Google+ Followers

четверг, 2 января 2014 г.

Мария Бочкарева. Яшка. Часть ІІІ. Койданава. "Кальвіна". 2013.




                                                           ЧАСТЬ  ЧЕТВЕРТАЯ


                                                                       ТЕРРОР

                                                               Глава шестнадцатая
                                                             Большевики у власти
    Я возвращалась на фронт. Поезда были страшно переполнены, но, к счастью, мне удалось устроиться в вагоне первого класса. В Молодечно я доложила о прибытии командующему 10-й армией генералу Валуеву и отобедала в его штабе вместе с офицерами. Генерала неприятно поразила весть о том, как жестоко со мной обошлись солдаты.
    — Неужто они вас били? — спросил он недоверчиво, с трудом представляя себе, как это солдаты могли так дурно поступить с Яшкой.
    — Так точно, господин генерал. Били, — ответила я.
    — Но почему?
    Тут я рассказала, как ранила германца, когда тот направлялся к нашим позициям вместе со своими товарищами.
    — Боже правый! Что стало с моей когда-то доблестной армией! — воскликнул он.
    Я подробно описала генералу всю историю, а он то и дело прерывал мой рассказ возгласами удивления.
    В конце обеда генерал Валуев сообщил мне, что я произведена в чин поручика. Он прикрепил еще одну звездочку на мои погоны и поздравил меня.
    Мне дали машину, и я отправилась в штаб доложить о своем прибытии командиру корпуса. Генерал и офицеры его штаба горели желанием узнать о последних событиях в тылу. Я поделилась с ними впечатлениями о встрече с Керенским и Верховским, случившейся два дня назад.
    — По их виду можно сделать только один вывод — что все кончено, — сказала я.
    — А как насчет передислокации вашего батальона? — спросил генерал. — Батальон ждет вашего возвращения. Девушки надеются получить назначение на какой-то другой, более подходящий участок фронта.
    Я ответила, что мне приказано ждать на этот счет дополнительных распоряжений, и показала выданный мне документ, подтверждающий мое право командовать батальоном без всяких комитетов. Генерал был очень рад за меня.
    Между тем, узнав о моем прибытии, девчата выстроились для торжественной встречи и радостно приветствовали меня. Мой приезд, по-видимому, несколько приободрил их. Похвалив девушек, я отправилась вместе с ними на обед. У меня давно вошло в привычку есть вместе с моими солдатиками. Но такое случалось нечасто. Обычно перед едой я проверяла на кухне качество пищи, чтобы убедиться, что все в достатке и хорошо приготовлено. По собственному опыту знала, что для поддержания боевого духа солдата нет ничего лучше хорошей еды.
    То ли повышение в звании настроило меня на веселый лад, то ли возвращение к девчонкам, к которым я глубоко привязалась, не знаю. Но после обеда я решила, что было бы неплохо позволить девчатам немного позабавиться и поиграть. Мои солдатики восприняли это с восторгом. Девчат обступили солдаты и с азартом стали следить за игрой. Было видно, что им тоже хотелось поиграть, но они не решались присоединиться к девушкам из боязни, что их прогонят. Я с удовольствием наблюдала за этими взрослыми детьми, которым так не терпелось включиться в игру, но делала вид, что ничего не замечаю.
    Наконец они не выдержали и обратились ко мне.
    — Господин поручик, — робко промолвил один из них, — мы хотим поговорить с вами.
    — Что ж, давайте поговорим! — ответила я. — Но только не обращайтесь ко мне как к офицеру. Называйте меня просто Яшка или Бочкарева.
    — А можно нам поиграть тоже? — спросили они, ободренные моими словами.
    — Конечно, но при условии, что не будете приставать к девушкам. Относитесь к ним как к своим собратьям, — заявила я.
    Солдаты поклялись, что будут вести себя хорошо, а девчата радовались такому повороту дел. Игра продолжалась часа два или три, и солдаты сдержали свое слово. Когда игра закончилась, они ушли совсем с другим настроем по отношению ко мне — недавняя враждебность уступила место, чувству уважения и даже любви.
    Батальон оставался в резерве еще несколько дней. С той самой игры многие солдаты стали по-другому относиться к нам, женщинам. Они приходили целыми ротами и участвовали в спортивных играх и различных развлечениях батальона, вместе с нами пели песни.
    Давно ожидаемый приказ о передислокации батальона задерживался. А тем временем пришел срок сменить корпус, находившийся на передовой. Я решила, что мы достаточно отдохнули, и, когда батальон прибыл на передовую, установила обычный боевой распорядок. Я посылала дозоры в разведку, устанавливала наблюдательные посты и прочесывала ничейную землю перед своей позицией пулеметным и ружейным огнем. Германцев это ужасно возмущало. Наши солдаты тоже стали проявлять недовольство, но, так как во время пребывания в тылу у нас с ними сложились дружеские отношения, они ограничивались тем, что посылали к нам своих делегатов и комитетчиков для дискуссий.
    — Вы говорите, у нас теперь свобода, — рассуждала я, — и не хотите воевать с германцами. Ладно. Я вас не заставляю. Но и вы не имеете права требовать, чтобы я действовала против своих убеждений. Мы пришли сюда не брататься, а воевать — убивать и погибать на поле боя. Моя свобода в том, чтобы умереть за Отечество. Это мое право — погибнуть, если я того желаю. И уж позвольте мне на моем участке воевать с германцами. Пусть и германцы тоже воюют только против моего батальона. Мы будем сами по себе, а вы — сами по себе. И оставьте нас в покое.
    Солдаты рассудили, что это более чем справедливо. На том и порешили. Когда они спрашивали меня, почему я так воинственно настроена против германцев, я отвечала, что хочу отомстить за мужа, убитого в начале войны. Для этой выдумки у меня были некоторые основания — дошедший до меня слух о том, что Афанасий Бочкарев погиб в бою. Конечно, это было глупое оправдание. Но я неоднократно пользовалась этой отговоркой до и после того; она в конце концов получила широкую огласку, и в нее поверили.
    Возможность снова участвовать в боевых действиях вдохновляла. Да, нас было мало — всего лишь горстка женщин, меньше двухсот человек. Но мы порой устраивали настоящий ураган. Наши пулеметы бойко стрекотали, и ничейная земля превращалась из бульвара, где разгуливали агитаторы и пьяницы, в действительно нейтральную полосу. По всему фронту быстро разнеслась весть о боевых действиях женского батальона, и, мне кажется, наш маленький участок на сотни верст был единственным, где велись бои. И я, конечно, очень этим гордилась.
    Так продолжалось несколько дней. Наконец германцы не выдержали и подвергли наши позиции мощному артобстрелу. На данном направлении уже давно не велся артиллерийский огонь, и потому обстрел из тяжелых пушек вызвал большое смятение в наших рядах. Пострадали многие солдаты. Появились убитые и раненые. Потери батальона составили четверо убитыми и пятнадцать раненными.
    Корпус снова взбунтовался, и тут же состоялся шумный митинг. Солдаты потребовали немедленно меня расстрелять.
    — Она хочет войны, — кричали они, — а мы хотим мира. К стенке ее, и баста!
    Однако комитетчики и мои друзья настойчиво убеждали солдат, что я действовала в соответствии с договоренностью.
    — В боевых действиях участвует только ее батальон, — доказывали мои защитники, — а нас она не касается. И вовсе не ее вина, что германская артиллерия не сразу взяла верный прицел и побила кое-кого из наших.
    Когда меня известили о недовольстве среди солдат и об их угрозах, я решила организовать наступление собственными силами и погибнуть в бою. Я попросила артиллеристов поддержать нас и ответить неприятелю таким же мощным огнем. Мы сами вели бешеный огонь из винтовок и пулеметов. Перестрелка переросла в настоящий бой местного значения.
    Пока шло это сражение, а солдаты в тылу митинговали, пришло сообщение о том, что Керенский свергнут и в Петрограде установилась власть большевиков. Когда председатель комитета объявил об этом солдатам, его слова были встречены такими криками восторга, что они почти заглушили грохот боя.
    — Мир! Мир! — гремело в воздухе.
    — Бросай фронт! Все по домам! Ура Ленину! Ура Троцкому! Ура Коллонтай!
    — Землю и свободу! Хлеба! Долой буржуазию! Бурное торжество ликующей толпы было внезапно нарушено звуками стрельбы, доносившимися с моего участка. Солдаты пришли в бешенство.
    — Кончай ее! Пора кончать с ними! У нас теперь мир! — неистовствовали они и со всех ног бросились в нашу сторону.
    Несколько девушек прибежали сообщить мне о приближении толпы солдат, грозящих расправой. Почти одновременно позвонил по телефону командир корпуса.
    — Бегите! — было его первым словом. — Мы все пропали. Я сам удираю. Бегите в Красное Село!
    Я приказала девушкам взять винтовки и то, что можно, из личных вещей и бежать без промедления. Одному из мужчин-инструкторов я сообщила, в каком направлении мы будем двигаться, и попросила его передать эти сведения нашему взводу снабжения.
    А тем временем толпа неумолимо надвигалась. В ближнем тылу солдаты наткнулись на двадцать девушек, занятых оборудованием резервных траншей, и буквально разорвали их на куски. Четверо инструкторов, пытавшихся защитить несчастных женщин, были затоптаны насмерть.
    С остатками своего батальона я пробежала без остановки верст пятнадцать. Хотя преследователей не было видно, мы решили все же не рисковать. Остановку сделали в лесу, у дороги на Молодечно. Стемнело. Мы попили чаю и приготовились ко сну. Ночью подошел наш обоз.
    В четыре утра мы были уже на ногах. Наладив телефонную связь со штабом армии в Молодечно, я доложила дежурному офицеру о нашем скором прибытии и попросила выделить для размещения батальона несколько блиндажей или землянок. Офицер ответил, что город переполнен дезертирами и что батальону здесь будет так же небезопасно, как и на фронте.
    Ну что мне оставалось делать? Куда-то надо было идти. Не могли же мы и дальше жить в лесу. Положение складывалось ужасное. Мы едва унесли ноги от одной дикой своры, оставив в ее руках двадцать жертв, а теперь быстро двигались прямиком в лапы другой, быть может еще более кровожадной. Тем не менее мы тронулись в путь. Верстах в трех от города я увела батальон глубоко в лес и оставила там под присмотром мужчин из обоза и инструкторов, а сама отправилась в Молодечно посмотреть, что можно предпринять.
    На улицах Молодечно солдаты узнавали меня и останавливали насмешливыми возгласами:
    — Ха-ха! Поглядите-ка, командирша бабьего батальона. Блюстительница железной дисциплины. Ха-ха-ха!
    Оборачиваясь, они хохотали и с издевкой спрашивали:
    — Ну, что скажешь теперь? Отделываясь улыбками и примирительными шутками, я сумела добраться до штаба и доложить коменданту гарнизона о прибытии. Для размещения батальона было выделено несколько блиндажей. На обратном пути встречавшиеся толпы солдат все время вызывали меня на разговор.
    — Поздненько ты прибыла со своим батальоном, — язвили они, — У нас уже мир.
    — А я всегда с вами. Я же сама солдат из крестьян, — отвечала я. — Мир так мир. Я подчинюсь вашему решению. Не стану же я воевать против своего народа.
    — Конечно, сейчас-то ты за народ, а где была раньше? — спрашивали они. — Ты в своем батальоне насаждала старорежимную дисциплину.
    — Если бы не строгая дисциплина, — отвечала я, — мой батальон превратился бы в дом терпимости. И вы сами бы его презирали и бранили. Женщины не такие, как мужчины. Не принято, чтобы женщины воевали. Ну представьте себе, что бы стало с тремя сотнями девчат среди тысяч мужиков, если бы они были без контроля и острастки. Согласитесь, я действовала правильно.
    Солдатам понравились мои доводы.
    — Здесь ты права, — с пониманием кивали они в знак одобрения.
    Я попросила их помочь очистить и привести в порядок блиндажи для моих девушек, и они охотно согласились. Инструктора отправили за батальоном, и к ночи мои солдатики были расквартированы вполне прилично. Под охраной мужчин, причисленных к батальону, нам даже удалось поспать. Однако агитаторы не упустили случая посеять смуту, воспользовавшись нашим присутствием. Утром, после завтрака, когда я направилась в штаб, небольшая группа довольно наглых солдат, человек десять, не больше, преградила мне дорогу, осыпая оскорблениями.
    Через несколько минут к этим грубиянам присоединились еще двадцать, потом тридцать, пятьдесят... сто. Я пыталась противостоять их насмешкам и угрозам, но безуспешно. Очень скоро я оказалась чуть ли не в окружении этих негодяев в военной форме, коих насчитывалось, вероятно, уже несколько сотен.
    — Что вам нужно? — крикнула я, теряя терпение.
    — Чтобы ты распустила свой батальон. Хотим, чтобы вы сдали оружие.
    Нет для солдата большего позора, чем сдача оружия без боя. Однако мои девчата знали, что я сочла бы для себя позором погибнуть от рук озверелой толпы. Когда им стало известно об этом требовании бандитов в солдатской форме, они все вышли из блиндажей с винтовками в руках.
    Я попыталась урезонить солдат, но было совершенно ясно, что они пришли сюда с определенным намерением, явно подсказанным агитаторами, и не хотели слушать моих доводов. Они прервали меня, заявив, что дают на размышление три минуты. Один из вожаков начал отсчитывать время. Трудно описать, что я пережила за эти три минуты. Один из вожаков начал отсчитывать время. Трудно описать, что я пережила за эти три минуты.
    «Скорее пойду в наступление против целой германской армии, чем сдам оружие этим большевицким подлецам, — думала я. — Но сейчас на карту поставлена не только моя жизнь. Да и все равно ничего уже не изменить. Они же говорят, что уже объявлено о заключении мира. В таком случае имею ли я право рисковать жизнями девчат? И все же, Пресвятая Богородица, как могу я, солдат, давший присягу на верность своей Родине, приказать батальону сдать оружие без боя?»
    Три минуты истекли, но ни к какому решению я не пришла. Тем не менее взобралась на скамейку, служившую трибуной для ораторов. Стояла полная тишина. Толпа, конечно, рассчитывала, что я сдамся ей на милость. Девушки напряженно ждали приказов от своего начальника. Сердце бешено колотилось. Надо было найти какой-то выход.
    — Огонь!, — вдруг крикнула я девушкам не своим голосом.
    Солдаты настолько растерялись, что на какой-то момент точно оцепенели. Они были без оружия.
    Воздух потряс залп из двухсот винтовок. Толпа рассеялась в разные стороны. Но этот приказ привел обезумевших солдат в ярость. Они бросились в свои казармы, за оружием, угрожая вернуться и расправиться с нами.
    Создалась критическая ситуация. Не было никаких сомнений в том, что толпа солдат вернется в увеличенном составе и растерзает нас. Следовало немедленно принять какое-то решение. Минут через десять солдаты снова будут здесь. И если мы вовремя не скроемся, нас ждет неминуемая смерть.
    — Пять, минут на сборы! — громовым голосом скомандовала я батальону.
    Одному из инструкторов приказала пойти в казармы, смешаться с толпой солдат, а после вернуться в лес и доложить об их намерениях. Одновременно распорядилась, чтобы наш обоз двигался по дороге в Красное Село. Вызвав добровольца из числа инструкторов, я поручила ему позаботиться о боевом знамени батальона, взяв с него клятву беречь и защищать знамя до самой смерти. В сопровождении еще троих инструкторов он отправился выполнять задание.
    На все это ушло менее пяти минут! Неслыханное дело, чтобы войсковая часть смогла полностью подготовиться к походному маршу, за такое короткое время. Но моим девчатам это удалось! Я отправляла отряд за отрядом в лес, а сама ушла последней.
    Выбрав местом сбора большую поляну верстах в семи от города, в глубине леса, мы пробежали это расстояние, буквально сломя голову. Я понимала, что разъяренные солдаты бросятся в погоню, и потому приказала батальону продвигаться через лес. Мы бежали вперед, спотыкаясь и падая. Острые ветки и колючки рвали одежду, многие девушки поранили руки и ноги, но времени на перевязку не было.
    Спустя два часа, когда мы уже добрались до поляны, - вдали послышался свист. Это был условный сигнал, поданный инструктором, которого я оставила в городе. Его развеселило увиденное, и, несмотря на наше незавидное положение, мы очень позабавились его рассказом.
    Как мы и предполагали, вооруженные до зубов солдаты вернулись к нашим блиндажам и были как громом поражены, обнаружив, что там пусто! Они как сумасшедшие носились по всей округе, но нас и след простыл. Солдаты не могли взять в толк, как за такое короткое время целый батальон мог собраться и уйти со всем своим снаряжением.
    — Ведьма! — вопили они. — Она увела их колдовством!
    Однако те из солдат, кто отличался большим хладнокровием и здравым умом, не поверили в это и позвонили в штаб. Оттуда с удивлением ответили, что ничего не знают о внезапном отступлении батальона. Толпа ринулась по дороге в Красное Село и вскоре наткнулась на подводы обозников — пожилых солдат. Те сказали, что получили приказ следовать в Красное Село, и не знают, в каком направлении продвигается батальон. Преследователи решили, что мы идем по той же дороге, и выслали вперед несколько верховых, чтобы нас перехватить. Ну конечно, всадники вернулись ни с чем.
    — Ну точно, ведьма! — сетовали некоторые солдаты, охваченные суеверным страхом.
    — И впрямь ведьма! — с тревогой поддакивали другие.
    Четверо мужчин со знаменем батальона заблудились в лесу, и я отправила двадцать девчат с инструкторами на поиски. В конце концов их нашли. Затем следовало установить связь с обозом и провести его в наш временный лагерь. Когда это было сделано, мы почувствовали себя в лесной чаще увереннее. Теперь перед нами стоял только один вопрос: как улизнуть отсюда целыми и невредимыми.
    О Молодечно не могло быть и речи. Следующий населенный пункт также мог оказаться опасным местом, поскольку наши преследователи, конечно, предупредили стоявший там гарнизон о возможном подходе батальона. В общем, перспектива не радовала. Я решила с помощью инструкторов установить тайную связь с комендантом гарнизона в Молодечно.
    Мы стояли лагерем в лесу два дня, пока комендант не нашел возможности выбраться к нам из города. На коротком совещании мы попытались найти выход из создавшегося положения.
    Было решено, что батальон исчерпал свои возможности и не остается ничего другого, как распустить его. Но возникал вопрос: каким образом? Комендант предложил такой вариант: он достанет платья для девушек и поможет им возвратиться домой.
    Этот план показался мне нереальным. Вряд ли можно было за один-два дня достать двести платьев. Поэтому расформирование батальона, видимо, должно было занять пару недель, а это слишком долгий срок. Я предложила другой вариант, а именно: отпускать девушек по одной, направляя их в разные деревни и на станции. На том и порешили. Нам казалось, что каждой девушке в отдельности будет легче сесть в поезд или нанять лошадей в соседних деревнях, чтобы уехать отсюда.
    Чуть больше суток понадобилось коменданту, чтобы обеспечить всех девушек необходимыми документами и деньгами. А потом начались проводы. Через каждые десять-пятнадцать минут расположение батальона покидали одна девушка за другой. Уходили в разных направлениях.
    Печальный финал героической страницы истории женского движения в России. Батальон отважно противостоял волне разрушения и невежества. Но она оказалась слишком могучей и захлестнула все, что было в России благородного и достойного. И сама Россия казалась навеки погребенной в водовороте необузданных страстей. Жить не хотелось. Утешало только то, что мы гибли' вместе со всем лучшим, чем прежде гордилась страна. Казалось, все перевернулось с ног на голову. У людей не осталось никакой доброжелательности — одна только ненависть. Вместо бескорыстной радости тех дней, когда был свергнут царизм, теперь повсюду распространилась жажда мести и наживы. Каждый солдат, каждый крестьянин и рабочий стал красным. Все они гонялись за призраком буржуя — кровопийцы и эксплуататора. Когда свобода только зарождалась, повсюду царили настроения всеобщей радости и братства. Теперь же господствовали нетерпимость, мелочность и алчность.
    Я расцеловала своих девчат на прощание, мы пожелали друг другу счастья. И сердце мое затрепетало от нахлынувших чувств.. Какие только надежды не связывала я с этим батальоном! Но упрекать себя мне было не в чем. Я выполнила свой долг перед родиной. Вероятно, наивно было думать, что горстка женщин сможет спасти армию от развала. И все же я была не одинока в своих надеждах. Даже Родзянко в свое время поверил в успех моего дела, а Брусилов и Керенский полагали, что самопожертвование женщин пристыдит мужчин. Но у мужчин стыда не было.
    Девушки мои разъехались. От батальона осталась я одна да несколько инструкторов, Вечером вышла на дорогу, где меня ждал автомобиль, на котором тайком я должна была добраться до станции. По распоряжению коменданта я отправлялась в Петроград в сопровождении двух представителей армейского комитета. Мы договорились встретиться у поезда. Путь до станции был опасным, поэтому я ехала в автомобиле лежа под сиденьем. На станции меня встретили два комитетчика и взяли под свою охрану. Из Петрограда я решила ехать домой, в деревню Тутальская близ Томска, куда мои родные перебрались во время войны.
                                                               Глава семнадцатая
                                                   Встреча с Лениным и Троцким
    Мне показалось, что Петроград населен одними красногвардейцами. Нельзя было сделать и шагу, чтобы не столкнуться с ними. Они охраняли вокзал и проверяли все прибывавшие и отправлявшиеся поезда. Комитетчики расстались со мной на платформе, так как должны были немедленно возвратиться на фронт.
    Я только вышла из здания вокзала и хотела нанять извозчика, как красногвардейский комиссар, сопровождаемый рядовым с шашкой наголо, остановил меня и вежливо осведомился:
    — Мадам Бочкарева?
    — Да.
    — Пожалуйста, пройдите со мной! — предложил он.
    — Куда это? — спросила я.
    — В Смольный институт...
    — А зачем?
