тамах. Т. 6. Мінск. 1995. С. 116.
    Рэут Г. І. Тычына Міхась. // Бібліяграфія. Беларускія пісьменнікі. Біябібліяграфічны слоўнік у 6 тамах. Т. 6. Мінск. 1995. С. 116-118.
    А. В. Спрынчан.  Тычына Міхась. // Беларуская энцыклапедыя ў 18 тамах. Т. 16. Мінск. 2003. С. 84-85.
    Марфа Тырканда,
    Койданава.






Отправить комментарий