    — А затем, что у меня приказ задерживать всех офицеров, возвращающихся с фронта, — ответил он.
    — Но я только еду домой! — попыталась я возразить.
    — Да, я понимаю. Но как офицер вы тоже должны понять, что я обязан подчиняться приказам. Вас, вероятно, сразу отпустят.
    Он взял извозчика, и мы поехали в Смольный институт, где находилось большевистское правительство. Смольный напоминал осажденную крепость. Повсюду стояли вооруженные часовые. Сопровождавшие красногвардейцы доставили меня в комнату, где за каждым столом сидели вооруженные люди, и подвели к какому-то матросу. Он был очень груб и бесцеремонен.
    — Куда направляетесь? — отрывисто гаркнул он.
    — Еду домой в деревню недалеко от Томска, — ответила я.
    — Тогда почему вооружены? — ухмыльнулся он.
    — Потому что я офицер и мне положено, — объяснила я.
    Матрос вскипел.
    — Офицер, да? Больше офицером не будете. Сдайте револьвер и саблю! — приказал он.
    Это было то самое оружие, которое мне вручили при освящении знамени батальона. Я слишком дорожила им, чтобы отдавать вот так, какому-то проходимцу матросу, и отказалась выполнить его требование. Матрос разбушевался. Сопротивляться было бесполезно, так как в комнате толпилось много красногвардейцев. Но я все же заявила, что если он хочет, то может забрать у меня оружие силой, однако я добровольно никогда его не сдам.
    Он грубо сорвал с меня кобуру с револьвером и саблю и объявил, что я арестована. В институте был темный подвал, который теперь использовался для содержания арестованных. Меня отвели туда и заперли. Очень хотелось есть, но, сколько я ни кричала, никого не дозвалась. На следующее утро, когда меня привели наверх, я стала требовать, чтобы вернули оружие. Однако сидевшие там начальники не обращали внимания на мои просьбы.
    Мне сообщили, что со мной хотят поговорить Ленин и Троцкий. Действительно, вскоре меня проводили в большую светлую комнату, где сидели два человека, явно ожидавшие моего появления. Их внешность представляла разительный контраст: у одного лицо типично русское, другой похож на еврея. Первый был Ленин, второй — Лев Троцкий. Оба встали, когда я вошла в комнату, подошли ко мне и учтиво поздоровались со мной за руку.
   Ленин сказал, что только утром узнал о моем аресте, и принес свои извинения. Вежливо усадив меня, оба лидера большевиков лестно отозвались о моей военной службе и отдали должное моей отваге, а затем в общих чертах обрисовали тот счастливый мир, который они хотят построить в России. Речь их была простой, гладкой и очень красивой. Оказывается, они боролись за счастье простых людей, закабаленных и обездоленных масс. Хотели добиться справедливости для всех. Разве я сама не являюсь представителем трудового класса? Да, конечно. Так почему бы мне не присоединиться к ним и не сотрудничать с их партией во имя счастья угнетенных рабочих и крестьян? Им хотелось привлечь на свою сторону таких крестьянок, как я. Они были в этом глубоко заинтересованы.
    — Вы приведете Россию не к счастью, а к гибели, — сказала я.
    — Почему же? — удивились они. — Мы стремимся только к добру и справедливости. И народ за нас. Вы сами знаете, что армия идет за нами.
    — Я вам скажу почему, — ответила я. — У меня нет никаких возражений против ваших прекрасных планов преобразования России. Но если в теперешней ситуации вы заберете солдат с фронта, то погубите страну, — доказывала я.
    — Но мы не хотим войны. Мы собираемся заключить мир, — ответили вожди.
    — Как можно заключать мир, отпустив солдат с фронта? Ведь вы уже проводите демобилизацию в армии. Сначала надо заключить мир и уж потом распускать солдат по домам. Я сама хочу мира, но, если бы я была на передовой, ни за что бы не ушла из окопов, пока не подписан мир. То, что вы делаете, погубит Россию.
    — Мы отправляем солдат домой потому, что германцы не будут наступать. Они не хотят больше воевать, — был ответ вождей.
    Такая позиция в отношении немцев, занимаемая людьми, которые осуществляли теперь управление страной, раздражала меня.
    — Вы не знаете германцев! — громогласно заявила я. — Война обошлась нам такой дорогой ценой, а вы хотите сейчас все отдать без борьбы! Вы не знаете, что такое война! Если отпустите солдат с фронта, то германцы придут и приберут к своим рукам все, что можно. Это война. Я солдат и хорошо знаю, что такое война. А вот вы не знаете. Зачем же тогда взялись руководить страной? Вы ее погубите! — сокрушенно воскликнула я.
    Ленин и Троцкий рассмеялись. В их взглядах сквозила ирония. Эти образованные, умудренные жизнью люди писали книги и бывали в разных странах. А я кто? Неграмотная русская крестьянка. Моя лекция, безусловно, их позабавила. Они снисходительно улыбались, когда я сказала, что они по-настоящему не знают войны.
    Я отвергла их предложение о сотрудничестве и спросила, могу ли быть свободной. Один из них вызвал звонком красногвардейца и распорядился, чтобы обо мне позаботились — выдали паспорт и бесплатный билет до Томска. Прежде чем уйти, я попросила вернуть мне оружие, но получила отказ. Тогда я объяснила, что это памятное оружие украшено золотом и было вручено по такому случаю, что для меня оно бесценно. Они ответили, что мне все вернут, как только в стране будет восстановлен порядок. Оружия, конечно, мне так и не вернули.
    Я ушла, даже не попрощавшись. В соседней комнате получила паспорт. Потом села в трамвай и поехала на вокзал, решив ни к кому из друзей не заходить и не задерживаться в Петрограде.
    По дороге меня везде узнавали, но не останавливали и не задерживали. В тот же вечер я села в один из трех вагонов, прицепленных к поезду, который шел через Вологду и Челябинск прямо до Иркутска. Я ехала домой, имея при себе около двух тысяч рублей, накопленных за время командования батальоном, когда я получала жалованье в размере четырехсот рублей в месяц.
    Поезд был набит возвращавшимися с фронта солдатами, ярыми сторонниками большевиков. Я просидела в своем купе восемь дней, лишь изредка выходя из него по ночам. Продукты на станциях для меня покупал мой попутчик. На восьмой день путешествия, когда подъезжали к Челябинску, народу в поезде поубавилось, я подумала, что можно будет спокойно выйти на платформу и немного пройтись. Но только я собралась это сделать, как несколько солдат узнали меня.
    — Эй, смотрите-ка, кто здесь! — воскликнул один из них.
    — Это же Бочкарева! Шлюха! — откликнулись другие.
    — Ее нужно прикончить! — крикнул кто-то.
    — Это почему же? — спросила я их. — Что плохого я вам сделала? Эх, глупые вы, глупые!
    Поезд тем временем замедлил ход, подъезжая к станции. Едва я успела произнести эти последние слова, как вдруг несколько солдат схватили меня и, раскачав — раз, два, три, — выбросили из вагона.
    Однако раскачали они меня так сильно, что я, по счастью, перелетела через параллельную колею и упала в глубокий сугроб около железной дорога. Это было в конце ноября 1917 года. Все произошло так внезапно, что смех этих негодяев еще звенел у меня в ушах, когда я почувствовала боль в правом колене.
    Поезд остановился, не доехав до станции. Вскоре вокруг меня уже собралась большая толпа пассажиров, железнодорожников и местных жителей. Все возмущались произволом солдат. К месту происшествия подошли комендант вокзала и представители местного комитета солдатских депутатов. Меня положили на носилки и отправили в госпиталь. Врачи определили у меня вывих коленного сустава, и ногу забинтовали. Я тут же заявила, что желаю продолжить путь, и меня поместили в санитарном вагоне поезда, шедшего на восток. В этом вагоне за ранеными ухаживали несколько сестер милосердия и фельдшер.
    Поврежденная нога ныла все сильней и сильней. Колено начало распухать, и фельдшер протелеграфировал начальнику станции Тутальская, где теперь проживали мои родители, чтобы для меня приготовили носилки.
    Моя сестра Арина работала на этой станции истопником — кипятила в баке воду для пассажиров. Такие баки с бурлящим кипятком всегда стоят на российских железнодорожных станциях. В Томске существовать было не на что, и, поскольку Арина работала здесь, вся семья переехала из Томска на станцию Тутальская. Когда о телеграфном сообщении стало известно моей сестре, а от нее — родителям, не было конца горестным причитаниям. Три года минуло с тех пор, как они в последний раз видели свою Марусю, а теперь ее, видно, везли к ним умирать.
    На четвертый день пути из Челябинска поезд прибыл на станцию Тутальская. К тому времени моя нога очень сильно распухла и стала тяжелой, как бревно. От мучительной боли вид у меня был такой, что краше в гроб кладут.
    На станции приготовили носилки. На платформе собрались отец, мать, сестры и даже начальник станции. Когда меня на носилках вытаскивали из вагона, мама истошно закричала:
    — Марусенька! Манечка моя!
    Потом воздела руки к небу и, упав на меня всем телом, запричитала, как на похоронах:
    — Вернулась блудная дочь, но в каком состоянии, в каком виде!
    Она решила, что после ранения я приехала домой умирать. У меня не было сил говорить. Я лишь сжала ее костлявые руки, и тут из глаз моих ручьем хлынули слезы, а горло перехватили рыдания. Все плакали. Сестры говорили мне всякие ласковые слова, отец стоял, склонившись надо мной, сгорбившийся и поседевший. Плакал даже незнакомый мне начальник станции...
    У меня началась истерика, и родные послали за доктором. Он тут же распорядился о перевозке меня домой, обещая маме сделать все возможное. Проболела я целый месяц, и пробыла в кровати в праздники Рождества и Нового, 1918 года.
    Сэкономленные две тысячи рублей я отдала родителям. Но этой суммы, считавшейся до войны целым состоянием, едва хватило, чтобы прожить несколько месяцев. Понадобилось почти сто рублей, чтобы купить новые туфли младшей сестренке Наде, которая ходила босой. И вдвое больше, чтобы приобрести для нее на толкучке в Томске поношенный жакет. Промышленные товары, пользовавшиеся большим спросом, продавались по очень высоким ценам, но при этом трудно было найти нужную вещь. Страна обладала большими запасами зерна, однако крестьяне не хотели продавать его дешево, потому что все в городе стоило теперь в пятьдесят, а то и в сто раз дороже, чем раньше. В результате за фунт муки платили два рубля. Ясно, что на две тысячи рублей долго продержаться было невозможно.
    Большевистский ураган прошелся и по Тутальской. Там тоже было много вернувшихся с фронта солдат, проникшихся большевистскими идеями. Как раз перед моим возвращением новоиспеченные атеисты, к ужасу стариков, подожгли сельскую церковь. И это был далеко не единичный, а скорее типичный для того времени случай. Сотни тысяч молодых людей, ослепленных новыми идеями, возвратились с фронта, охваченные стремлением разрушать, уничтожать все, что существовало раньше: старую систему правления, церковь, да что там — самого Бога! Так они расчищали путь к новому порядку общественной жизни, который собирались установить.
    Но один русский обычай — поистине бич нации — им не удалось искоренить. Более того, они воскресили его. Царь запретил водку. Новая власть оставила запрет в силе, но только на бумаге. Почти каждый солдат по возвращении с фронта начинал дома гнать самогон, и старая болезнь вновь распространилась в стране, а большевики использовали это при построении своего нового мира.
    В каждом городе и деревне создавались комитеты, или Советы, которые обязаны быта выполнять распоряжения центрального правительства. Вышел указ конфисковать все золотые и серебряные изделия. Комитетчики обшаривали каждый дом в поисках золота и серебра. Существовало также предписание, или полагали, что оно должно быть, об обложении налогом излишков мебели и одежды. А когда произвольно назначенный налог не выплачивался, мебель и одежду отбирали.
    В городах от этого страдали горожане, в деревнях — крестьяне, и все это делалось под предлогом конфискации богатств у буржуазии. Достаточно было крестьянину купить себе, может быть, на последние сбережения новое пальто, как его тут же записывали в эксплуататоры, и он вынужден был расставаться со своим драгоценным приобретением. Одна любопытная деталь: конфискованная одежда почти неизменно появлялась вскоре на плечах одного из большевистских вожаков. К подобным методам откровенного и неприкрытого насилия чаще всего прибегали солдаты, возвратившиеся с фронта.
    В Тутальской я получила несколько писем, в том числе от моего бывшего адъютанта княжны Татуевой, которая благополучно вернулась в свой родной Тифлис.
    Однажды утром я отправилась на почту спросить, нет ли мне писем.
    — Вон идет Бочкарева! — услышала я крик какого-то солдата.
    — Ах Бочкарева! Та, что за старый режим! — подхватил другой, по всей видимости большевик.
    Их было несколько человек, и они начали осыпать меня оскорблениями и угрожать. Я не отвечала, но домой возвратилась с тяжелым сердцем. Даже в своем городе я не чувствовала себя в безопасности.
    — Боже праведный, — молилась я, — что же случилось с русским народом, что на него нашло? Неужели это вся награда за те жертвы, которые я принесла на благо Отечества?
    И я решила больше не покидать свой дом, надеясь, что это безумие скоро закончится. Я проводила большую часть дня за чтением Библии и в молитвах, обращенных к Богу, прося пробудить народ и вразумить его.
    7 января 1918 года я получила телеграмму из Петрограда, подписанную неким генералом X. В ней говорилось: «Приезжайте. Вы нужны».
    В тот же день я купила билет до столицы, попрощалась с родными и уехала. Погоны с мундира я сняла и сразу стала похожа на рядового солдата.
    А тем временем германцы, к величайшему изумлению революционных масс, начали стремительно продвигаться в глубь России. Приверженцы большевиков пришли в состояние глубокого шока.
    Поезд, как обычно, был забит солдатами, но теперь их лица и разговоры были совсем другими. Действия противника начисто лишили их бравады и хвастовства. Ведь их убаюкали сладкими речами о том, что наступил мир и вот-вот начнется золотой век. Они никак не могли увязать это с быстрым продвижением кайзеровских солдат к Петрограду и Москве.
    С радостью и удовольствием слушала я некоторых солдат.
    — Нас продали! — раздавалось там и тут.
    — Нам же говорили, что германские солдаты не станут наступать, коли мы уйдем с фронта, — недоумевали другие.
    — Но против нас сейчас воюет не простой народ, а германская буржуазия, — возражали некоторые в ответ на подобные заявления, — и нечего бояться. В Германии скоро будет революция.
    — Как знать, — сомневались солдаты. — Ясно одно: Ленин и Троцкий отдали нас в руки проклятых германцев. Так ведь?
    Рядом всегда оказывались депутаты местных комитетов. Они проводили беседы с солдатами, отвечали на вопросы, разъясняли непонятное. Не умея толком объяснить сути вероломной политики германцев, агитаторы упорно доказывали, что революция в Германии может произойти в любой день. Солдаты слушали их, но отнюдь не испытывали энтузиазма. Чувствовалось, что они еще многого не понимают, но в умах у них наступает просветление. И пробуждение сознания, вероятно, уже не за горами.
    Моя поездка в Петроград обошлась без приключений: никто меня не оскорблял, не грозился убить. Я приехала в столицу 18 января. На вокзале не было такой толкотни, как два месяца назад. Красногвардейцев на улице встречалось меньше, и внешне казалось, что жизнь в городе нормализуется. Но, заехав к одной из своих бывших патронесс, я узнала от нее, что столица живет в обстановке террора.
    На следующий день я посетила генерала X, по вызову которого приехала. Генерал радушно встретил меня и рассказал, что Киев только что заняли германцы. Сейчас они угрожали Петрограду, а отрады красногвардейцев не способны ни предотвратить, ни даже отсрочить хотя бы на день сдачу столицы германцам.
    В городе свирепствовал красный террор. В реке на льду было навалено множество трупов убитых и линчеванных офицеров. Оставшиеся в живых оказались в ужасном положении, боясь показываться на публике ввиду настроения толпы, и поэтому находились на грани голодной смерти. Ситуация в стране ухудшалась в связи с нарастанием угрозы захвата со стороны германцев и требовала принятия срочных, решительных мер.
    Офицеры и сочувствующие им провели тайную встречу, на которой было решено связаться с генералом Корниловым, который, по слухам, действовал на Дону. В отношении Корнилова поступали столь противоречивые донесения, что было предложено направить кого-нибудь с целью выяснить его планы и возможности. После детального обсуждения этого вопроса генерал предложил послать меня, потому что женщине легче было перейти через линию фронта и добраться до Корнилова. Но согласна ли я ехать?
    — Воевать против собственного народа на стороне господ офицеров здесь, в Петрограде, или на стороне генерала Корнилова на юге, я не собираюсь, — таков был мой ответ. — Не могу сделать это, потому что каждый русский человек, будь он большевик, меньшевик или красногвардеец, дорог моему сердцу. Но все же я поеду к Корнилову, чтобы прояснить ситуацию как для вас, так и для себя.
    Было решено, что я оденусь сестрой милосердия. Достали соответствующее платье, и я надела его поверх военного мундира. Благодаря высоким армейским сапогам галифе не торчали из-под юбки. Солдатскую фуражку я затолкала в боковой карман, а на голову натянула обычный сестринский головной убор-косынку, оставив открытыми только глаза, нос, рот и щеки. В таком наряде я выглядела почтенной дамой лет сорока пяти. Я взяла с собой письмо княжны Татуевой с приглашением погостить в ее имении на Кавказе. Мне вручили паспорт на имя Александры Леонтьевны Смирновой и билет от Петрограда до Кисловодска, курортного города на Кавказе, расположенного в нескольких сотнях верст от мест дислокации Корнилова, но этим билетом я могла воспользоваться только в самом крайнем случае. При возникновении опасности я должна была снять одеяние сестры милосердия, остаться в военной форме и заявить, что еду на курорт отдохнуть, предъявив в качестве доказательства прямой билет до Кисловодска и письмо от княжны Татуевой. Помимо этого меня, разумеется, снабдили деньгами на дорожные расходы.
    Было удивительно забавно изменить свой привычный вид и принять совершенно иной облик. Посмотрев в зеркало, я и впрямь себя не узнала. Так солдат Мария Бочкарева стала сестрой милосердия Александрой Смирновой.
    Из Петрограда путь лежал до станции Ни-китино, через которую проезжают все, кто направляется в Кисловодск. В поезде меня никто не узнал. Иногда какой-нибудь солдат спрашивал:
    — Куда едешь, сестричка?
    — Домой, в Кисловодск, — обычно отвечала я.
    Потом, как правило, расспрашивали, на каком фронте служила и на каких участках, что делала там. Отвечая им, я использовала факты из своей солдатской жизни. Не было ничего странного в том, что сестра милосердия возвращается домой, и поскольку я предпочитала не вступать в разговоры и держаться в стороне, то доехала до Никитина без всяких хлопот.
    От Никитина все поезда по распоряжению властей направлялись к пунктам назначения в объезд по другим линиям. Прямая ветка на юг использовалась исключительно для военных целей большевиками, воевавшими против Корнилова. В тридцати верстах от Никитина, где-то у станции Зверево, начинался так называемый фронт. По этой причине частным лицам не разрешалось ехать до Зверева.
    Было видно, что для организации крупной кампании против генерала Корнилова проводились большие подготовительные мероприятия. На станциях скопились составы с боеприпасами, сосредоточилось много живой силы в ожидании переброски. Большевики, по-видимому, не испытывали недостатка в деньгах. Царила железная дисциплина, напомнившая мне первые дни войны. Везде был боевой порядок.
    Как добраться до Зверева? Эта была первая трудная задача. Я пошла к коменданту вокзала, пожаловалась, что совсем без денег и не могу ждать, пока закончатся бои. А мне надо вернуться домой, в Кисловодск. Что же делать, что господин комендант может посоветовать? Я так слезно умоляла, так горячо просила его помочь, что в конце концов он уступил и сказал:
    — Вот сейчас до Зверева отправится поезд с боеприпасами. Давайте садитесь и поезжайте. Может быть, вам позволят перейти через линию фронта. К поезду прицеплен пассажирский вагон второго класса.
    Комендант сам привел меня к вагону, в котором было всего пятеро солдат, охранявших состав. Он представил меня главному из них как сестру милосердия, оказавшуюся в затруднительном положении, и попросил посодействовать.
    Поезд тронулся, и, хотя успех первых шагов вдохновлял, не было уверенности в том, что в Звереве — зоне военных действий большевиков — меня ждет удача. Командир конвоя, охранявшего поезд, сел напротив меня. Это был грязный и некрасивый мужик. Я дала ему понять, что не расположена к разговору, но он, по-видимому, вовсе не обратил на это внимания.
    Расспросив, кто я такая, он удивился, что я выбрала столь неудачное время для поездки в Кисловодск.
    — Но там у меня больная мать, — солгала я. — И может, сейчас умирает. Она очень горевала, когда я уехала на фронт.
    — Ах, ну тогда это совсем другое дело, — сказал он, пересаживаясь на мою лавку. — Тогда вас пропустят.
    Выразив таким образом свое расположение ко мне, он попытался пофлиртовать: придвинулся поближе и даже коснулся моей руки. Положение становилось щекотливым. Ни к чему было восстанавливать его против себя, а поэтому я отделывалась улыбками и многообещающими взглядами. Он угостил меня хорошей едой, и разговор перешел на общую тему — о положении в стране. Командир конвоя был, конечно, ярым большевиком и непримиримым врагом Корнилова и всех офицеров. Поэтому, разговаривая с ним, я ограничивалась краткими одобрительными замечаниями. И вдруг он спросил:
    — А вы слыхали о женском Батальоне смерти?
    Сердце мое бешено застучало.
    — Какой батальон, вы сказали? — спросила я, сделав вид, что впервые слышу об этом.
    — Ну как же! Батальон Бочкаревой! — ответил он уверенным тоном.
    — Бочкаревой?.. — уточнила я, словно вспоминая что-то. — Ах, ну конечно, Бочкарева. Да, я слышала о ней.
    — Б....! Корниловка она! — воскликнул он. — Она за старый режим.
    — Откуда вы знаете? — спросила я. — Мне казалось, она вне политики.
    — Это всё контры, знаем мы их! А она одна из них, — решительно заявил мой попутчик.
    — Ну хорошо, ведь что бы там ни было, а Батальона смерти больше нет, и сама Бочкарева вроде бы куда-то кропала, — подсказала я ему.
    — Ну да, знаем мы, как они пропадают. Вон Корнилов тоже вроде бы исчез поначалу. А потом все они объявляются то здесь то там и устраивают заваруху, — просветил он меня.
    — Ну и что же вы стали бы делать, если бы она появилась здесь? — осмелилась я спросить.
    — Убил бы ее. Живой она бы отсюда не выбралась никогда, — заверил он меня. — У нас есть фотографии всех главных контрреволюционеров, и им уже никак не отвертеться, коли их поймают.
    Затем разговор принял более благоприятный для меня оборот, и удалось все разузнать о планах большевиков в борьбе против генерала Корнилова. По прибытии поезда в Зверево я распрощалась с тем парнем, сердечно поблагодарив за оказанные услуги.
    — А знаешь, сестричка, — неожиданно сказал он перед тем, как расстаться. — Ты мне нравишься. Выходи за меня замуж, а?
    Такого я не ожидала. Это застало меня врасплох. Он был настолько уродлив и грязен, а его предложение столь нелепо, что я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Однако смех тут был совсем не к месту.
    — Ну что ж, с удовольствием, — ответила я с такой любезностью, на какую только была способна, — но только после того, как встречусь с мамой.
    Он дал мне свой адрес и просил ему написать, что я и обещала сделать. Верно, он и по сей день ждет от меня письма.
    Я оставила его в вагоне, а сама пошла на вокзал. На платформе и в здании вокзала толпились красногвардейцы, матросы, солдаты, даже казаки, примкнувшие к большевикам. Однако гражданских лиц видно не было. Я села в уголок и стала ждать. Ко мне никто не подходил с расспросами, очевидно полагая, что я служу у большевиков. Прошел час, другой, третий, а я все не могла придумать, как выбраться отсюда, чтобы продолжить путь к своей цели. На моих глазах арестовали какого-то гражданского, непонятно как оказавшегося на вокзале, и увели без разговоров. Поэтому я решила сидеть тихо в своем уголке и не двигаться с места.
    Наконец мною заинтересовался какой-то симпатичный молодой солдат. Он подошел и спросил:
    — А вы что здесь сидите, сестрица?
    — Жду своего товарища, — ответила я.
    — А как его зовут? — спросил он с любопытством.
    — О, это секрет, — ответила я интригующим тоном.
    Он уселся рядом со мной и спросил, была ли я на фронте. Я сказала, что, к сожалению, попадала только в тыловые госпитали.
    — Почему арестовали того человека? — поинтересовалась я.
    — Потому что у него не было документов от Совета депутатов, — последовал ответ. — Его немедленно расстреляют.
    — Вы всех расстреливаете, у кого нет документов? — осведомилась я.
    — Всех без разбору.
    — И даже женщин?
    — Да, даже женщин. Это же зона военных действий.
    — Пресвятая Богородица! — воскликнула я с ужасом. — Какая жестокость! Вы убиваете их всех, да? Без всякого суда?
    — У нас нет времени, чтобы заниматься судом. Кто сюда попал, не убежит. Наши расстрельные команды уничтожают всех подозрительных на месте, — сообщил он мне дружелюбно. — Пойдемте. Хотите посмотреть, как расстреливают? Это здесь, совсем рядом.
    Я с большой неохотой последовала за ним. В нескольких сотнях шагов от вокзала мы остановились. Я не могла идти дальше. Пространство перед нами было покрыто множеством трупов искалеченных полуголых людей. Меня стал бить озноб.
    — Вот здесь примерно человек двести убитых. Большинство из них — офицеры, примкнувшие или стремившиеся примкнуть к Корнилову, — пояснил он.
    Я не могла справиться с собой и унять дрожь. Ужасающая сцена так потрясла меня, что пришлось собрать все силы, чтобы не упасть в обморок.
    — Ах, женщины, женщины, — сочувственно кивнул мне мой спутник. — Какие же вы все слабые. Не знаете вы, что такое война. Впрочем, — произнес он с сомнением, — есть и такие, кто может сравниться с мужчинами. Возьмите, к примеру, Бочкареву. Подобная картина вряд ли привела бы ее в содрогание.
    — А кто это такая Бочкарева? — проявила я любопытство.
    — Да разве вы о ней не слыхали? — спросил он с удивлением. — Ну как же?! Она была солдатом при старом режиме и организовала женский Батальон смерти. Корнилов и буржуи присвоили ей офицерское звание и деньгами завлекли на свою сторону, хотя сама она крестьянских кровей.
    Все это было очень интересно. Историю о моей продажности я уже слыхала раньше, но не в столь откровенной форме. Перед глазами стояла только что увиденная картина — десятки обезображенных трупов. С гневом подумала я о вероломстве большевиков, которые в войне против Германии добивались отмены смертной казни, но ввели ее, причем в самом изуверском виде, в войне против граждан своей страны.
    И тут я рассказала новому приятелю о той беде, в которую попала, пожаловалась, что у меня нет денег и что мне нужно домой в Кисловодск, а я не знаю, как пройти через линию фронта. Он объяснил мне, что так называемый фронт здесь не представлял сплошной линии, а состоял лишь из многочисленных постов: по эту сторону — большевистских, а по другую — корниловских.
    — Иногда, — добавил он, — обе стороны разрешают крестьянам соседних деревень проходить и проезжать через Новочеркасск, где находится штаб Корнилова. Если пойдете по этой дороге, — показал он вдаль, — то в четырех верстах отсюда попадете в деревню. И там кто-нибудь из крестьян может взяться провести вас через посты.
    Я поблагодарила его за эту ценную для меня информацию, и мы расстались друзьями. До деревни я дошла без всяких происшествий. На околице увидела старика, работавшего около своей хаты. Здесь же была конюшня с лошадьми.
    — Добрый день, дедушка! — приветствовала я старика.
    — День добрый, сестричка, — ответил он.
    — Не подвезете до города? — спросила я.
    — Господи помилуй! Да как же это возможно? Большевики стоят на подступах к городу и никого не пропускают, — ответил он.
    — Но ведь люди-то ходят все же иногда, верно?
    — Верно, иногда бывает.
    — Ну, а если я вам дам пятьдесят рублей, чтобы довезли меня до города? — предложила я.
    Старик почесал в затылке, обдумывая предложение.
    — А ты часом не политичка? — справился он осторожно.
    — Нет, — заверила я его, — не политичка. Он ушел в избу переговорить со своей бабой. Дело было выгодное, и старуха, видно, сразу же согласилась, так как старик быстро вернулся и сказал:
    — Хорошо, поедем. Заходи в дом. Попьем чайку и чего-нибудь пожуем на дорожку.
    Приглашение оказалось как нельзя кстати, поскольку я изрядно проголодалась за время долгого ожидания на вокзале и пути в деревню. Мы позавтракали и попили чаю из самовара. Пока хозяин запрягал лошадь, я выпросила у бабки большой передник и зимнюю шаль. Передник надела поверх своей одежды, а в шаль закуталась так, что почти полностью закрыла лицо. И теперь я уже выглядела не как сестра милосердия, а как местная крестьянская баба.
    Помолившись перед дорогой Господу, я уселась в повозку. Лошадь пошла легкой рысью.
    Предстояло еще проехать через линию фронта большевиков. Но кое-чего я уже добилась...
                                                         Глава восемнадцатая
                                                      В большевистской западне
    — Чего мне говорить-то, как встретим разъезды? — спросил старик, когда мы подъехали к фронтовым позициям.
    — Скажи, что везешь свою бабу в город, в больницу, потому что у нее сильный жар, — ответила я. Потом попросила старика завернуть меня в огромный меховой тулуп, который лежал под ним. И так было достаточно тепло, но я подумала, что, если закутаюсь в тулуп, температура поднимется. Во всей этой одежде я напоминала скорее какой-то ворох тряпья, нежели человека. По мере приближения к боевым постам большевиков я начала стонать, словно от боли.
    — Куда едешь? — услыхала я строгий голос, обращенный к моему вознице, когда лошадь остановилась.
    — В больницу, в город, — ответил старик.
    — А кого везешь?
    — Да бабу мою. Умирает она. Везу вот к дохтуру, — объяснил крестьянин.
    Тут я принялась стонать еще громче. Дышать было нечем. А сердце замирало от страха, что обман вдруг раскроется и меня разоблачат. Каждая минута казалась вечностью. Дозорный, остановивший нас, по-видимому, советовался с кем-то из своих товарищей, пропускать нас или нет. Я продолжала непрерывно стонать. Не открывая моего лица, он разрешил старику ехать дальше.
    Сердце мое прыгало от радости, как только лошадь понесла нас бодрой рысью. Какое-то время я все еще сидела, затаив дыхание и не веря себе, что без особого труда переправилась через линию фронта большевиков.
    Немного спустя мы подъехали к позициям фронта генерала Корнилова. Дозоры и посты здесь комплектовались из офицеров, да и силы корниловцев составляли в основном офицеры. У одного из таких постов нас остановил резкий окрик:
    — Стой!
    Мой возница уже начал было рассказывать свою байку, как я сбросила с себя тулуп, затем шаль и фартук и выпрыгнула из телеги с глубоким вздохом облегчения. И не могла не рассмеяться.
    Старик сначала, должно быть, подумал, что я сошла с ума. Офицеры на посту также ничего не могли понять.
    — Что за черт! — пробормотали двое из них себе под нос.
    К величайшему изумлению крестьянина, я спокойно отсчитала пятьдесят рублей и отпустила его домой.
    — Отсюда до города вполне доберусь сама, — объяснила я ему.
    — Черта с два вы доберетесь! — выпалил командир этого поста. — Кто вы такая?
    — Вы что, не видите? Я сестра милосердия! — ответила я запальчиво.
    — И куда же вы держите путь?
    — Иду повидать генерала Корнилова, — сказала я шутливо.
    Офицеры пришли в ярость.
    — Вы не сделаете отсюда ни шагу, — с угрозой произнес командир.
    — Еще как сделаю, — заявила я многозначительным тоном.
    — Арестовать ее! — приказал командир поста.
    Тут я расхохоталась, заставив офицеров побелеть от злости.
    — Да неужто вы не узнали меня? Я же Боч-карева, — и с этими словами я сорвала с себя головной убор сестры милосердия.
    Офицеры раскрыли рты от изумления. Они столпились вокруг меня, поздравляли, пожимали руки.
    Корнилова известили по телефону о моем прибытии и рассказали, какую шутку я сыграла с дозорными офицерами.
    — Здравствуйте, сестричка. Как поживаете? — встретил он меня улыбаясь.
    Мой рассказ о том, как я пробиралась через линию фронта большевиков, очень его позабавил. Корнилов был, как всегда, энергичен, хотя очень осунулся и немного постарел.
    Я доложила ему, что приехала из Петрограда по поручению генерала X. и других офицеров с целью выяснить, каковы его планы, и уточнить обстановку. Я также сообщила, что большевики развернули подготовку к наступлению, что в Звереве я видела одиннадцать вагонов с боеприпасами и что удар, вероятно, будет нанесен через пару дней.
    Корнилов ответил, что знает о грозящем наступлении. Он признался, что его положение ненадежно: нет денег, нет продовольствия, тогда как у большевиков вполне достаточно и того и другого. Солдаты дезертируют с фронта, а он изолирован от своих друзей и окружен врагами.
    — Вы хотели бы остаться у меня и сражаться вместе с нами? — спросил он.
    — Нет, я не могу воевать против своего народа, — ответила я. — Русский солдат мне очень дорог, хотя его сейчас сильно запутали...
    — Мне тоже очень тяжело сражаться с теми солдатами, которых я так любил, — заявил он. — Но они превратились в настоящих зверей. Мы защищаем здесь свою жизнь, честь своего мундира. Теперь, когда жизнь каждого русского офицера зависит от милости толпы, можно вести речь только об организации самообороны. Сделать что-то большее для страны сейчас нельзя, поскольку большевики развязали гражданскую войну именно тогда, когда германцы начали продвигаться в глубь России. В настоящее время необходимо, чтобы все классы в стране пришли к согласию и объединились для создания единого фронта против врага нашего Отечества. Но большевики затуманили мозги людям, поэтому требуется проводить разъяснительную работу в массах. Война их не просветит. Если бы удалось организовать контрпропаганду и убедить российских крестьян, что большевики скоро приведут нашу страну к полной гибели, тогда бы они поднялись и покончили с Лениным и Троцким, выбрали бы новое правительство и изгнали германцев из России. Это — единственное решение, какое я вижу, если, конечно, союзники не помогут нам примирить наших солдат и восстановить единый фронт против Германии.
    Такой, по существу, была точка зрения генерала Корнилова на положение в России в феврале 1918 года, когда я встретилась с ним. Из разговоров с офицерами штаба мне стало известно, что силы Корнилова насчитывали не более трех тысяч бойцов, а противостоявшая им большевистская армия превосходила их, вероятно, раз в двадцать. Я пробыла в штабе только один день и уехала из Новочеркасска вечером, после трогательного прощания с Корниловым. Он поцеловал меня, а я пожелала ему успеха в его деяниях на благо Отечества. Однако никакого успеха в будущем не предвиделось, и мы оба понимали это очень хорошо. Россию окутала густая мгла, поглощая все благородное и справедливое.
    Ободренная тем, что удалось успешно добраться до Корнилова, я решила возвращаться обратно без всякой помощи. Группа офицеров проводила меня только до своих позиций, а оттуда, напутствуемая их благословениями, я пошла одна через зону боевых действий. Я благополучно проползла по-пластунски, как по ничейной земле, несколько верст. Пригодился опыт, приобретенный на фронте. Каким-то сверхчутьем угадав приближение патруля, вовремя спряталась. Патруль, правда, оказался корниловским, но я все-таки не вышла из укрытия. Потом проползла несколько метров вперед и, услышав голоса со стороны угольной шахты, поняла, что нахожусь на одной из фронтовых позиций. Соблюдая крайнюю осторожность, я сумела благополучно миновать опасное место. Чуть дальше на горизонте темнел лес.
    Отряд большевиков выследил офицерский патруль, который попался мне на пути, и стал преследовать его, пытаясь обойти с фланга. Я решила спрятаться за грудой угля и дождаться момента, когда все успокоится. Справа и слева от меня высились горы угля.
    Сжимая в руках куски угля, я, затаив дыхание, ожидала исхода этого маневра. Немного спустя большевики возвратились с пленными. Они захватили весь патруль — пятнадцать офицеров и пять юнкеров. Их всех отвели в одно место, примерно в десяти шагах от той груды угля, за которой я пряталась.
    Сотня большевистских солдат окружила офицеров. Они ругали их, били прикладами, срывали погоны и вообще зверски обращались с ними. Пятеро молодых юнкеров попытались бежать и, выждав момент, рванулись вперед. Но скрыться им не удалось. Не успели они пробежать несколько сотен метров, как их поймали и приволокли назад.
    И тут большевистские солдаты решили выколоть глаза этим пятерым в наказание за попытку к бегству. Каждую из жертв держали двое солдат так, чтобы кровавые палачи могли проделать свою черную работу. Никогда в жизни я не видела более жестокого преступления.
    Один из офицеров не выдержал и закричал:
    — Убийцы! Звери! Убейте меня!
    Его ударили штыком, но не убили, а только ранили. Все пятнадцать офицеров умоляли, чтобы их прикончили тут же. Но их мольбы остались без внимания.
    — Вас сначала отведут в штаб, — ответили им.
    Скоро их увели, а пятерых мучеников оставили умирать там, где их истязали.
    Сердце мое буквально окаменело. Кровь застыла в жилах. Казалось, я схожу с ума. Еще секунда — и не смогу сдержаться: выскочу из укрытия, чтобы накликать на себя смерть или такую же пытку.
    Но в конце концов я заставила себя не смотреть на это страшное зрелище и поползла в противоположную сторону, по направлению к лесу. В нескольких сотнях шагов от леса мне показалось, что уже можно встать и побежать. Но меня заметили с шахты.
    — Шпион! — вырвалось сразу из нескольких глоток, и группа солдат бросилась за мной в погоню, стреляя на бегу.
    Погоня приближалась, хотя я бежала изо всех сил. До леса оставалось каких-нибудь сто шагов. Там еще можно было надеяться на спасение. Я молила Господа дать мне силы, чтобы добежать. Пули со свистом летели мимо, поскольку солдаты стреляли на бегу и взять точный прицел не могли.
    Скорее, скорее в лес: всем своим существом я устремилась вперед. А крики позади слышались все громче и громче.
    — Шпионка! Шпи-о-нка!
    Лес был уже совсем рядом. Еще один рывок — и я спасена. Подобно загнанному зверю, мчалась я дальше. Но солдаты прекратили преследование — то ли потому, что не могли бросить пост, увлекшись погоней, то ли решили, что все равно не выберусь из леса. Послав мне в след град пуль для очистки совести, они повернули обратно.
    Я спряталась в какой-то яме и просидела там, пока вокруг все не стихло. Потом вылезла из укрытия и попыталась сообразить, в какую сторону идти, но поначалу ошиблась и возвратилась к прежнему месту на опушке леса. Оттуда я пошла в противоположную сторону, но прежде сняла с себя одеяние сестры милосердия и спрятала его в кустах. Оставшись в военном мундире, надела фуражку и уничтожила паспорт на имя Смирновой. Поскольку мои преследователи могли разослать сообщения о появлении шпиона в платье сестры милосердия, я подумала, что как Бочкарева имею больше шансов остаться в живых, а с паспортом Смирновой пропаду.
    Рассветало, но в лесу было еще темно. Встретившийся на пути солдат поздоровался со мной. Я хрипло ответила ему, и он прошел мимо, очевидно приняв за своего товарища. Немного погодя попалось еще двое или трое солдат, но мне удалось пройти мимо них, также не вызвав подозрений. Я достала зашитые под подкладкой билет до Кисловодска и письмо княжны Татуевой. Прошагав почти двадцать верст, подошла к станции Зверево. Нужно немедля принимать решение, иначе наверняка попадешь в беду, думала я, и потому отважилась идти прямо на станцию, а там заявить о себе, сказав, что заблудилась, и сдаться властям.
    Когда я открыла дверь станционного зала, переполненного красногвардейцами, и остановилась на пороге, они оторопело разинули рты, словно увидели привидение.
    — Бочкарева! — раздались изумленные возгласы.
    Не дожидаясь, что они скажут еще, я подошла к ближайшему солдату. Ноги у меня дрожали, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.
    — Где тут у вас комендант? Отведите меня к коменданту! — сказала я.
    Он окинул меня беглым взглядом, но подчинился приказу и проводил в помещение, битком набитое красногвардейцами, к парнишке лет девятнадцати-двадцати, который представился как председатель следственной комиссии. В отсутствие коменданта он исполнял его обязанности. И тут вновь последовали возгласы удивления, вызванного моим столь внезапным появлением.
    — Вы Бочкарева? — спросил молодой человек, предложив мне сесть.
    Я была бледна, чувствовала слабость и усталость после трудной дороги и потому с благодарностью села на стул. Я посмотрела на начальника, и в душе появилась какая-то надежда. У него было благородное, располагающее к себе лицо.
    — Да, Бочкарева, — ответила я. — Еду в Кисловодск лечить спину и вот сбилась с пути.
    — Что это вдруг нашло на вас? Вы в своем уме? Мы тут сейчас готовим наступление на Корнилова. И как вы не побоялись ехать сюда в такое время? Неужто не понимаете, что ваше появление здесь означает для вас верную смерть? — распекал меня молодой человек, заметно взволнованный тем, что я совершила такую роковую ошибку.
    — Ну вот, пожалуйста, — продолжал он. — Я только что получил по телефону сообщение, что рано утром какая-то женщина-шпионка перешла фронт со стороны Корнилова. Они ее теперь ищут. Вы понимаете, в какой переплет вы попали?!
    Молоденький начальник был явно расположен ко мне. И я подумала, что стоит попытаться окончательно склонить его на свою сторону.
    — Но я пришла сюда сама, — сказала я, заливаясь слезами. — Я ни в чем не виновна. Я теперь просто больная женщина, еду полечиться на водах. Вот мой билет до Кисловодска, а вот письмо от моей подруги, бывшего моего адъютанта. Она пригласила меня к себе на Кавказ. Неужели вы не пощадите несчастную больную женщину, если уж не ради меня самой, то хотя бы ради моих одиноких родителей?..
    Несколько присутствовавших в комнате красногвардейцев прервали меня грубыми окриками:
    — Расстрелять ее! Что толку от ее болтовни! Кокнуть ее — и одной шлюхой будет меньше!
    — Погодите, погодите! — вмешался молоденький начальник. — Бочкарева пришла к нам по собственной воле, и она не из тех офицеров, которые воюют с нами. Так что сначала все расследуем, а потом решим, виновна она или нет. Если окажется виновной, расстреляем.
    Слова председателя следственной комиссии предали мне мужества. Чувствовалось, что это образованный, гуманный человек. Потом я узнала, что он был студентом университета. Его звали Иван Иванович Петрухин.
    Пока он так рассуждал, в комнату вихрем ворвался какой-то вспотевший и запыхавшийся от бега солдат, с удовлетворением потирая руки.
    — Эх! Работенку кончили, будь здоров! Пятнадцать этих, и все офицеры! Ребята уделывали их так. — И он, наклонившись, провел рукой по ногам. — Сначала залпом раскрошили ноги и свалили в кучу на землю. Потом штыками добили и порубили. Охх-хо! Там было еще пятеро других, юнкера. Они пытались удрать, но наши ребята поймали их и выкололи им глаза!
    Я окаменела. Вошедший был среднего роста, коренастый, одет в офицерскую форму, но без погон. Его свирепый вид и отвратительный смех привели меня в содрогание. Кровожадный зверь! Даже Петрухин побледнел, когда тот вошел. Это был не кто иной, как Пугачев, помощник командующего большевистской армией.
    Он сначала меня не заметил, так сильно поглощен был рассказом о кровавой расправе над пятнадцатью офицерами.
    — А здесь у нас знаменитость, — сказал Петрухин, указывая на меня.
    Помощник командующего сделал шаг вперед по-военному, уставился на меня и дико заорал:
    — Бочкарева! — Он был вне себя от радости.
    — Хо-хо-хо! — зло расхохотался он. — При старом режиме я получил бы Георгиевский крест за поимку такого шпиона! Побегу-ка я к солдатам и матросам и сообщу хорошую новость. Они-то уж знают, как о ней позаботиться. Хо-хо-хо!
    Я вскочила словно громом пораженная. Хотела сказать что-то, но голос пропал. Петрухин также был в ужасе. Он побежал за Пугачевым, схватил его за руку и стал кричать:
    — Что с вами? Вы сошли с ума? Мадам Бочкарева сама пришла к нам. Никто ее не ловил. Она направляется в Кисловодск для лечения. Это больная женщина. Она утверждает, что сбилась с пути. И что бы там ни говорили, она никогда не воевала против нас. Она возвратилась домой сразу же, как большевики пришли к власти.
    — Ах, да ты не знаешь ее! — воскликнул Пугачев. — Она же корниловка, правая рука Корнилова.
    — Ну вот что. Мы ее так просто не выдадим, — возразил Петрухин. — Я соберу сейчас комиссию, и мы разберемся с этим делом.
    — Разберетесь! — презрительно ухмыльнулся Пугачев. — А коли не найдете против нее никаких улик, значит, отпустите? Вы ее не знаете. Она опасный человек! Как можно ее щадить? Я бы даже не стал тратить на нее патроны, а позвал бы солдат, чтобы сделали из нее хорошую кашу!
    Он шагнул по направлению к двери. Петрухин от него не отставал.
    — Но поймите, она же больная женщина! — доказывал он. — Для чего же тогда следственная комиссия, если не для расследования подобных дел? Сначала расследовать, а потом наказывать, так ведь? Пускай комиссия разберется и примет решение, какое сочтет нужным.
    В этот момент появился комендант станции. Он поддержал Петрухина.
    — В данном случае так поступать нельзя, — сказал он. — Нужно, чтобы поработала следственная комиссия. Если Бочкареву признают виновной, мы ее расстреляем.
    Петрухин приказал созвать членов следственной комиссии; их было двенадцать, и все они — рядовые солдаты. Когда он ознакомил членов комиссии с делом, они заняли враждебную позицию, говоря, что сама судьба привела меня к ним. Однако Петрухин продолжал сыпать доводами в мою пользу, пытаясь вызвать ко мне сочувствие, поскольку был убежден в истинности моего алиби. Таким путем ему удалось расположить ко мне нескольких членов комиссии.
    А тем временем Пугачев метался по комнате, как лев в клетке. Он жаждал моей крови.
    — Эх, кабы я только знал тогда, пристрелил бы тебя заодно с теми пятнадцатью офицерами! — бросил он в мою сторону.
    — А я бы не посмела расстрелять моих собратьев — солдат и офицеров, — заметила я в ответ. — Сердце бы не выдержало.
    — Эге, красиво поешь, пташечка, — накинулся он на меня. — Знаем мы вашу сердечность.
    — Во всяком случае, вы ничуть не лучше офицеров старого режима, — заявила я.
    — Молчать! — заорал он в ярости.
    В это время в комнату вошел Петрухин, а с ними и остальные члены следственной комиссии.
    — Прошу не орать, — сказал он Пугачеву, чувствуя себя гораздо увереннее в присутствии членов комиссии. — Бочкарева сейчас в наших руках, и мы будем судить ее по справедливости. Нам решать, виновата она или нет. И оставьте ее в покое.
    Поскольку из двенадцати членов комиссии удалось собрать десять, то есть большинство, решили рассмотреть мое дело.
    — Найдете вы ее виновной или нет, я все равно ее отсюда живой не выпущу! — объявил Пугачев. — Тогда кто же я здесь? Я ведь не враг.
    Однако эта его угроза сработала в мою пользу, поскольку затрагивала права следственной комиссии. Подобное пренебрежение к себе члены следственной комиссии вряд ли могли допустить. Пугачев потребовал, чтобы меня обыскали.
    — Пожалуйста, поступайте, как сочтете нужным, — сказала я. — Но прежде я хотела бы сдать вам этот пакет. В нем деньги, десять тысяч рублей. Их прислала мне княжна Татуева, мой бывший адъютант, чтобы я могла полечиться на водах. Я не истратила из них ни рубля, потому что надеялась возвратить ей по прибытии на Кавказ.
    В действительности эти деньга дал мне Корнилов, чтобы я и мои родители не умерли с голоду.
    Ценный пакет взяли без особых вопросов. Затем мне приказали полностью раздеться. Петрухин протестовал, а Пугачев настаивал. Спор решили голосованием, и большинство поддержало Пугачева.
    Обыск был самым тщательным и неприятным, но ничего не дал. Нашли билет до Кисловодска, письмо от княжны Татуевой, маленькую бутылочку со святой водой, которую мне дала сестренка Надя, и еще вышитый наплечник, подаренный перед отправкой на фронт одной из дам — патронесс батальона.
    — А вот и то, что мы ищем! — воскликнул Пугачев, хватая освященный в церкви мешочек. — Тут, верно, и письмецо от Корнилова!
    Мешочек разодрали тут же, и из него выпал свернутый листок бумаги, на котором женской рукой была написана молитва во спасение воинов. Я заметила, что разрывать наплечник грешно и что этот грех падет на их головы, а сама зашивать его не стану. И тогда один из солдат достал иголку с ниткой и зашил мешочек.
    Комитетчики извинились, что им пришлось обыскивать меня подобным образом.
    — Ну и что же вы теперь сделаете мо мной? — спросила я.
    — Мы тебя расстреляем! — ответил Пугачев.
    — За что? — спросила я в полном отчаянии. Этот зверюга не ответил. Он лишь ухмылялся. Петрухин боялся защищать меня слишком откровенно, потому что его могли заподозрить в содействии шпиону. Он предпочитал помогать мне не открыто, а через возглавляемых им членов комиссии, оказывая воздействие на каждого из них. Именно по предложению Петрухина следственная комиссия решила передать мое дело главнокомандующему Саблину для рассмотрения и вынесения окончательного приговора. Как я догадывалась, Петрухин пошел на эту хитрость, чтобы спасти меня от немедленной казни. Члены комиссии не сомневались, что меня ждет верная смерть. Тем не менее я была глубоко благодарна Петрухину за проявленную гуманность. Он обладал редкими качествами, несвойственными большевикам.
    Меня отвели в железнодорожный вагон, который использовался для содержания офицеров и других арестованных. Эта была камера смертников. Живым оттуда не уходил никто. Когда меня ввели в вагон, раздались крики:
    — Бочкарева! Как же вы сюда попали? Шли от Корнилова?
    — Нет, — ответила я, — ехала в Кисловодск. В вагоне находилось около сорока человек, в основном офицеры. Среди них было даже два генерала. Они страшно удивились моему появлению. Когда конвоиры ушли, пленные стали более разговорчивыми. Некоторым из них я даже рассказала, что действительно была у Корнилова; никто из пленных не подал мне надежды на спасение. Все они примирились с мыслью о неизбежной смерти.
    Один из генералов, старый уже человек, подозвал меня жестом, и я села подле него.
    — У меня есть дочь, такая, как вы, — сказал он печально, обняв меня за плечи. — Я много слышал о ваших доблестных делах и полюбил вас как дочь. Никак не ожидал встретить вас здесь, в этом гиблом месте. Как же все ужасно! Вот мы здесь сидим, лучшие люди Отечества, и нас расстреливает, пытает и мучает озверевшая толпа негодяев. И если бы это было на пользу России! Но ведь Россия в этот самый момент пропадает, гибнет. Может быть, Господь вам поможет. Тогда отомстите за нас...
    Я не выдержала и, содрогаясь от рыданий, прислонилась головой к плечу генерала. Старый вояка тоже не смог сдержаться и заплакал вместе со мной...
    Вдруг все остальные офицеры запели. Они пели от отчаяния, чтобы не пасть духом. Я же плакала долго и горько. И молилась за свою мать. «Кто позаботится о ней? — взывала я к Богу. — Ей придется на старости лет ходить с протянутой рукой, если меня тут расстреляют». И от этих мыслей жизнь вдруг стала мне особенно дорога, та самая жизнь, которой столько раз рисковала. Нет, я не хочу умирать позорной смертью. Не хочу лежать поверх земли, не хочу, чтобы меня, как падаль, клевало воронье.
    «Почему ты не дал мне умереть от вражеской пули? — спрашивала я у Бога. — Неужели жестокая расправа — это все, что я заслужила от моего народа?»
    Дверь распахнулась. В вагон ввалилось около сорока солдат. В руках у вожака был список.
    — Бочкарева! — выкрикнул он меня первой. Почему-то сердце мое запрыгало от радости. Я подумала, что меня отпускают. Но офицеры сразу рассеяли мои надежды, объяснив, что это вызывают тех, кого поведут на казнь. Я выступила вперед и ответила:
    — Здесь!
    — Раздевайся!
    Приказ обескуражил меня. Я стояла не двигаясь.
    Ко мне подошли солдаты, подтолкнули к выходу и повторили приказ несколько раз. Я наконец поняла, что от меня требуют, и стала раздеваться.
    Вслед за мной вызвали старого генерала и еще нескольких офицеров. Каждому из них приказали снять мундир и остаться в исподнем.
    Большевикам была нужна любая военная форма, а это был самый простой и дешевый способ приобретения.
    Слезы ручьем текли по моим щекам. Старый генерал стоял рядом со мной.
    — Не плачьте! — успокаивал он. — Мы умрем вместе.
    Далеко не все пленные оказались в нашей группе. Оставшиеся расцеловали меня на про­щание. Какое сердце выдержало бы эту сцену расставания!
    — Через час или два придут за нами, — говорили они, подбадривая нас.
    Я разулась, сняла с шеи образок и, прижав его к груди, упала перед ним на колени.
    — Почему я должна принять такую смерть? Три года я терпела испытания и лишения, защищая свое Отечество. И такой позорный конец — вся награда за это? Помилосердствуй, Пресвятая Дева! Если не ради рабы Твоей Марии, то ради моей несчастной матери и престарелого отца! Помилосердствуй! — кричала я.
    Тут я совсем обезумела и впала в истерику. Немного погодя какой-то офицер подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал:
    — Вы русский офицер. Мы умираем за правое дело. Будьте мужественны и примите смерть достойно, как подобает офицеру!
    Я сделала над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы прекратить рыдания и успокоиться. Потом поднялась и объявила конвоирам:
    — Я готова.
    Нас вывели из вагона в нижнем белье. Поблизости находилось место бойни, где были свалены в кучу сотни трупов. Когда мы подходили к этому месту, появился с торжествующим видом Пугачев. Он возглавлял расстрельную команду примерно из ста человек — матросов, солдат и других красногвардейцев.
    Окружив плотным кольцом, нас повели к небольшому пригорку и поставили в линию спиной к возвышению. Позади и перед нами, слева и справа, а также у самых наших ног лежали трупы — по меньшей мере тысяча. Это был ужас из ужасов. Запах от разложившихся трупов душил, сжимая горло. А на палачей он, по-видимому, не очень действовал. Они к нему привыкли.
    Меня поставили с краю шеренги, рядом со старым генералом. Нас было двадцать человек.
    — Ждем комиссию, — объяснил Пугачев задержку в процедуре.
    — Как приятно! — говорил он, потирая руки и смеясь. — У нас сегодня женщина.
    — Ах да, — как бы между прочим вспомнил он, обращаясь ко всем. — Можете попросить, чтобы ваши тела переслали родным для захоронения, если вы того желаете, и написать письма домой. Можете попросить и о других милостях.
    Тревога ожидания казалась столь же жуткой, как и все здесь. Лица офицеров выражали ненависть к этому извергу Пугачеву. Никогда в жизни я не встречала более извращенного и кровожадного человека. Даже и не думала, что такого можно сыскать в России.
    Ожидание вскоре отняло у меня силы, и я опять опустилась на колени, молясь перед своим образком и взывая к Всевышнему:
    — Господи, за что посылаешь мне такую смерть? Почему я должна умереть как собака, без священника и церковного обряда погребения? И кто теперь позаботится о моей матери? Она умрет, когда узнает о моей кончине.
    Мои мольбы вызвали у солдат громкий смех. Они шутили и веселились.
    — Не плачьте, дитя мое, — сказал генерал, склонившись надо мной и гладя меня по голове. — Это же дикари. У них каменные сердца. Они даже не дадут нам возможности принять последнее причастие и получить отпущение грехов. И все же давайте умрем как герои.
    Его слова придали мне силы. Я встала, выпрямилась и сказала:
    — Хорошо, постараюсь геройски принять смерть.
    Потом минут десять всматривалась в лица наших палачей, внимательно изучая их черты. В этих лицах не было даже признаков человечности — одна звериная жестокость. Русские солдаты, превращенные в зверей!
    — Господи Боже мой! Что сделал Ты с Твоими чадами? — взмолилась я.
    В памяти длинной чередою прошли многочисленные события моей жизни: детство, годы тяжелого труда в бакалейной лавке Настасьи Леонтьевны, любовная связь с Лазовым, замужество с Бочкаревым, Яша, три года войны — все это пронеслось в моем воображении, причем некоторые события странным образом задерживались в памяти на одну-две секунды, а другие пролетали быстро и почти незаметно. Почему-то очень сильно запомнился тот случай из детства, когда я поспорила с маленьким мальчиком, за которым присматривала, и получила незаслуженную трепку от его матери. То был первый опыт моего самоутверждения. Я взбунтовалась и убежала... Потом еще вспомнился тот эпизод, как я прыгнула в Обь. Казалось, будто это вовсе не я искала тогда спасения от страшного Афанасия в холодных глубоких водах реки. И я подумала, что лучше бы мне тогда утонуть, чем теперь принимать такую смерть...
                                                                   Глава девятнадцатая
                                                                      Чудом спасенная
    Наконец вдали показались члены следственной комиссии во главе с Петрухиным. Явились все двенадцать человек: отсутствовавшие ранее два красногвардейца, очевидно, только что присоединились к остальным десяти.
    — Вот видите, какие мы добрые, — сказал кто-то из солдат. — На вашей казни присутствует даже следственная комиссия.
    Никто из нас ему не ответил.
    — Мы обязаны были доложить обо всем Саблину, нашему главнокомандующему, — заявил Петрухин, подойдя к Пугачеву. — Он сказал, что Бочкареву придется расстрелять, но не обязательно сейчас и не с этой группой.
    В моей душе зажглась искра надежды.
    — Ничего подобного! — рявкнул со злостью Пугачев.
    — В чем дело? Почему откладывают? Списки уже составлены, — поддержали Пугачева солдаты.
    — Расстрелять ее! Пора кончать с ней! Что с ней нянчиться! — кричали вокруг.
    Пугачев чувствовал, что Петрухин добился отсрочки казни в надежде спасти меня. Но Петрухин заручился запиской от Саблина, понимая, что одних слов будет недостаточно, чтобы отстоять свою позицию.
    — Вот письменный приказ от главнокомандующего, — заявил Петрухин, вытаскивая бумагу. — В нем сказано, чтобы Бочкареву перевели в мой вагон и содержали там под стражей.
    Пугачев подскочил, будто кто-то его ужалил. Но члены следственной комиссии высказались в поддержку Петрухина, заметив, что приказ есть приказ и его надо выполнять, а казнить меня можно и позже.
    Наиболее заинтересованным наблюдателем этой жаркой перепалки была я сама. Затаив дыхание, слушали спор и офицеры.
    Солдаты ворчали. Жизнь во мне боролась со смертью, и чаша весов в этом споре склонялась то в одну, то в другую сторону.
    — Ничего не выйдет! — орал Пугачев, отпихивая в сторону приказ главнокомандующего. — Слишком поздно отдавать такие приказы! Мы ее расстреляем! Хватит болтать!
    В этот момент я обратила внимание, что один из двух вновь прибывших членов следственной комиссии пристально смотрит на меня. Он подошел поближе и, склонив голову набок, буквально впился в меня глазами. Его взгляд взбудоражил мне душу. Когда этот человек, рядовой солдат, вытянув шею, вышел вперед и направился ко мне, присутствующие вдруг странно замолкли, настолько всех удивило выражение сострадания на его лице.
    — Неуж-то-о ты Я-а-ш-ка-а? — нараспев произнес он.
    — Откуда ты меня знаешь? — быстро спросила я в неясном предчувствии надежды на спасение.
    — А разве ты не помнишь, как спасла мне жизнь в то мартовское наступление, когда меня ранило в ногу? Ты ж тогда вытащила меня под огнем из грязи. Помнишь? Петр мое имя. Я бы тогда там и пропал, в воде и грязи, как и многие, кабы не ты. А почему они хотят тебя расстрелять сейчас?
    — Потому что я офицер, — ответила я.
    — Что за разговорчики ты тут ведешь? — прогремел Пугачев. — Ее нужно расстрелять, и никаких разговоров!
    — А я не позволю ее расстреливать! — твердо возразил ему посланный Богом спаситель, и с этими словами он подошел ко мне, взял за руку, вывел из шеренги и сам занял мое место.
    — Вам придется расстрелять меня первым! — заявил он. — Она спасла жизнь мне и многим другим солдатам. Весь Пятый корпус знает Яшку. Она такая же простая крестьянка, как я сам, и в политике ничего не понимает. Если будете ее расстреливать, стреляйте меня первым!
    Его слова окрылили меня. Они задели за живое многих солдат в толпе. Подошел Петрухин и занял место рядом со мной и Петром.
    — Прежде чем вы казните ни в чем не повинную больную женщину, вам придется расстрелять и меня!
    Толпа солдат разделилась. Некоторые кричали:
    — Расстрелять ее, да и дело с концом! Что толку спорить?
    Другие оказались более человечными.
    — Она же не буржуйка, а простая крестьянка, как и мы, — доказывали они. — Да и в политике не разбирается. Может, она и впрямь ехала лечиться. Ее ведь не поймали, она сама пришла. Не надо этого забывать.
    На какое-то время место казни превратилось в площадку для митинга. Дебаты разгорелись в более чем странной обстановке: мы, двадцать человек, в исподнем ожидали смерти посреди сотен разбросанных трупов. И из этих двадцати только у меня появился шанс остаться в живых. Остальные девятнадцать мужественно держались без всякой надежды на спасение. Их не могло спасти никакое чудо. Среди русских солдат, вершивших этот страшный суд и только что проявлявших беспощадную жестокость, нашлись такие, в чьих душах зашлась искра человечности, и теперь они организовали обсуждение.
    Члены следственной комиссии наконец пришли к общему решению. Они заявили Пугачеву:
    — Значит, так. У нас есть приказ главнокомандующего, и он будет выполнен. Мы ее отсюда заберем.
    Они окружили меня, приказали выйти из шеренги и увели с места расправы. Пугачев был в дикой ярости, что-то неистово орал, скрежетал зубами. Когда мы уже покидали полк, он прокричал:
    — Стрелять по коленям!
    Громыхнул залп. Воздух тут же наполнился криками и стонами. Обернувшись, я увидела, как эти дикари бросились к своим жертвам и начали колоть штыками и топтать сапогами тела тех, кто еще несколько минут назад были моими товарищами, выбивая из них последние остатки жизни.
    Страшная, невыразимо страшная картина! Стоны и крики пронзали душу, леденили кровь. Я зашаталась и упала на землю, потеряв сознание.
    Целых четыре часа я пробыла в бесчувствии. Когда пришла в себя, то обнаружила, что нахожусь в купе пассажирского вагона. Рядом со мной сидел Петрухин. Он держал меня за руки и плакал.
    Когда я вспомнила обстоятельства, вызвавшие обморок, перед глазами всплыла фигура Пугачева, и я дала себе клятву, что убью его при первой же возможности, если мне удастся выбраться из большевистской западни.
    Потом Петрухин рассказал мне, что Петр так расположил ко мне следственную комиссию, что некоторые солдаты из ее состава согласились идти вместе с ним к Саблину и просить главнокомандующего отправить меня в Москву, а там судить военным трибуналом. Около полусотни солдат почувствовали ко мне симпатию, после того как Петр рассказал им о смелых действиях Яшки в окопах на передовой и на ничейной земле, а также о том, каким уважением я пользовалась у солдат на фронте. Петрухин все время оставался у моей постели, пока я лежала без чувств, но теперь он хотел присоединиться к депутации солдат. Я сердечно поблагодарила его за человечное отношение ко мне и за отчаянные попытки спасти мою жизнь.
    Петрухин собрался уже уходить, когда ему донесли, что Пугачев подстрекал нескольких солдат похитить меня у друзей и устроить самосуд. Пятерым самым преданным ему солдатам Петрухин наказал охранять меня и защищать любой ценой.
    Я молилась за Петрухина, и он, услыхав это, сказал:
    — Теперь я тоже верю в Бога. Появление этого солдата, Петра, поистине знак Божий. Если бы не он, вас бы казнили, несмотря на все мои усилия помешать этому.
    — Неужели и теперь мне никак не спастись? — спросила я.
    — Шансы все еще очень малы, — ответил он. — Ваше прошлое против вас. Вы же не станете отрицать, что дружны с Корниловым. Здесь известно и то, что в те дни, когда весь фронт братался, у вас в батальоне сохранялась железная дисциплина и вы продолжали воевать с германцами. Кроме того, смертная казнь для большевиков стала настолько привычным делом, что избежать ее практически невозможно. Вот на днях врач с женой, ехавшие в Кисловодск на воды, каким-то образом попали сюда, в Зверево Их арестовали, присоединили к группе для расстрела и без всякого следствия расстреляли. А уже после у них в карманах обнаружили бумаги от местного Совета, удостоверявшие, что они действительно больны: врач страдал раком и Совет выдал разрешение пропустить их в Кисловодск.
    Петрухин поцеловал мне руку и ушел, предупредив на прощание:
    — Ждите здесь, пока я не вернусь. В мое отсутствие никто не причинит вам зла.
    Дверь за собой он закрыл на ключ. Я вынула бутылочку со святой водой, которую мне дала моя младшая сестренка Надя, и выпила ее. Стоя на коленях перед маленьким образком, я истово и долго молилась Господу Иисусу Христу и Пресвятой Деве. В это время до моего слуха донесся шум; это галдели несколько злобствовавших солдат, пытавшихся ворваться в вагон и расправиться со мной. С еще большим жаром я стала молиться, прося у Господа сохранить мне жизнь ради матери, отца и маленькой сестры. Сердце было переполнено печалью и отчаянием.
    Прижимая к груди маленькую иконку и обливаясь горячими слезами, я вдруг услышала голос, тихий ласковый голос, который сказал:
    — Твоя жизнь будет спасена.
    Кроме меня, в купе вагона никого не было. Понимаю, что мои откровения могут показаться слишком неправдоподобными. Никого не принуждаю поверить в это. Воспринимайте как угодно. Но я была рада услышать пророческий глас Божий. Он успокаивал и вселял надежду. И неожиданно я почувствовала себя счастливой и спокойной. Я поблагодарила Всевышнего за безграничную доброту и поклялась при первой же возможности отслужить благодарственный молебен в московском храме Христа Спасителя в поминовение о Его чудесном знаке, ниспосланном мне.
    После этого я заснула и спала спокойно, пока не пришел Петрухин. Его лицо сияло улыбкой. Он радостно сжал мою руку и сказал:
    — Слава Богу! Слава Богу! Теперь толпа вас не тронет. Саблин приказал отправить вас в Москву. Сейчас готовят необходимые документы.
    В этот момент в вагон вошел Петр с несколькими членами следственной комиссии. Все радовались такому исходу дела. Это были такие удивительные минуты! Как же благородный поступок преображает лица людей! Петр и его товарищи поздравили меня, а я была слишком взволнована всем происшедшим, чтобы выразить ту благодарность, которую испытывала к этим людям.
    Петрухин рассказал мне потом, как он отделался от тех оголтелых солдат, которые покушались на мою жизнь. Он сообщил им, что меня повезут в Москву в надежде, что там я выдам нескольких контрреволюционных генералов, связанных заговором с Корниловым.
    — А потом-то ее расстреляют? — допытывались они.
    — Конечно, — уверил их Петрухин.
    Они разошлись, удовлетворенные этим объяснением.
    Мне не терпелось узнать, что со мной сделают в Москве. Петрухин пояснил, что в моем деле среди документов, которые конвоиры повезут в Москву, главным будет протокол. Этот протокол составил он сам как председатель следственной комиссии. В нем подробно описано, как я, направляясь в Кисловодск, сбилась с пути, случайно оказалась на станции Зверево без всяких средств и сама по доброй воле пришла к властям. В протоколе также отмечалось, что при обыске у меня нашли билет до Кисловодска, приглашение от княжны Татуевой приехать на Кавказ, а также заключение врача о моей болезни. Последнее было, разумеется, выдумкой. К протоколу Петрухин приложил мой билет и письмо из Тифлиса, сделав приписку, что куда-то переложил врачебное заключение и пришлет его позже.
    — Вряд ли вас приговорят к смертной казни на основании таких показаний, — сказал он мне. — Думаю, что вас рано или поздно освободят. Но на всякий случай вот вам пилюля с ядом. Я еще тогда приготовил ее для вас на случай, если толпа возьмет верх. Ну чтобы избежать пыток и мучений, применяемых этими дикарями. Надеюсь, в Москве она вам не понадобится.
    Я до сих пор ношу эту пилюлю с собой, куда бы ни шла...
    Петрухин дал мне также сорок рублей на расходы, поскольку у меня не осталось ни копейки. Я поблагодарила его и попросила написать письмо моим родным и сообщить, где я нахожусь. Потом мы распрощались. Петрухин и Петр расцеловались со мной, а я снова и снова повторяла, как обязана им, и клялась, что в любом случае, что бы ни произошло, всегда сделаю для них все, что в моих силах. Мы тогда понимали, что России предстоит еще многое испытать, прежде чем все утрясется и наступит мирная жизнь.
    Под конвоем четверых вооруженных красногвардейцев друзья проводили меня к пустому железнодорожному вагону, прицепленному к паровозу. В этом поезде, составленном из товарных вагонов для перевозки скота и одного пассажирского, я приехала в Никитино. Там меня отвели к начальнику станции и вручили ему приказ обеспечить места для проезда нашей группы в обычном пассажирском поезде. Это был тот самый начальник, который так великодушно помог мне добраться до Зверева в поезде, который доставлял боеприпасы. Конечно, он не признал в Бочкаревой ту самую сестру милосердия.
    На платформе произошла еще одна поразительная встреча. По станции быстро разнесся слух о том, что поймали Бочкареву и везут в Москву, и вокруг собралось много красногвардейцев и солдат. Они принялись издеваться надо мной, проклинать и запугивать меня. Среди них оказался тот самый противный грязный тип — старший в группе конвоиров, охранявших поезд, следовавший до Зверева, который предложил мне выйти за него замуж!
    Этот дикарь теперь меня не узнал. Он гнусно зубоскалил, уставившись на меня, повторяя мою фамилию медленно, по слогам, с особым удовольствием искажая ее, и вообще поносил меня последними словами.
    — Шлюха! Поймали ее все-таки, мерзавку! — неистовствовал он. — Только вот не могу понять, чего они ее не пристрелили прямо там. Чего с ней церемониться!
    Я не могла не рассмеяться. Смеялась долго, не желая сдерживаться. Это было так забавно. У меня даже появилось желание открыться ему и рассказать, как я его обманула. Он, верно, и сейчас еще не знает, что Александра Смирнова, чей вымышленный адрес в Кисловодске он, по всей вероятности, до сих пор хранит с любовью, на самом деле Мария Бочкарева!
    Целых три дня я под конвоем добиралась из Никитина до Москвы. Со мной обходились учтиво, но все же как с арестованной. Конвоиры добывали на станциях провизию, а по прибытии в Москву отвезли на автомобиле в солдатскую секцию Московского Совета, передали меня и все мои документы какому-то штатскому и удалились.
    — Ну что, вы шли от Корнилова? — грубо спросил меня этот чиновник.
    — Нет, я направлялась в Кисловодск для лечения, — ответила я.
    — Нуда, знаем мы это лечение! А где же ваши погоны? Почему сняли их?
    — Потому что я простая крестьянка. Я мужественно защищала свою страну целых три года и ни в чем не виновата.
    — Хорошо, мы разберемся в этом позже, — прервал он меня и приказал отвести в тюрьму.
    Меня заперли в маленькой камере, где уже сидело около двадцати пленников — офицеров и гражданских. Все они были арестованы по доносу агентов за агитацию против большевистского режима. Прекрасный образец воскрешения наихудших традиций царизма!
    Заключенные содержались в ужасных условиях. В камере не было параши, выходить не разрешалось. Я задыхалась от зловония. Мужчины не переставая курили. Арестованным не полагались даже короткие ежедневные прогулки, которые считались обязательными в тюрьмах при старом режиме.
    Вероятно, для того чтобы вырвать у меня признание, большевики прибегли к одной из новых пыток, никогда не практиковавшейся в царских тюрьмах, — не давали есть! В течение трех дней я не получала даже того скудного рациона, который выдавали остальным заключенным. Сидевшие в камере заключенные были очень добры ко мне, но той порции еды, которую они получали, едва хватало, чтобы поддержать их собственные жизни. И вот три дня и три ночи я лежала на нарах среди месива тел заключенных, задыхаясь от смрада, умирая от голода и жажды, так как мне даже воды не давали.
    За эти три дня комендант тюрьмы, матрос, наведывался по нескольку раз в день в нашу камеру и донимал меня своими разговорами.
    — Что вы собираетесь сделать со мной? — спросила я.
    — Как — что? Тебя расстреляют! — ответил он.
    — За что?
    — Ха-ха! Потому что ты подружка Корнилова.
    Бывали минуты, когда я, сжимая в дрожащей руке ту самую пилюлю с ядом, которую дал Петрухин, ожидала, что вот-вот откроется дверь и меня поведут на расстрел.
    Вскоре освободили одного из офицеров, который был арестован за то, что в пьяном виде ругал большевиков. Перед уходом друзья передали ему письма к родным. Я подумала о семье Васильевых. Осенью 1916 года они забрали меня из госпиталя к себе домой и были так добры ко мне. Поэтому я попросила этого офицера навестить их и рассказать о моем незавидном положении. Он выполнил поручение. В письме к Васильевым я сообщила, что ожидаю казни и прошу их помощи.
    Письмо мое потрясло Дарью Максимовну. Она тут же попыталась получить разрешение повидать меня. Но когда обратилась в солдатскую секцию Московского Совета за пропуском на свидание с Бочкаревой, ее тут же объявили корниловкой. И трудно сказать, чем бы это все кончилось, если бы ее сын Степан, тот самый парень, служивший в моей роте, благодаря которому и завязалась дружба между мной и его матерью, не оказался одним из большевистских начальников. Дарья Максимовна стала кричать, что она мать Степана Васильева, руководителя такого-то учреждения, и тогда послали за Степаном, чтобы удостоверить ее личность.
    Это спасло ее от сурового наказания. Дарья Максимовна попросила сына вмешаться и защитить меня, но он отказался, заявив, что не может помогать человеку, связанному дружбой с Корниловым. Тем не менее он выхлопотал для матери пропуск на свидание со мной. В дальнейшем он внял ее мольбам и замолвил за меня слово, объяснив вышестоящему начальству, что я на самом деле лишь простая крестьянка, ничего не понимающая в политике.
    На четвертый день пребывания в тюрьме я получила четверть фунта хлеба, немного чая и два кусочка сахара. Хлеб был очень черным, с примесью соломы, и совершенно несъедобным. Я не смогла даже взять его в рот и довольствовалась тремя кружками чая. Позднее в камеру вошел какой-то матрос и, именуя меня «товарищем», сообщил, что в комнате для свиданий меня ждет некая Васильева. Я была настолько слаба, что не могла сделать и нескольких шагов без чьей-либо помощи. Едва встала и сделала один шаг, как силы покинули меня, и я повалилась на нары.
    — Ты что, больна? — спросил матрос.
    — Да, — пробормотала я.
    Тогда он взял меня под руку, проводил в комнату для свиданий и посадил на стул. После этой совсем маленькой «прогулки», я вспотела от слабости, голова кружилась и все плыло перед глазами. Когда Дарья Максимовна увидела меня, то бросилась мне на шею и заплакала. Повернувшись к сидевшим там служащим, она с горечью воскликнула:
    — Как же посмели арестовать и истязать такую женщину! Она была так добра к солдатам, ей пришлось так много испытать ради ваших же братьев!
    Потом Дарья Максимовна развернула пакет, вынула из него немного хлеба и масла и отдала мне.
    — Вот, Манечка, здесь четверть фунта хлеба. Мы сегодня получили три восьмых фунта, а вот четвертушка масла... Вся наша норма.
    Я была бесконечно благодарна этой милой женщине и ее детям, которые ради меня отказались от своего дневного пайка. Хлеб оказался хорошим. Дарья Максимовна рассказала, как теперь трудно прокормить всю семью, поскольку даже этот скудный паек не всегда удавалось получить.
    Я поведала ей о своих бедах и о том, что меня, видимо, ждет суровый приговор, просила написать моей матери, если расстреляют.
    В этом ужасном каземате я провела целых две недели, прежде чем меня вызвали в трибунал. Когда под конвоем вели по Тверской, главной улице Москвы, прохожие узнавали меня. Трибунал заседал в Кремле.
    Я прождала там уже часа два, когда, к моему удивлению, появился вдруг Степан Васильев. Он подошел ко мне.
    — Маруся, как же ты влипла в это дело? — спросил он, пожав мне руку и предложив сесть.
    Я пересказала ему историю о поездке в Кисловодск на лечение.
    — Но каким же образом ты добралась до Зверева? — поинтересовался он.
    — У меня был билет до Кисловодска. Я не знала, что Зверево — закрытая зона. Думала, раз мне продали билет, значит, можно ехать обыч­ным путем, — убежденно рассказывала я.
    — Я вчера потратил несколько часов, просматривая документы в твоем деле, но так и не смог понять, каким образом ты попала в Зверево, — сказал Степан. — Может, ты и правда ездила на встречу с Корниловым?
    — Я не отрицаю своей дружбы с Корниловым, — подтвердила я, от души радуясь, что Степан добился высокого положения при новой власти. — Но ты же знаешь, что я малограмотная и в политике не разбираюсь, да и ни в какой партии не состою. Я воевала на фронте за Россию, и меня интересует только судьба матушки-России. Все русские — мои братья.
    Степан ответил, что знает о моем полнейшем непонимании политических вопросов. Потом он ушел доложить обстоятельства дела трибуналу, а немного погодя вызвали туда и меня. Там за длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели шесть рядовых солдат, все молодые, каждому из них не более тридцати лет. Стол стоял посреди большущего зала, богато отделанного и украшенного. Мне предложили сесть и рассказать свою историю, и в особенности то, как я попала в Зверево.
    Я поднялась со стула, чтобы начать свою байку, но меня очень вежливо попросили не вставать. Тогда я рассказала, что на фронте была ранена в спину и до сих пор ношу в себе осколок снаряда, а потому нуждаюсь в операции, а также о консультации в Петрограде у врача, который посоветовал мне поехать на воды в Кисловодск. Я призналась, что слышала о боях между Корниловым и большевиками под Новочеркасском, но не имела представления о том, что такое гражданская война, и никогда не думала, что в подобной войне может быть какая-то линия фронта. Поэтому доехала до Никитина, где начальник станции направил меня дальше, в Зверево. Разумеется, я не упомянула о том, что он отправил в Зверево не Бочкареву, а сестру милосердия Смирнову. В заключение я заявила, что, как только приехала в Зверево, сразу поняла, что оказалась в сложной ситуации, и сама сдалась местным властям.
    Мне сказали, что для окончательного выяснения обстоятельств моего дела и принятия решения потребуется неделя. Вместо Бутырок, где я отбывала последние две недели, меня отправили на военную гауптвахту, напротив солдатской секции Московского Совета. Там, как правило, содержались пьяные матросы и красногвардейцы. Я очутилась в длинной узкой комнате с широкими окнами в решетках, где находилось около десятка задержанных.
    — Ба! Смотрите, кто к нам пожаловал! Сама Бочкарева! — услышала я, когда переступила порог комнаты.
    А дальше посыпались оскорбления и насмешки, к которым я отнеслась спокойно. Мне хотелось только уединиться и отдохнуть где-нибудь в уголке, но не тут-то было. Здесь собралось большевистское отребье — настоящие выродки и бывшие уголовники. Я стала объектом для постоянных нападок с их стороны. Они издевались надо мной денно и нощно и таким образом развлекались. Если я ложилась, пытаясь заснуть, тут же кто-то из них пристраивался рядом. Когда ела и пила, эти дикари собирались вокруг, осыпали оскорблениями и отпускали скабрезные шутки. Мои слезы на них не действовали. Днями и ночами я вынуждена была бодрствовать. Иногда не выдерживала, бросалась и кусала того, кто нахально приставал ко мне. Я просила надзирателей перевести меня в одиночную камеру.
    — Пусть это будет холодная, сырая дыра. Можете не давать мне никакой еды. Но избавьте от этих пьяных скотов! — умоляла я.
    — Тебя скоро заберут... чтобы расстрелять! — отвечали надзиратели, поддразнивая меня, к радости и веселью моих мучителей.
    Миновала обещанная неделя, но никакого решения по моему делу все еще принято не было. Медленно текли дни — долгие, мучительные, доводившие до исступления. Но больше всего я страдала оттого, что мне не давали спать. От этой пытки я дошла до такого состояния, что оказалась на грани помешательства. Две с половиной недели я прожила в этом аду, семнадцать суток без сна!
    И вот однажды утром надзиратель, который очень любил истязать меня ежедневными рассказами о том, что со мной сделают, какие ужасы меня ждут впереди, вошел в камеру с бумагами в руке.
    — Бочкарева! — крикнул он. — Ты свободна. — И открыл дверь передо мной.
    Я так удивилась, что сначала не поверила. Решила, что это очередная издевка.
    — Свободна? — переспросила я. — Почему?
    Приученная к россказням этого надзирателя о грозившей мне жестокой расправе, я не могла теперь поверить ему.
    — Меня отпускают насовсем? — уточнила я.
    — Да, насовсем, — последовал ответ. — Пойдешь с конвойным в солдатскую секцию, там получишь нужные бумаги.
    Со вздохом облегчения распрощалась я с этой камерой ужасов и немедленно отправилась за документами. В бумаге, которую выдали, говорилось, что я был арестована, но по предъявленному обвинению оправдана. С учетом состояния моего здоровья мне предоставлялось право на полную свободу передвижения по стране. С таким вот документом в кармане меня выпустили на свободу.
                                                                    Глава двадцатая
                                                             С обращением от народа
    Единственными людьми, к кому я могла пойти в Москве, были Васильевы. Они жили в пригороде. Я попыталась добраться до них пешком, но сил хватило лишь на два квартала. Стоявший у тротуара извозчик запросил двадцать пять рублей. Я попробовала торговаться, предложив пятнадцать, но он и слушать не хотел. Хотя денег у меня не было, я все-таки наняла этого извозчика в надежде, что Дарья Максимовна за меня заплатит. Иначе пришлось бы оставаться на улице.
    Мадам Васильева встретила меня как родную дочь. Она была вне себя от радости, узнав о моем освобождении. Я же чувствовала себя настолько изнуренной и измученной, что даже не могла по-настоящему радоваться своему чудесному избавлению от страданий и смерти. Меня накормили, и Дарья Максимовна приготовила ванну. Я не меняла нижнее белье в течение нескольких недель и была грязнее, чем когда сидела в окопах на передовой. От обилия вшей кожа на теле сильно расчесана. Ванна в тот момент представлялась мне даже большим благом, чем само освобождение. Еще более отрадной показалась возможность выспаться. Вряд ли когда-либо в жизни я спала более сладким сном.
    Оставаться надолго гостьей в Москве в те дни начала марта 1918 года было неудобно. Степан жил отдельно от родителей, поскольку серьезно расходился с ними в оценке политической ситуации. Семья состояла тогда из Дарьи Максимовны, ее мужа и их младшего сына. Дочь Тонечка была замужем и жила отдельно. Трое Васильевых получали в день один фунт и восьмушку хлеба! Недельная норма мяса составляла полтора фунта. Поэтому я быстро сообразила, какой обузой стану для семьи. Но я никак не могла решить, куда идти и что делать. Васильевы предложили купить билет домой, но тот документ, что мне выдали в солдатской секции, сам по себе заменял билет.
   Я вспомнила, что некоторых из девушек, покалеченных на фронте, отправили в Москву и поселили в Доме инвалидов. Захотелось повидать их, и я пешком отправилась на поиски. Добравшись до Дома инвалидов, я заметила на улице перед зданием толпу, состоявшую в основном из солдат, которые с возмущением что-то обсуждали. Подойдя ближе, увидела увечных солдат, валявшихся на земле у фасада дома. Некоторые из них были без ног, другие — без рук.
    Мне объяснили, что большевистские власти выкинули сотни солдат-калек на улицу. Многие из них, включая и моих девушек, уже покинули Дом инвалидов: некоторые разбрелись по городу, прося милостыню, других подобрали сердобольные люди и общества призрения. Однако значительная часть калек еще оставалась здесь; они плакали, проклинали Ленина и Троцкого и просили у прохожих дать им пищу и приют. От этой душераздирающей картины у меня защемило сердце. Распоряжение было настолько жестоким и бессердечным, что у меня кровь кипела от негодования. Подобные методы принуждения и насилия новые власти распространяли, очевидно, во имя сохранения режима насилия. И этот акт произвола никак не мог оправдать заявление правительства, что здание потребовалось для каких-то других целей.
    Толпа насчитывала сотни две солдат, и я остановилась послушать ораторов. Они собрались, привлеченные жалобными криками и стонами изгнанных из Дома инвалидов. То, что рассказывали солдаты, было для меня просто откровением. В их сердцах накопилась ненависть к режиму Ленина и Троцкого. Я провела там несколько часов, переходя от одной группы солдат к другой, время от времени включаясь в дискуссию.
    — Вот видите, что вы сами же натворили. Вы зверски калечили и убивали своих офицеров. Отступились от Бога и стали рушить церкви. Вот вам и результат.
    Примерно так говорила я солдатам, и они отвечали мне:
    — Мы думали, что, когда сбросим офицеров и богатеев, получим вдоволь хлеба и земли. Но теперь фабрики и заводы стоят и нет работы. Красногвардейцы, большая часть которых — это пьяницы и уголовники, устраивают настоящий террор. А если среди них и оказывается какой честный солдат, то он идет туда, чтобы избежать нищеты и голодной смерти. Когда же мы требуем справедливого суда и честного разбирательства, нас эти красные палачи расстреливают. А тем временем германцы продвигаются по России, и никого не посылают воевать с ними, с нашими истинными врагами.
    Услышав эти слова, я перекрестилась, поблагодарив Господа за глубокие перемены в умонастроениях народа.
    Толпа шумела, бурлила и становилась настолько неуправляемой, что были оповещены власти. Они прислали отряд красногвардейцев для разгона собравшихся. Солдаты прибыли внезапно и залпами в воздух рассеяли толпу. Группа из десяти солдат вместе со мной бросилась в соседний двор и продолжила разговор за воротами.
    — Видите, чего вы добились?! Будь у вас оружие, вы, наверно, не допустили бы, чтобы с вами так обращались. Они заставили вас сдать оружие, а теперь притесняют и издеваются над вами больше, чем при царе. Вы когда-нибудь слышали, чтобы при старом режиме выбрасывали на улицу инвалидов? — спрашивала я.
    — Конечно, нас предали. Теперь это ясно. Германцы забирают весь наш хлеб, захватывают нашу землю и разрушают нашу страну, требуют себе весь капитал и все богатства нашей страны. Нас предали, — соглашались некоторые солдаты.
    — Ну вот, вы и начинаете прозревать!
    — Да-да, теперь все ясно, — заявил один из солдат. — Месяц назад я бы с тобой и говорить не стал. Я тогда был председателем местного Совета. Но теперь понимаю, что все это значит. Нас арестовывают, обыскивают, грабят, терроризируют наемники Красной гвардии. Я бы сейчас и сам застрелил Ленина и Троцкого за такое жестокое издевательство над инвалидами. Месяц назад я был дураком, но теперь вижу, что ошибался, не веря вам и другим противникам большевиков. Такие, как вы, не враги народа, а его друзья.
    В компании нескольких солдат я ушла оттуда. Один из них сообщил, что видел девушку из моего батальона. Ее выбросили из Дома инвалидов, и она просила подаяния. Сердце заныло от этой мысли, но я и сама оказалась без всяких средств к существованию. Что я могла бы сделать для нее? Мы подошли к храму Христа Спасителя, и я вспомнила о своей клятве отслужить молебен в ознаменование моего чудесного избавления от смерти.
    Я распрощалась с попутчиками и вошла в храм. Там было около пятисот или шестисот человек. Кажется, как раз в тот самый день обнародовали декрет об отделении церкви от государства. И все благочестивые прихожане пришли сюда, дабы получить причастие.
    Я подошла к ризнице и, обратившись к дьякону, рассказала ему о том чуде, которое было ниспослано мне, и о той клятве, которую я дала Господу. Не устыдилась при этом упомянуть, что не имею за душой ни гроша и не могу уплатить за службу. По завершении обряда причастия священник объявил:
    — Только что сюда пришла добрая христианка, много страдавшая за наше Отечество. Имя этой женщины широко известно в стране. Чудо спасло ее в самый отчаянный момент перед казнью. Господь услышал ее молитвы и послал ей во избавление старого друга, которому она спасла однажды жизнь. Казнь отложили. Она снова молилась Господу и услыхала глас Божий и пророческие слова о том, что жизнь ее будет спасена. Она поклялась тогда отслужить молебен в этом храме в случае, если ее выпустят на свободу. Господь милостиво даровал ей свободу, и теперь она здесь, чтобы исполнить свой обет.
    Священник тут же попросил дьякона подвести меня к алтарю. Когда я подошла туда, раздались приглушенные восклицания прихожан:
    — Господи! Да ведь это же Бочкарева! Были зажжены свечи, и в течение пятнадцати минут читались благодарственные молитвы Господу, возвеличивающие и славящие имя Его.
    Я возвращалась к Васильевым на трамвае. В вагоне было много солдат. Их разговоры утешали и вселяли надежду.
    — Хороши наши дела, нечего сказать. Германцы подходят все ближе и ближе, а здесь хватают и расстреливают людей! — рассуждали солдаты. — Почему же они своих красногвардейцев не посылают, чтобы сдержать неприятеля? Выходит, нас продали германцам?
    Второй раз за этот день я неожиданно встретилась со здравомыслящими солдатами и к Дарье Максимовне приехала в приподнятом настроении. Пробуждение русского солдата началось!
    Прежде чем отправиться в ту ставшую для меня роковой поездку с поручением, я оставила в Петрограде все свои боевые награды — медали и кресты. Теперь, заняв немного денег у мадам Васильевой, я поехала за ними в Петроград. Вагон поезда до отказа заполнили солдаты — набралось человек полтораста. Но эти солдаты уже не были теми головорезами, подстрекателями и жаждущими мести негодяями, как два месяца назад. Они уже никому не угрожали, ничем не хвастались. Вновь начинала проявляться свойственная им душевная доброта.
    — Госпожа Бочкарева, присаживайтесь сюда, пожалуйста! — пригласили они, освободив для меня место.
    — Спасибо вам, товарищи, — ответила я.
    — Ну нет, не называйте нас больше товарищами. Это оскорбительно теперь. Товарищи-то драпают с фронта, а германцы угрожают Москве, — заметил кто-то из них.
    Я чувствовала, что нахожусь среди друзей. Именно за это чувство братского единения и полюбила я всем сердцем русского солдата. Нет, не товарищество, столь громко провозглашаемое большевистскими агитаторами в манифестах и прокламациях, а святое солдатское братство сделало три года пребывания в окопах самыми счастливыми в моей жизни. Прежний дух солдатского братства снова витал в воздухе и объединял нас.
    Но все выглядело слишком хорошо, чтобы быть реальностью. После кошмара революции и террора это воспринималось как сон. Солдаты на самом деле проклинали большевизм, поносили Ленина и Троцкого!
    — Что же произошло? — спрашивала я. — Почему теперь вы так здраво обо всем толкуете?
    — Да потому, что германцы идут на Москву, а Ленин и Троцкий не хотят и пальцем пошевелить, — был ответ. — Тут один солдат убежал из Киева и прислал телеграмму, что германцы хватают русских и угоняют в Германию, чтобы помогать немцам воевать против союзников России. Ленин и Троцкий говорили нам, что союзники России — наши враги. А теперь мы видим, что они наши друзья.
    Другой солдат, побывавший дома в отпуску, рассказывал, как отряд вооруженных красногвардейцев совершил налет на его деревню среди бела дня и отнял у крестьян весь имевшийся у них хлеб, добытый потом и кровью, и теперь они умирают от голода.
    — Люди везде голодают, — заметил один солдат, — и потому идут в Красную гвардию. Там они по крайности получают еду и оружие, чтобы грабить людей. Вот и получается: чтобы уцелеть, надо вступать в Красную гвардию.
    — Но почему же вы ничего не предпринимаете? — спросила я. — Повсюду люди возмущаются, но ничего не делают, чтобы освободиться от этого ярма.
    — Мы не раз требовали отставки Ленина и Троцкого. И на многих выборах против них голосовало подавляющее большинство народа. Но они опираются на Красную гвардию и остаются у власти вопреки воле народа. Крестьяне почти все до одного против них.
    — Тем более вы должны действовать, — сказала я. — Надо же ведь что-то делать!
    — А что? Скажи нам: что? — заинтересовались некоторые солдаты.
    — Да хотя бы, например, собраться всем вместе и восстановить фронт! — предложила я.
    — Мы бы не прочь, но у нас нет никого, кому можно было бы доверить командование. Все добрые люди воюют друг с другом, — возражали они. — Кроме того, понадобится оружие и еда.
    — Но вы только что сказали, что союзники — наши друзья. Представьте себе, что мы попросим их прислать вооружение и провизию, а также помочь реорганизовать фронт. Будете ли вы тогда готовы снова воевать против германцев? — спрашивала я.
    — Да, — отвечали одни, — будем.
    — Нет, — говорили другие. — А что, коли союзнички придут в Россию и обманут нас, как германцы, а?
    — Ну что ж, вам придется тогда выбрать своего представителя для переговоров с союзниками и договориться с ними, что мы будем воевать, пока не разгромим врага и не положим конец войне, — предложила я.
    — Но кого же выбрать главным? — наседали солдаты. — Все наши начальники разделились и враждуют. Некоторых считают монархистами. Про других говорят, что они эксплуатируют трудовой люд. А есть еще и такие, которых объявили германскими агентами. Где найти человека, который не принадлежал бы ни к одной из партий?
    — А что, если бы я взяла на себя командование и стала вашим вожаком? — осмелилась я спросить. — Вы пошли бы за мной?
    — Да! Да! — закричали они. — Мы можем тебе доверять. Ты сама крестьянка. Но что бы ты могла сделать?
    — Что бы я сделала? Вы видите, что эти мерзавцы разрушают Россию. Германцы же захватывают все, что можно прибрать к рукам. Я бы попыталась восстановить фронт!
    — Но как? — любопытствовали они.
    И тут впервые у меня возникла мысль отправиться за помощью в Америку. Мы уже все знали, что Америка теперь стала одним из союзников России.
    — А что, если я поеду в Америку просить помощи для нас? — предложила я.
    Солдаты разразились хохотом. Америка так далеко от России и так чужда русскому крестьянину. Солдатам мое предложение показалось нереальным, невыполнимым. Правда, возражение у них было только одно.
    — А как же ты туда доберешься? Ведь большевики и красногвардейцы тебя из России не выпустят, — говорили они.
    — Ну, а если все же доберусь туда и до других союзников тоже, — настаивала я, — а потом вернусь с армией и снаряжением, вы тогда присоединитесь ко мне и приведете с собой всех своих товарищей?
    — Само собой, присоединимся! Еще бы! Ты ведь неподкупная! Ты наша! — кричали они.
    — В таком случае еду в Америку! — твердо заявила я, тут же решив непременно ехать.
    Солдаты никак не хотели мне поверить. Когда мы прибыли в Петроград и я душевно распрощалась с ними, провожаемая добрыми напутствиями, то не забыла наказать им, чтобы они исполнили свое обещание, когда услышат о моем возвращении из чужих стран с войсками.
    В Петрограде я пробыла всего лишь несколько часов и не пошла к генералу X. Забрав свои боевые награды у приятельницы, я повидала только немногих из своих знакомых и рассказала им о серьезном повороте в настроениях солдат. Все они радовались.
    — Слава Тебе, Господи! — восклицали они. — Уж если солдаты начинают прозревать, значит, Россия будет все же спасена.
    После обеда я села в поезд, отправлявшийся в Москву. Как обычно, большую часть пассажиров составляли солдаты. Я внимательно слушала их разговоры и споры, но на сей раз предпочла не вмешиваться, потому что среди них было много большевиков, а мне не хотелось до времени раскрывать свои планы. Слышала, как многие ругали Ленина и Троцкого, и все выражали готовность идти на фронт сражаться с германцами. Один парень вдруг спросил:
    — А как вы станете воевать с ними без командования и без организации?
    — Эх, вот в том-то и беда, — ответило сразу несколько голосов. — Нет у нас командиров. Если бы кто нашелся и повел нас, мы большевиков этих сразу бы к ногтю — и вышвырнули бы германцев из России.
    Я промолчала, но слова эти запомнила хорошо. Люди интуитивно тянулись к свету. Это еще больше укрепило мое решение ехать к союзникам и просить у них помощи для России. Но нужно было еще придумать, как выбраться из страны. И тут в голову пришла счастливая мысль: первым пунктом назначения будет дом моей уважаемой подруги госпожи Эмелин Панкхерст в Лондоне.
    По прибытии в Москву я объявила Васильевым о своем намерении ехать в Лондон. Мне объяснили, что единственно возможный путь туда из России лежит через Владивосток и что, прежде чем попасть в Англию, придется пересечь всю Америку. А это было как раз то, что мне нужно.
    Перед тем как начать готовиться к отъезду, я решила навестить девчат из батальона и посетить клинику, куда, как мне сообщили, поместили моих несчастных маленьких солдатиков. По указанному адресу добралась до этой клиники, но она оказалась закрытой. Мне посоветовали обратиться к профессору. Разыскав его, я узнала, что те девушки, у которых ранения были не очень серьезными, разъехались по домам. В клинике осталось около тридцати девушек-инвалидов. Пятеро из них после контузии страдали психическими заболеваниями — либо истерическими припадками, либо полной потерей рассудка, у других были различные нервные расстройства. Профессор приложил немало усилий, чтобы поместить их в Дом инвалидов, но едва они поселились там, как здание было реквизировано большевиками, и всех его обитателей выдворили на улицу. Некая богатая женщина, по имени Вера Михайловна, подобрала их и приютила у себя в доме, но буквально перед моим визитом в клинику она позвонила профессору и сообщила, что большевики реквизировали ее дом и теперь она не знает, как быть с девушками. В итоге профессор предложил мне пойти вместе с ним к Вере Михайловне.
    С тяжелым сердцем переступила я порог большого дома, в котором пребывали мои несчастные девчата, с минуты на минуту ожидая, что их лишат приюта. Мое появление там оказалось для них полной неожиданностью. С горестным чувством переступила я порог их комнаты. Состоялась далеко не веселая встреча друзей. У меня не было никаких средств, чтобы помочь им, никакой власти, никаких влиятельных друзей.
    — Начальник! Начальник! — радостно галдели женщины, повиснув у меня на шее, целуя и обнимая меня.
    — Пришел наш начальник! Она спасет нас! Достанет денег, хлеба! У нас будет дом!
    Они плясали и прыгали вокруг меня, ликуя от радости, а моя душа разрывалась от жалости и сострадания к ним.
     — Девочки, милые мои! — сразу же попыталась я охладить их пыл. — Я сама нищая и голодная. Не ждите от меня сейчас никакой помощи.
    — Ничего! Вы знаете, как достать все! — отвечали они мне с полной уверенностью. — Вы поведете нас сражаться с большевиками, так же как мы сражались с германцами!
    Вера Михайловна, профессор и я решили обсудить создавшееся положение. Вера Михайловна предлагала мне взять девушек с собой в деревню. Я поначалу отвергла эту затею, во-первых, потому, что не думала долго задерживаться в Тутальской, а хотела ехать дальше до Владивостока, а во-вторых, по причине отсутствия денег.
    При сложившихся обстоятельствах, настаивала Вера Михайловна, вывезти их из Москвы было бы самым мудрым решением. Она рассказала, что большевистские солдаты уже сманили нескольких девушек и очень дурно с ними обошлись. Если оставить девушек в Москве, предупреждала Вера Михайловна, результат будет для них самый печальный. Она обещала достать для них билеты до моей станции и предложила наличными тысячу рублей. В конце концов я согласилась взять с собой моих инвалидок, надеясь, что удастся собрать в Америке сумму, которая позволит обеспечить им достаток и спокойную, жизнь.
    Я твердо решила ехать в Америку, однако средств не имела никаких. Поскольку конечной целью моей поездки должен был стать Лондон, я подумала, что найду поддержку у британского консула в Москве. С помощью Васильевых узнала о местонахождении консульства и отправилась по указанному адресу. Там собралось много людей, желавших попасть на прием к консулу. Мне сообщили, что он не принимает. Вышел секретарь консула и спросил меня о цели визита. Я представилась, рассказала о своем затруднительном положении и о решении поехать в Лондон, навестить госпожу Панкхерст, а также попросила оказать помощь в этом вопросе, сославшись на то, что воевала и многим пожертвовала ради России и ее союзников. Он доложил обо мне консулу, и тот принял меня почти незамедлительно.
    Консул был очень вежлив. Он встретил меня с улыбкой и сердечно пожал руку, сказав, что читал в газетах о моем аресте в Звереве, и осведомился, чем мог бы посодействовать мне. Я показала ему документ от Совета, но не открыла, что ездила с поручением к Корнилову.
    — Господин консул, — начала я, — как вы понимаете, эта бумага дает мне право на свободу передвижения. Хочу этим воспользоваться и поехать в Лондон, навестить мою подругу госпожу Панкхерст. Но у меня совершенно нет денег. И я пришла просить вас отправить меня в Англию как солдата, сражавшегося за общее дело союзников. Если Россия очнется от спячки, я с удовольствием и готовностью продолжу ратную службу во имя победы.
    Консул объяснил, что большевики не разрешают пользоваться счетами консульства в банках, но, учитывая ситуацию, он обеспечит меня деньгами на дорожные расходы. Что же касается поездки в Лондон, то, как ему представляется, это сопряжено с огромными трудностями даже для его соотечественников, не говоря уже о русских.
    Но я не хотела менять свое решение и продолжала настойчиво просить его отправить меня в Англию. Он пообещал как следует обдумать этот вопрос и дать окончательный ответ тем же вечером. Потом консул пригласил меня поужинать с ним в восемь часов вечера.
    За ужином консул сообщил, что уже протелеграфировал в британское консульство во Владивостоке о моем намерении ехать в Лондон через Америку и попросил оказать мне возможное содействие. Я рассказала консулу о своем знакомстве с госпожой Панкхерст, но утаила истинную цель поездки, поскольку боялась, что он не захочет портить отношения с большевиками, оказывая поддержку Бочкаревой. Консул дал мне пятьсот рублей, и я решила уехать немедленно. Транссибирский экспресс отправлялся той же ночью, и у меня оставалось лишь несколько часов, чтобы собрать и отправить девчонок на вокзал, а самой попрощаться с Васильевыми.
    Первая остановка планировалась на станции Тутальская. Меня тревожило, как отнесутся ко мне и моим спутницам солдаты, составлявшие, вероятно, три четверти всех пассажиров поезда. Однако и тут было заметно явное изменение в умонастроениях солдат. Пассажиры вполне здраво обсуждали последние события. В поезде ехало много офицеров, но над ними уже не издевались. Солдаты были настроены дружелюбно и к ним, и к нам. Все говорили только об одном — о продвижении германцев в глубь страны. Ленина и Троцкого ругали и называли деспотами еще более жестокими, чем царь. Было много беженцев из только что захваченных неприятелем губерний, и их рассказы о пережитом усиливали мятежный дух солдат.
    — Нам обещали хлеб и землю. А теперь германцы отнимают и то и другое.
    — Мы хотели покончить с войной, но Ленин вовлек нас в еще худшую беду, чем раньше.
    — Мы ходили в большевистские комитеты и жаловались, что голодаем, а нам советовали записываться в Красную гвардию.
    — Работу найти просто невозможно: все фабрики и заводы или закрыты, или разрушены.
    Подобные суждения слышались со всех сторон. И все они были пронизаны возросшей ненавистью к германцам. А у меня не оставалось сомнений в том, что солдаты готовы идти и сражаться с германцами, если армию возглавят надежные командиры, дадут им оружие и будут кормить.
    В Челябинске поезд простоял несколько часов. Там были расквартированы два полка, а в нашем экспрессе ехало несколько сотен солдат. Быстро организовали митинг недалеко от вокзала, почти у того самого места, где меня три месяца назад выкинули из поезда. Но как же изменилось настроение масс за это время! В митинге участвовало несколько тысяч человек. Один из беженцев обратился к собравшимся с волнующим, острым словом:
    — У каждого из нас, граждан России, есть в жизни нечто святое, что поставлено сейчас на карту. Мы все пошли защищать свою Родину. Мы жертвовали собой. Три года я сражался на этой войне. Потом меня отпустили домой. Но оказалось, что мой дом захватили германцы. Мне некуда было возвращаться. Я потерял близких — родителей, жену, сестер! И что я теперь получаю за все свои жертвы? Свободу!
    Я приехал в Петроград. Целых три дня ходил там голодный. Да разве я один?.. Там было много других солдат, которых постигла та же участь. Нам не дали даже хлеба. Что же мы получаем на пропитание? Свободу!
    Я пошел повидать главу правительства в Петрограде. Но меня к нему так и не пустили. Избили до полусмерти и вышвырнули из здания. Это что? Свобода!
    Германцы захватывают все, что могут, а в то же время растет численность Красной гвардии. Для чего? Воевать с германцами? Нет, с так называемой буржуазией! Но разве ж они не наши собратья? Разве ж мы с ними не одной крови? Во имя чего нас призывают топить в крови свой народ, в то время как германцы грабят нашу страну? Во имя свободы!
    Нашу страну отдали на поругание и разграбление, а нам велят убивать умных и образованных сограждан. Это ж разве свобода?
    Я слыхал, что в Москве тысячу инвалидов войны выбросили на улицу. Это такие же солдаты, как вы и я, только изувеченные и ни на что уже не пригодные. Почему их вышвырнули на улицу? Ради свободы!
    Речь простого солдата нас глубоко взволновала. Никто из митингующих не возражал. Все люди сердцем чувствовали, что свобода, которую они получили, вовсе не та свобода, о которой мечтали. Мы хотели мира, всеобщего счастья, братства, а не гражданской войны, иностранной интервенции, раздоров, голода и болезней.
    Выступил другой оратор:
    — Товарищ прав. Нас обманули и опозорили. Мы ходим голодные, и никому до этого нет дела. Но как же выйти из этой постыдной ситуации? Мы должны свергнуть нынешних правителей и восстановить фронт. На территорию Сибири уже посягают японцы, а германцы оккупируют Россию. И все это потому, что наш народ разделен. Мы окажемся под ярмом какого-нибудь иностранца, если не объединимся. Мы враждовали с нашими офицерами, ругали их, но что мы сможем сделать без офицеров? Предположим, мы замирились бы с офицерами, но где взять оружие, чтобы свергнуть нынешних правителей, которые окружили себя бандами красногвардейцев?
    На какое-то мгновение митингующие замолкли. То было молчание единомышленников. Все вдруг с особой остротой почувствовали, что желанная свобода обернулась тяжелыми оковами.
    Несколько человек попытались возражать, осуждая оратора и даже угрожая ему. Но их тут же схватили и взяли под арест. Спокойствие было восстановлено.
    — Позвольте мне ответить на вопрос! — прокричала я председателю со своего места.
    — Бочкарева! Это Бочкарева! — прокатилось по толпе. Меня подняли и понесли к трибуне на руках.
    — Мне доставляет большое удовольствие говорить сейчас с вами, — начала я. — Хотя несколько недель назад вы разорвали бы меня на части.
    — Да! Верно! Мы убили многих! — вторили мне голоса. — Но нам говорили, что офицеры хотят превратить нас в бесправную массу. Вот почему мы их убивали. А теперь видно, что наши истинные враги не офицеры, а германцы.
    — Прежде чем я отвечу на вопрос предыдущего оратора, позвольте узнать: как вы относитесь к союзникам? — спросила я.
    — Америке, Англии и Франции мы доверяем. Они наши друзья. Это свободные страны. Но мы не доверяем Японии. Японцы хотят захватить Сибирь, — послышались возгласы со всех сторон.
    Тут попросил слова один из солдат.
    — Я вот не могу понять, почему наши союзники не поддерживают нас, — начал он. — Никто из них пока еще не пришел к нам на помощь, в то время как германцы захватывают все больше и больше наших земель. Представители союзников бегут из России, а те, кто остался, слушают только подручных Ленина и Троцкого. К страданиям народа они глухи. В Москве я видел служащего из Совета, который сопровождал англичанина до поезда. Мне хотелось есть. Таких, как я, на вокзале были сотни. У нас загорелись сердца. Мы хотели передать англичанину послание, но он к нам даже не повернулся. Зато сердечно попрощался с представителем большевиков.
    — А что, если мы обратимся к союзникам — Америке, Англии, Франции — с просьбой дать нам хлеб, оружие и деньги для восстановления фронта? — возвратилась я к прежней теме.
    — Ну как мы можем доверять им? — перебил меня кто-то опять. — Они придут на нашу землю и станут сотрудничать с Лениным и его бандой кровопийц.
    — А почему бы вам не собраться вместе и не избрать Учредительное собрание, чтобы ваши избранники сотрудничали с союзниками? — спросила я.
    — А кого нам выбрать?
    — Об этом можно поговорить потом. В России осталось еще немало хороших людей, — ответила я. — Ну, а если бы, к примеру, я вознамерилась что-то сделать, вы бы доверились мне?
    — Да, да! Мы тебя знаем! Ты из народа! — гремел хор голосов.
    — Ну хорошо. Тогда вот что: я сейчас еду в Америку и в Англию. Коли туда попаду и вернусь назад с войсками союзников, будете мне помогать, чтобы спасти Россию?
    — Конечно! Мы поможем! Да! Да! — ревела толпа.
    На этом митинг закончился. Паровоз снова прицепили, и мы, распевая песни, поспешили к вагонам. Я чувствовала себя счастливой. Появилась какая-то надежда. Несколько тысяч солдат — это уже сила. Они были почти единодушны в своей новой оценке того положения, в котором оказалась страна. Впечатления от этого митинга и наблюдения во время пребывания в Москве и по дороге в Петроград укрепляли мою веру в спасение России. Такое пробуждение сознания в солдатских массах принимало, очевидно, всеобщий характер, охватывая всю страну.
    Получив письмо от Петрухина, мама целых шесть недель оплакивала меня, считая погибшей. Поэтому она несказанно обрадовалась моему возвращению, но несколько смутилась, увидев приехавших со мной девушек, многие из которых были почти босые. Отозвав меня в сторону, мама спросила, что это значит, и добавила, что из оставленных мною денег у нее осталось всего пятьдесят рублей. Я попросила ее успокоиться и заверила, что быстро все улажу. Немедля я пошла к хозяину дома, заглянула к другим зажиточным крестьянам общины. Потом собрала их вместе и объяснила ситуацию. Я сказала, что у меня есть только тысяча рублей, чтобы поддержать этих несчастных, и попросила их позаботиться о размещении и питании моих бывших солдатиков в кредит, пока не вернусь из Америки.
    — Клянусь, что выплачу вам все до последней копейки. У меня будет достаточно денег не только для того, чтобы расплатиться с долгами, но и обеспечить девушкам до конца жизни приют и средства к существованию. И я хочу, чтобы вы вели учет всех расходов. Вы мне доверяете?
    — Да, — отвечали крестьяне. — Мы знаем, ты сделала для России очень много, и мы тебе верим.
    Вот так и были устроены тридцать инвалидок из бывшего Батальона смерти в деревне Тутальская в марте 1918 года. Упомянутую тысячу рублей я отдала матери, наказав ей купить обувь для тех из девчат, которые наиболее в этом нуждались. Триста рублей из пятисот, полученных мной от консула, также оставила матери. Я решила взять с собой в Америку младшую сестру Надю. Родители, все тридцать девушек и половина односельчан проводили меня до вокзала, и я отправилась в путь, через Иркутск и Владивосток, но на сей раз уже не в военной форме, а в женском платье.
    На вокзале в Иркутске я обратила внимание на девушку с двумя совсем маленькими детьми на руках. Лицо ее показалось мне знакомым, но, где я видела ее, никак не могла припомнить. Она, по всей вероятности, сильно нуждалась: одежда на ней была бедная и потрепанная. С минуту она пристально смотрела на меня, потом подбежала и, задыхаясь, крикнула:
    — Маня!
    Это была младшая дочь Китовой, той женщины, которая сопровождала в ссылку своего мужа, осужденного за убийство человека, занимавшегося отловом собак, и с которой я познакомилась, когда ехала в ссылку с Яшей. Тогда ей было не больше одиннадцати-двенадцати лет. Теперь она стала матерью двоих детей.
    Девушка рассказала, что вот уже три дня она с матерью и детьми живет на вокзале. Они спят на полу и денег осталось всего семьдесят копеек. И с такими вот деньгами ее мать отправилась в город искать ночлег! Более трех месяцев добирались они сюда из Якутска, где эта девушка вышла замуж за политического ссыльного. Хотя у меня всех денег в кошельке оставалось две сотни рублей, я дала бедняжке сначала сорок, а потом еще двадцать рублей.
    Пока я баюкала одного из младенцев, ко мне подошел комиссар.
    — Вы Бочкарева? — спросил он.
    — Да, — ответила я.
    Он хотел меня задержать, но несколько солдат, моих попутчиков, поспешили мне на помощь. Дело принимало серьезный оборот. Тогда я вынула бумагу, выданную мне большевистскими властями, в которой говорилось, что я имею право на свободу передвижения и могу ехать куда угодно. В конце концов меня оставили в покое.
    Я ждала возвращения самой Китовой до последней минуты, желая непременно увидеть ее и особенно узнать что-нибудь о Яше и друзьях, оставшихся на севере Сибири. Ее дочь могла сообщить мне только то, что Яша женился по местному обычаю на якутке и, по последним слухам, все еще жил в Амге...
    Поезд покатил дальше на восток. В Хабаровске, откуда до Владивостока оставалось около семисот верст, надо было сделать пересадку. До отхода поезда во Владивосток устроилась на ночь на вокзале, в женской комнате отдыха. Я уже собиралась вздремнуть, как дверь позади меня распахнулась и кто-то резким голосом произнес:
    — Командир Бочкарева?
    — Да, — ответила я, обернувшись, встревоженная таким обращением.
    — Направляетесь в Англию? — был следующий вопрос.
    — Нет.
    — В таком случае куда же вы едете?
    — Во Владивосток, погостить у родных.
    Тогда комиссар потребовал мой багаж для досмотра. Он нашел письмо от английского консула в Москве его коллеге во Владивостоке. Я объяснила комиссару, что английский консул в Москве оказал мне поддержку и просит представителя британского консульства во Владивостоке также посодействовать мне. Комиссар шепнул, что лишь выполняет приказ, но уже не симпатизирует больше ленинскому режиму. Он даже оставил четверых солдат охраны за дверью, чтобы нам легче было разговаривать. В саквояже он увидал последнюю из имевшихся у меня фотокарточек, где я была изображена в полной военной форме, и попросил на память с дарственной надписью. Чтобы добиться его полного расположения, я без лишних слов отдала эту фотографию. Комиссар посоветовал мне подальше спрятать письмо от консула, и я передала его с Надей Иванову, одному из моих попутчиков. Он был раньше большевиком, членом одного из местных Советов. Иванов и другие солдаты помогали мне прятаться в поезде во время облав. На каждой станции красногвардейцы проверяли поезда, разыскивая офицеров, направлявшихся к генералу Семенову. Не один раз мои попутчики прикрывали меня полами своих шинелей. А если эти ищейки спрашивали:
    — Кто у вас тут?
    — Больной товарищ, — отвечали они, и красногвардейцы уходили.
    У комиссара был приказ задержать меня и доставить в город. Под конвоем четверых солдат Надю и меня отвели в полицейский участок. Меня заперли в камере, пока комиссар ходил на митинг, устроенный местным Советом. Надя оставалась в приемной, и вдруг я услышала ее крики и призывы о помощи. Бросившись к двери, увидела через замочную скважину, что к ней пристают красногвардейцы. Я стала барабанить в дверь, крича что есть мочи, чтобы эти прохвосты оставили ее в покое, стыдила их, но они только скалили зубы и продолжали измываться над ней. Оказавшись взаперти, я пришла в бешенство оттого, что не могла помочь своей сестре. Трудно даже представить, что сотворили бы эти подонки с Надей, если бы не появился мой друг Иванов с двумя солдатами и не заступился за меня.
    Они застали Надю всю в слезах, а я в слепой ярости изо всех сил продолжала колотить в дверь. Я рассказала нашим спасителям, как обошлись четверо красногвардейцев с моей сестрой. Обидчикам пришлось несладко. Вскоре в участок прибыли члены местного Совета во главе с председателем и начали заниматься моим делом. Оказалось, что из Москвы или Иркутска был получен приказ задержать Бочкареву. Но поскольку обыск не дал ничего, что большевики могли бы использовать против меня, мое заявление о том, что я еду во Владивосток, они не могли признать несостоятельным.
    Иванов и оба его друга решительно и смело выступили в мою защиту. Они доказывали, что я больная женщина, что они хорошо узнали меня за время поездки и убедились, что я не враг народа. По их мнению, было бы большой несправедливостью арестовывать меня, не имея никаких улик. Если бы не эти трое защитников, меня, по всей вероятности, отправили бы под конвоем в обратный путь либо в Москву, либо в Тутальскую. С их помощью я произвела такое хорошее впечатление на Хабаровский Совет, что мне разрешили ехать во Владивосток, куда я и прибыла в начале апреля 1918 года с пятью рублями и семьюдесятью копейками в кошельке.
    Совет во Владивостоке осуществлял очень строгий паспортный контроль. Как только мы с Надей добрались до гостиницы, там потребовали, чтобы мы отдали свои документы на проверку в Совет. У Нади был паспорт, а я пользовалась тем документом, который мне вручили в солдатской секции Московского Совета. После проверки документы обычно возвращали их владельцам с печатью местного Совета на обратной стороне. Но наши документы почему-то задерживались, и это был недобрый знак.
    Я пошла к английскому консулу. В приемной меня принял почтенный русский полковник, который служил там в качестве секретаря-переводчика. Он сразу же узнал меня, поскольку телеграмма из Москвы пришла задолго до моего приезда. Консул оказал мне теплый и радушный прием, но заявил, что положение его таково, что он не может посодействовать в получении паспорта в Совете, так как его здесь подозревают в контрреволюционной деятельности.
    Не открывая консулу истинной цели своего путешествия, я объяснила, что моя поездка в Лондон вызвана не только желанием нанести визит госпоже Панкхерст, но и стремлением спастись от террора большевиков, который ставит мою жизнь под угрозу повсюду в России. Консул рекомендовал обратиться в местный Совет, рассказать там о моем желании поехать к госпоже Панкхерст, о которой большевики, безусловно, наслышаны, и попросить паспорт. Он полагал, что Совет не найдет ничего предосудительного в моей поездке в Англию и не будет чинить препятствий. В ответ я рассказала, каким испытаниям подвергли меня большевистские правители, и заявила, что полностью уверена в том, что официальное обращение в Совет за паспортом положит конец всей моей затее. Тогда он позвонил консулу США во Владивостоке, сообщил ему о моем приезде и затруднительном положении, в котором я оказалась, и сумел заинтересовать американца.
    Я возвратилась в гостиницу с тремястами рублями в кошельке, которыми снабдил меня консул. Гостиница, в которой мы остановились, была грязная и без всяких удобств, поскольку найти приличное жилье по моим деньгам оказалось практически невозможно. Однако хозяин гостиницы оказался весьма услужливым человеком и в дальнейшем избавил меня от серьезных неприятностей.
    На следующий день консул сообщил, что все его попытки добиться от Совета снисхождения ко мне не только закончились неудачей, но еще и вызвали угрозы в мой адрес. Выяснилось, что большевики могли вообще отправить меня обратно. Я умоляла консула помочь мне выехать из страны без советского паспорта. Такого он обещать не мог, но моя настойчивость заставила его в конечном итоге склониться к тому, чтобы подумать, как поступить.
    Когда я вышла из консульства, меня остановил на улице какой-то солдат.
    — Бочкарева? — спросил он.
    — Да, — ответила я.
    — Зачем ты приехала сюда? Шляться? — допытывался солдат.
    — Приехала поведать родственников, — объяснила я.
    Солдат не стал меня задерживать. Как только я вернулась в гостиницу, хозяин отозвал меня в сторону и сказал, что в мое отсутствие приходили представители Совета и спрашивали, известно ли ему, чем я занимаюсь и что собираюсь делать дальше. Он сообщил им, что я приехала навестить родственников, но никак не могу их найти. Представители Совета ушли, пригрозив, что придут за мной с арестом. Это вовсе не входило в мои планы, поэтому я позвонила по телефону консулу и рассказала о последних событиях. К счастью, у него нашлись для меня очень хорошие новости: через два дня во Владивосток должен был прийти американский транспортный корабль!
    Надя и я помчались в консульство. Консул, однако, предупредил, что большевики пригрозили ему принять меры, если им станет известно, что он помог мне выехать из России. И все же консул принялся оформлять нам заграничные паспорта, и для этого нас обеих сфотографировали. Но предстояло решить трудную задачу — выбраться из Владивостока без документов от Совета. Гавань и порт находились под контролем большевиков и тщательно охранялись. Большевики внимательно осматривали паромы, переправлявшие пассажиров с берега на пароходы, и проверяли документы.
    Почти два дня просидела я в своей комнате, пребывая в постоянном страхе, что вот-вот появятся красногвардейцы и арестуют меня. Однако они так и не пожаловали, потому что, вероятно, не сомневались, что я попалась в их сети. Впоследствии у них появилось достаточно оснований, чтобы пожалеть об этом. А я снова пробралась к консулу. Он сообщил, что американское транспортное судно «Шеридан» ожидают ближайшей ночью, но не было уверенности, что капитан пожелает взять меня на борт.
    Тем временем мы ломали голову над тем, как бы ускользнуть от охраняющих порт красногвардейцев. Думали было упрятать меня в большой дорожный сундук, где я сумела поместиться. Но консул опасался, что я могу задохнуться, если сундук оставят на пирсе на несколько часов. Пришлось из него вылезти.
    Транспорт прибыл в порт вечером, и капитан согласился перевезти меня через Тихий океан. По настоянию консула я осталась в его доме, а моя сестра в сопровождении офицера отправилась в гостиницу забрать мои вещи. Через два часа я позвонила в гостиницу, чтобы узнать, была ли там Надя с офицером и давно ли ушла. Хозяин ответил, что к нему только что ввалилось около пятидесяти красногвардейцев, которые искали меня и весьма огорчились, узнав, что я уехала.
    — А куда она направилась? — спрашивали они у хозяина.
    — На вокзал, чтобы сесть в поезд, — наврал он.
    — В какой поезд? — орали они с негодованием. — Сегодня вечером нет никаких поездов.
    С тем они и ушли — по всей вероятности, разыскивать меня.
    Я рассказала обо всем консулу, и он спрятал меня в клозете. Вскоре в консульство прибыли несколько красногвардейцев в поисках Бочкаревой. Консул заявил, что ему ничего не известно о моем местопребывании, что я посещала его лишь однажды, после чего он официально обращался в Совет по поводу паспорта для меня, но, получив отказ, решил не заниматься больше моим делом. Красногвардейцы настаивали на своем, говорили, что видели, как я входила в здание консульства, но не заметили, выходила ли. Они осмотрели все вокруг и ушли после того, как консул заверил их, что я у него не была.
    Тут возвратился сопровождавший Надю офицер и сообщил, что у меня появились попутчики — восемь русских офицеров, отплывавших на том же транспортном судне. Во Владивосток прибывали сотни русских офицеров в надежде, что им удастся там присоединиться к британской армии и потом перебраться во Францию. К сожалению, союзники отказались от их услуг, и они попали в весьма трудное положение. Денег для возвращения в европейскую часть России у них не было, да подчас они и не желали этого, пока большевики все еще свирепствовали там. Некоторым из них удавалось разными путями добраться до Соединенных Штатов или Канады.
    Полковник предложил мне познакомиться с будущими попутчиками и проводил в комнату, где находились офицеры в ожидании отплытия. Переступив порог помещения, я взглянула на небольшую группу офицеров и вдруг увидела среди них Леонида Григорьевича Филиппова, бывшего моего адъютанта. Именно он вынес меня с поля боя под огнем противника, когда, отброшенная взрывной волной, я упала без сознания во время того самого неудачного наступления батальона.
    — Что вы здесь делаете? — одновременно спросили мы друг друга, удивленные этой неожиданной встречей.
    Я всегда помнила, что обязана жизнью поручику Филиппову. Он спас меня в тот памятный день, когда батальон предпринял наступление, но оно не получило поддержки, и в результате пришлось поспешно отступать, а я оказалась в состоянии шока от контузии, полученной при разрыве артиллерийского снаряда. Филиппов возглавил батальон после того, как меня отправили в госпиталь в Петроград, а потом его перевели в Одессу обучаться авиационному делу.
    Из разговора с поручиком Филипповым я узнала, что он оказался в такой же беде, как и все остальные офицеры, приехавшие во Владивосток с надеждой, что союзники примут их к себе на службу. Я попросила консула позволить Филиппову снова стать моим помощником. Консул любезно согласился, и я была счастлива, что отправляюсь в иноземные страны в сопровождении образованного друга, который знает языки, обычаи народов других государств и всем сердцем предан России.
    Еще раз посоветовавшись с консулом, решили, что я оденусь как англичанка и в таком виде попытаюсь сесть на американский транспорт. Принесли необходимую одежду, и через пятнадцать минут я была уже не офицером, а настоящей иностранкой в шляпке с вуалью, не понимающей ни слова по-русски. В сопровождении полковника я отправилась в порт, тепло распрощавшись с консулом и поблагодарив его от всей души за оказанную помощь.
    Мне полагалось молчать, а все переговоры должны были вести сопровождавшие меня лица. Со своей ролью я справилась, хотя несколько раз у меня екало сердце, когда красногвардеец, казалось, слишком пристально рассматривал меня, а затем еле сдержалась, чтобы не рассмеяться, когда полковник, отвечая на вопросы, говорил, что я англичанка и возвращаюсь на родину. Уже стемнело, когда нас благополучно переправили на «Шеридан». Однако на этом мои приключения не закончились.
    Транспорт был задержан в порту до следующего дня, и ожидали, что большевики явятся на «Шеридан» с облавой. Чтобы помешать им выполнить эту задачу, меня заперли в каюте. Вход в нее и все подходы к ней строго охранялись. Никому не разрешалось даже приближаться к этой каюте, а на все вопросы следовал ответ, что там содержится важный германский генерал, которого везут в американский лагерь для военнопленных. Даже поручик Филиппов ничего не знал об этом трюке и очень волновался перед отплытием по поводу моего отсутствия на корабле. Как только какой-нибудь большевистский эмиссар появлялся на борту корабля в поисках меня, американские солдаты непременно останавливали его и сообщали, что к каюте, где находится пленный германский генерал, запрещено подходить на расстояние нескольких шагов.
    Когда подняли якоря и «Шеридан» стал медленно отплывать от берега, я вышла из каюты, к общей радости и увеселению тех, кто полагал, что за дверью каюты скрывается сердитый тевтонец.
    Свобода!
    18 апреля 1918 года я впервые в жизни покинула русскую землю. На американском корабле под американским флагом я направилась в сказочную страну — Америку — с обращением от русского крестьянина-солдата к союзникам:
    «Помогите России избавиться от германского ярма и стать свободной в обмен за те пять миллионов жизней, что она принесла в жертву во имя вашей безопасности и свободы, сохранив ваши дома и ваши жизни!»
    /Мария Бочкарева.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. В записи И. Дон Левина Перевел с английского Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 33-420./












                                                                    ЗАКАТ
    «В августе 1918 года Мария Леонтьевна, приехав в Англию, нанесла визит Эмилии Панкхерст в Манчестере, затем на деньги этой суфражистки остановилась в Лондоне, где встретилась с британским военным министром. У него Яшка попросила аудиенции с королем Георгом V». /Дроков С. Организатор Женского батальона смерти. // Вопросы истории. № 7. Москва. 1993. С. 167./
    «До сих пор остаются невыясненными обстоятельства ее знакомства с британским военным министром Уинстоном Черчиллем. Видимо, этому содействовала Эмелин Панкхерст, суфражистка, познакомившаяся с Марией летом 1917 года в Петрограде. В военном министерстве Великобритании Бочкарева просила, чтобы ее послали в Архангельск с союзными войсками, а у Черчилля — аудиенции с королем. Просьба Марии была удовлетворена. Король Георг V принял русскую Жанну д'Арк». /Дроков С. В.  Предисловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 24./
    На борту американского транспортного корабля она со слезами на глазах рассказывала американским солдатам, “как верность союзническому долгу, прозвучавшая в ее просьбе к Вильсону, убедили президента”. /Cudany J. (A Chronicler). Archangel. The American War with Russia. Chicago. 1924. P. 148
    «27 августа 1918 года Мария Бочкарева вернулась в Россию и уже 29-го в Архангельске выступила с воззванием на митинге, организованном на Соборной площади. В этом воззвании, опубликованном 14 сентября, она призвала северян присоединиться к отрядам Антанты для «спасения России от германского ига». /Дроков С. В.  Предисловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 24./
    «Представляя себя, она заявила: «Я стою во главе всех союзнических сил, именно я привела союзников спасать Россию, союзники хотели произвести меня в генералы...». Затем она принялась поносить русских мужчин-офицеров, один из которых - штабс-капитан Пул-кий (так он подписался) - прислал в газету «Северное утро» полное эмоций письмо, в котором возмущался:
    «Милостивый Гражданин Редактор!
    Не откажите поместить на столбцах Вашей газеты мой протест, как офицера, по поводу возмутительного отзыва о Русском офицерстве женщины-воина Бочкаревой на летучем митинге 28 сего августа.
    28 августа после Богослужения в местном Соборе, у притвора храма состоялся импровизированный митинг, на котором выступила небезызвестная со времени Керенского женщина-воин Бочкарева. Ею были сказаны патриотические слова с призывом всех без различия, возраста и социального положения стать на защиту Родины. К сожалению, она уклонилась от прямой цели своей речи и, может быть, сама того не сознавая (?), начала поносить одну из самых потерпевших во время революции групп Русской интеллигенции - офицерство.
    Основываясь только на одном, правда, прискорбном случае, вечером 27-го она якобы была задета на улице пьяным офицером, Бочкарева, не стесняясь в выражениях, клеймила офицеров эпитетами: «бездельники», «шлющиеся по улицам» (подлинные выражения) и упреками офицеров в отсутствии патриотизма, в нежелании спасать Родину и чуть ли не назвала их изменниками... И все это за то, что ее задел пьяный офицер!
    И даже если с уважаемой Бочкаревой случай действительно имел место, так нельзя же из него делать такие выводы, какие сделала Бочкарева! Ведь это демагогия, своего рода большевизм!
    К тому же Бочкарева употребляла такие выражения, как «заставлю офицеров идти на фронт», «я требую» и т.п.
    Выпады Бочкаревой против офицеров в течение всей ее в сущности бессовестной речи, повторялись три-четыре раза и каждый раз вызывали в публике, в большинстве состоящей из простолюдинов, весьма неодобрительные и даже негодующие возгласы по адресу офицеров». [Северное утро, 18. 09. 1918 г.]  / Лощилов М.  Яшка на Севере. // Правда Севера. Архангельск. 20 сентября 2001./
    «В сентябре состоялась ее встреча с генерал-губернатором и командующим местными белыми войсками генералом В. В. Марушевским, предложившим ей организовать мужскую «добровольческую ячейку». На это Бочкарева заявила, что «боевого дела» в Гражданской войне на себя не принимает. Произошло бурное объяснение, в результате которого ее посадили на семь суток под домашний арест.
    Не получив здесь ожидаемой поддержки в создании женских отрядов, она поехала в Шенкурск, пытаясь привлечь сторонниц из крестьянок». /Дроков С. В.  Предисловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 24./
    Но как доносил белогвардейский капитан Грабовский из Шенкурского уезда: Крестьяне Химаневской волости «о митингах Бочкаревой отзываются неодобрительно и говорят, что если она явится вторично, то ее убьют». /Северный фронт. Борьба советского народа против иностранной интервенции и белогвардейщины на Советском Севере (1918-1920). Документы. Москва. 1961. С. 44./
    «Наверняка подобная реакция в значительной мере объясняется поведением и обликом Бочкаревой, о которых участник интервенции Хью Макпэйл в сборнике «История американских северных экспедиций в России» рассказал следующее:
    «Однажды, прогуливаясь по улице Шенкурска, мо мной поравнялась одна из майоров «батальона смерти»... Где она достала широченные штаны, вместившие ее зад, я не знаю. Мужеподобная девчонка весила где-то 250-300 полных фунтов, жевала табак, курила пачками сигареты и напивалась не меньше мужика, валяющегося под столом...».
    Э. Холидей - автор другой книги по истории интервенции так дополнил образ уже вернувшейся из Шенкурска в Архангельск Яшки:
    «Одним из донкихотствующих персонажей была мадам Бочкарева... Лейтенант Мид из роты «А», неосмотрительно вступивший с ней в беседу, вспоминал, как Бочкарева докучала, показывая свои шрамы от ранений. Он удивляется тому, что кому-то пришла в голову идея обращаться к ней не иначе, как «мадам». /Лощилов М.  Яшка на Севере. // Правда Севера. Архангельск. 20 сентября 2001./
    «Спустя некоторое время Мария появилась в союзническом штабе в Шенкурске. Американские и британские офицеры, вспоминая о тех встречах, отзывались о ней нелестно: она курила «пачками сигареты», жевала табак, докучала, показывая всем свои шрамы от ранений, и напивалась «не меньше мужика».
    В ноябре 1918 года Бочкарева добилась встречи с командующим вооруженными силами союзников на Севере генералом У. Э. Айронсайдом. Со слезами на глазах она рассказала ему, что Временное правительство Северной области отвернулось от нее. Не умея читать и писать, она не может даже обратиться за помощью. Британский генерал посочувствовал романтической даме с «поседевшими волосами, выглядевшей старше своего возраста», чье «широкое безобразное рябое лицо и коренастая фигура выдавали восточное происхождение», и направил ее в Архангельск». /Дроков С. В.  Предисловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 25./.
    Примечательно, что Головачева-Панаева, посетив Надежду Дурову, находящуюся в отставке, которая в 1812 году воевала в тех же местах современной Республики Беларусь, что и Бочкарева отметила: «Она была среднего роста, худая, лицо земляного цвета, кожа рябоватая и в морщинах; форма лица длинная, черты некрасивые, она щурила глаза, и без того небольшие... Волосы коротко острижены и причесаны как у мужчин. Манеры у нее были мужские: она села на диван... уперла одну руку в колено, а в другой держала длинный чубук и покуривала». /Смиренский Б.  Дурова Надежда. // Дурова Н. Записки кавалерист-девицы. Казань. 1979. С. VIII./
    Естественно, война – удел мужчин. «Ведь даже знаменитая Орлеанская дева Жанна д’Арк, по мнению французских историков, была с недоразвитыми женскими половыми признаками и внешне походила на мужчину, а Наполеон Бонапарт, по мнению тех же французских историков, бросил побежденную им Москву только потому, что его организм стал стремительно превращаться в женский, и ему уже стало не до побед на поле брани, ибо он стремился побыстрее в Париж, чтобы одеть женское белье и пойти на бал». /Барковский А.  Яшка – сибирская Жанна д’Арк. // Эхо столицы. Якутск. 12 сентября 2003. С. 26./ А так бы русские его никогда бы не победили...
    Генерал Марушевский вспоминал: «С переходом моим в штаб работа моя, в значительной мере, облегчилась... Были приложены все усилия к ликвидации и расформированию всех учреждений и управлений, не имевших определенных войсковых функций. Чтобы пояснить это, укажу на госпожу Бочкареву, которая явилась ко мне в офицерских погонах и в форме кавказского образца. Её сопровождал рослый, бравый офицер, которого она представила как своего адъютанта. Нечего и говорить, что результатом этого визита был мой приказ о немедленном снятии военной формы с этой женщины и о назначении ее адъютанта в одну из рот». в Пинеге. Сейчас даже и представить трудно, сколько комических черт наложила наша революция на многострадальную армию. Моею специальною заботою было совершенно вычистить из наших рядов все эти юмористические образы quasi-патриотических начинаний». /Марушевский В. В.  Белые в Архангельске. Ленинград. 1930. С. 140-141./
    «Возмущенная соответствующим приказом от 27 декабря 1918 года, Бочкарева обратилась к новому генерал-губернатору и главе Временного правительства Северной области Е. К. Миллеру, а в апреле 1919 года это правительство постановило выдавать ей ежемесячно 750 рублей, вплоть «до выезда в Сибирь».
    В июле 1919 года Северным правительством была снаряжена морская экспедиция капитана 1-го ранга Б. А. Вилькицкого [Борис Андреевич Вилькицкий родился в семье гидрографа, капитана Андрея Ипполитовича Вилькицкого, уроженца Минской губернии.] для отправки оружия и боеприпасов адмиралу А. В. Колчаку. Генерал-губернатор приказал предоставить Бочкаревой бесплатный проезд на пароходе до Оби и выдать денежные средства. 10 августа Мария покинула Архангельск на пароходе «Колгуев». Уже при подходе к Томску экспедиция встретилась с кораблем, на борту которого находился британский офицер, знавший Марию по 1917 году. В его воспоминаниях сохранились строки об этой встрече: «Фактическим руководителем русской экспедиции был военно-морской офицер Котельников, прибывший сюда раньше нас... С ним была известная Яшка Бочкарева — полная энергичная женщина, организатор женского Батальона смерти, в отличие от остальных сохранившая в себе прекрасное настроение и бодрость духа, готовая на любую работу» [Pares W.  My Russian Memoirs. London. 1931. P. 558-559.].
    19 октября экспедиция прибыла в Томск. Застав своих родителей в бедственном положении, Бочкарева решила поехать к адмиралу Колчаку, чтобы просить отставку и пенсию. 10 ноября в Омске, в белокаменном дворце, что на берегу Иртыша, состоялась ее встреча с Верховным правителем России.
    По поручению адмирала Колчака Бочкарева за два дня сформировала в Омске отряд из 200 человек, причисленных к добровольческой дружине Св. Креста и Зеленого знамени. Но вскоре Колчак под ударами Красной Армии покинул столицу «белой Сибири». Передав санитаров врачу госпиталя, Мария после безуспешной попытки вновь встретиться с адмиралом возвратилась в Томск.
    С восстановлением там советской власти Бочкарева в декабре 1919 года явилась к коменданту города, сдала ему револьвер и предложила свои услуги. Комендант, отказавшись от ее предложения, взял с нее подписку о невыезде и отпустил домой. 7 января 1920 года она была арестована и посажена в тюрьму». /Дроков С. В.  Предисловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 26-27./
    «За шесть дней до ареста она прошла обследование в клинике при Томском университете, а в томской тюрьме болела тифом.
    В марте 1920 года Бочкареву переводят в красноярскую тюрьму в распоряжение Особого отдела 5-й армии...
    Уголовное дело по обвинению Марии Бочкарсвой, на 36 листах, сформировано, как указано на титульном листе, в Особом отделе Революционного совета 5-й армии. Все документы перечислены во внутренней описи. Кроме протоколов, заполненных следователями и подписанных Марией, в дело подшиты: переписка между следственными органами и местами заключения, сопроводительные письма, справка о состоянии здоровья, копия приказа начальника гарнизона по охране государственного порядка г. Омска колчаковского правительства, удостоверение коменданта г. Томска, донос на Бочкареву ее сокамерницы, письмо двух молодых сибирячек с просьбой о зачислении в отряд Бочкаревой.
     Судя по тому, что последние листы дела перенумерованы, в нем находился документ (не отраженный в описи), на основании которого Марию расстреляли. Решение председателя Сибирского чрезвычайного ревтрибунала И.П. Павлуновского — представителя Москвы, выдвинутого Ф. Э. Дзержинским с согласия В. И. Ленина для организации ЧК в Сибири, — стало решающим в жизни Марии Леонтьевны Бочкаревой: вместо отправки дела в Москву для доследования ее поставили к стенке». /Дроков С. В.  Предисловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 422-./.
    «21 апреля 1920 года было вынесено постановление: «Для большей информации дело, вместе с личностью обвиняемой, направить в Особый отдел ВЧК в г. Москву». 15 мая это постановление было пересмотрено и принято новое решение: Марию Леонтьевну Бочкареву — расстрелять. На стертой от времени обложке уголовного дела сделана синим карандашом приписка: «Исполнено пост. 16 мая». /Дроков С. В.  Предисловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 27./
    Кстати, Иван Петрович Павлуновский, в конце 1917 г. был начальником отряда балтийских и черноморских моряков в боях под Белгородом, в начале 1918 командир отряда на Украине и в Белоруссии. По воспоминаниям матроса-краеведа из Койданова Ивана Шпилевского, их отряд по Белгородом встретился с отрядом «женщин-ударниц Бочкаревой». Матросы за неумелые действия хотели расстрелять Павлуновского на месте, но братву удалось угомонить, так как Пвлуновский уехал от них «вместе с эшелоном пленных ударниц». /Шпілеўскі І.  Братва. Запіскі матроса. Менск. 1930. С. 59./
    Амма АБГАЛДАЕВА,
    Койданава.

                                                    ПРОТОКОЛЫ  ДОПРОСОВ
                                                                 БОЧКАРЕВОЙ
    1920 г. Января 8 дня. Я, следователь Особого отделения № 1 Реввоенсовета 5-й армии Пидобер, допросил Бочкареву:
    1.Фамилия, имя и отчество: Бочкарева Мария
    2. Сколько лет: 31 год
    3. Уроженец: Томск. губ. Томск. уезда Кусковск. волости
    4.Место постоянного жительства: —
    5. Национальность и вероисповед.: рус. правосл.
    6. Партийность: непартийная
    7. Женат или холост: замужем
    8.Социальное положение: крестьянка
    9. Образование: где, когда и что окончил: без образ.
    10. Собственное имущественное положение: —
    11. Специальность: поручик
    12. Был ли под судом, следствием: где, когда, за что: не состояла
    13. Служил ли в полиции, жандармерии, охранке: где и когда: не служила
    По делу могу сказать следующее. Я абсолютно отрицаю то, что я будто бы принимала какое-нибудь участие во главе своего батальона в защите власти Керенского. В момент падения Керенского я была на фронте под Молодечно. В это же время я получила приказ о расформировании своих батальонов и направилась в Петроград, где была арестована, но вскоре выпущена. Относительно дальнейшей свой деятельности могу сказать следующее: я уехала на родину в г. Томск, оттуда, через Владивосток, в Америку лечиться. В августе 1918 г. — в Англию, оттуда — в Архангельск. В сов. Россию я ехать не хотела, так как я ему не верила. В Архангельске я прожила около года на пенсии как поручик, но отклонила предложение ген.-губ. заняться формированием добров. частей. В июле 1919 г. я направилась опять в Томск.
    Повторяю, что не осталась я в сов. России потому, что я верила в Колчака и его правоту, но я желала получить отставку и явилась на прием к Колчаку. Этот последний в отставке мне отказал, говоря, что я им еще нужна, если не в боевом отношении, то как санитарный организатор, и велел мне сформировать верный женский сан. отряд пор. Бочкаревой, формированием которого я и занялась. Во время отступления от Омска, Новониколаевска и Томска я уже разочаровалась в б. правит. Осталась при отступлении в Томске. Отрицаю, что я знала, как пользовалось колчак. прав. моим именем для добровольческой агитации, но я не протестовала, так как это мне льстило, а во-вторых, я не считала себя вправе протестовать. Сведений относительно белой армии я никаких дать не могу, так как ничего не знаю. Больше ничего сказать не могу. Сказанное верно.
    Протокол прочитан. Бочкарева
    Следователь Пидобер
    Заключение: Из следствия выяснилось, что б. поручик Бочкарева действовала в качестве организатора б. ар. (санит. отр.), также помогала созыву его своим именем добровольческой агитации. Все это она делала, веря в [Колчака] и его правоту и, следовательно, не доверяя соввласти, кроме того, отказалась дать всякие сведения о белой арм. под предлогом незнания. Все это, а особенно последнее, говорит за то, что б. поручик Бочкарева не изменила (хотя она убеждает в противном) своих убеждений и веры в белое правительство.
    Следователь Пидобер
    Зачеркнутому и исправленному верить.
    Следователь Пидобер. 9/1 - 1920 г.
    /Архив Управления МБ РФ по Омской области. Уголовное дело № 796 по обвинению Бочкаревой М. Л., арх. № ОУ 45. Л. 7-8./
    1920 г. Марта 28 дня. Я, следователь Особого отдела ВЧК 5-й армии Ландышев, допросил Марию Леонтьевну Бочкареву, обвиняемую в организаторстве добр. отряда, которая показала:
    1. Фамилия, имя и отчество: Мария Леонтьевна Бочкарева
    2. Сколько лет: 31
    3. Уроженец: гор. Томск, Кусков. волости
    4. Место постоянного жительства: Томск
    5. Национальность и вероисповед.: православная
    6. Партийность: беспартийная
    7. Женат или холост: замужняя
    8. Социальное положение: отец и мать, 4 сестры
    9. Образование: где, когда и что окончил: неграмотная
    10. Собственное имущественное положение: нет
    11. Специальность: крестьянка
    12. Был ли под судом, следствием: где, когда, за что: 1918 год, февраль, ошибочно арестована в Москве
    13.Служил ли в полиции, жандармерии, охранке, где и когда: нет
    1914 года, октября месяца поступила в армию Николая, в 25-й батальон запаса, рядовым солдатом, где прослужила 2 1/2 месяца. По окончании строевой дисциплины отправилась на фронт в особую армию и армейский корпус. Не упомянута армия. Была откомандирована в 7-ю дивизию 28-го Полоцкого полка, где и прослужила до революция 1917 г. и в 1917 году переехала в Петроград лично к Керенскому. Помогал просьбе моей Родзянко, который меня и увез. И в Петрограде явилась к Керенскому с докладом о разрешении сформировать женский 1-й батальон смерти имени Бочкаревой. На что и получила разрешение и что мною было исполнено в количестве 2000 женщин, некоторых я за плохое поведение расформировала — 1500 в инженерный батальон. Сама осталась лишь с 500-стами, которых я выучила военной дисциплине. 27 июня меня произвели прапорщиком и преподнесли знамя в [честь] имени моего. Июля 1-го был отслужен молебен в Казанском соборе. После означенного молебна отправилась совместно со своим отрядом на фронт, в Молодечно, в ведение 8-го Сибирского корпуса.
    8-го числа с. месяца вступила в бой против германцев. Ночью на 9-е число была контужена и [вывезена] в тыл, в лазарет Петрограда, где была на излечении полтора месяца; по выписке из лазарета получила приказ Корнилова сделать осмотр женским батальонам и более достойных оставить при себе, и вновь не формировать. По [осмотру] мною в инженерном батальоне достойных женщин к службе не оказалось. Далее я выехала по приказу Корнилова в Москву, куда и явилась к полковнику Верховскому — командующему Московским округом, которого попросила дать мне разрешение для осмотра женского батальона, на что и получила. Который мне и дал своего адъютанта, с которым я выехала на автомобиле по месту назначения для осмотра, что мною было выполнено, а по окончании осмотра я нашла нужным женщин всех расформировать, исключая своих 250 женщин, с которыми выехала на фронт в Молодечно в сентябре месяце, где и держала вплоть до самого переворота боевой участок, за что была произведена в поручики командиром корпуса генералом, фамилии не знаю.
    Во время переворота 1917 года командир корпуса издал приказ расформировать свой отряд, что я и сделала. По окончании сего получила отпуск для отдыха домой в Петроград, где меня арестовали, но тут же освободили, а оружия, имеющегося при себе, — 1 наган и 1 шашку, не возвратили. В Петрограде я ночевала, т.е. прожила одни сутки, откуда и поехала в Томск на жительство к матери. В Томске прожила до февраля месяца 1918 года — занималась совершенно ничем, кроме домашнего дела. После означенного месяца выехала в Москву на лечение раненой ноги, нервного состояния, где ошибочно была арестована и тотчас же освобождена. После этого я вернулась в Томск, взяла с собой сестру — девочку 15 лет, с которой поехала во Владивосток с целью пробраться в Америку.
    По приезде во Владивосток обратилась к консулу за получением средств, который меня сим удовлетворил, а по удовлетворению выехала на пароходе на букву «Ш» в Америку и из Америки в Англию, из Англии в гор. Архангельск. По приезде в Архангельск обратилась к начальству с личным представлением и просьбой о получении назначения службы, что и получила в то же время. Мне было предложено сформировать добровольческий отряд боевой, с которым и отправиться на фронт против большевиков, в расстоянии от Архангельска 400 верст — Шенкурск. За что я не взялась по случаю моего бессилия. После приехала в гор. Томск. В 1919 году жила одну неделю, после сего выехала в город Омск, где явилась к дежурному генералу Белову, у которого стала просить отставку и пенсию как командир батальона. Чем я была им удовлетворена — только лишь одним докладом обо мне Колчаку.
    За 4 дня до отступления от Омска мне было назначено личное свидание генералом Беловым явиться к Колчаку. Когда я явилась в 11 часов дня, его адъютант сказал, что «Вас просят»; я прошла в его кабинет. Меня весьма приветствовали совместно генерал Голицын, который был тут же у Колчака. Колчак мне сказал: «Вы просите отставку, но такие люди, как Вы, нам весьма нужны, притом прошу Вас сформировать, так как я на Вас надеюсь, сформировать отряд санитаров». На что я согласилась и что приступила осуществить. Сформировала отряд санитаров из тех лиц мужского пола, которые не принадлежали к мобилизации. Мужчин было 30 человек и 170 женщин, всего — 200 номеров. В то же время мне дали квартиру для штаба и казарму для санитаров. После сего — прикомандировала свой отряд в санитарный 6-й госпиталь, а сама выехала в Новониколаевск на лошадях, совместно с офицерами, в количестве 4 лиц, куда и приехала. Офицеров оставила там и пост свой оставила, выехала в Томск к родным, где и жила вплоть до советской власти и [у] комгора зарегистрировалась с выдачей расписки о невыезде. Арестовали меня там же, ночью 24 декабря н.с, в 2 часа ночи, как не имеющей право ходить ночью [без] пропуска; совместно с другими личностями незнакомыми меня привезли к комгору в правление, за исключением меня, остальных освободили. Я же осталась в арестном помещении у комгора, где пробыла одни сутки, затем сопроводили в следственную комиссию, где с меня сняли допрос и сопроводили в тюрьму, где и находилась до прибытия в гор. Красноярск. Организацию я проводила, но только невооруженную, а санитарную часть, что может подтвердить в доказательство при сем прилагаемая копия приказа — и я же сего не отрицаю. Более сказать ничего не знаю, в чем и подписуюсь.
    Поручик М. Левонтиевна Бочкарева
    Производство получала за боевые отличия против германца до 1917 года, а с 17 года июля месяца в боевых наступлениях не участвовала. Ордена получала за боевое отличие о[т] Николая.
    Бочкарева.
    /Архив Управления МБ РФ по Омской области. Уголовное дело № 796 по обвинению Бочкаревой М. Л., арх. № ОУ 45. Л. 21-24./
    Протокол допроса, произведенного следователем Томской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности Федоровым, от марта 1920 г. показал:
    Фамилия: Бочкарева
    Имя и отчество: Мария Леонтьевна
    Возраст: 31 год
    Местожительство: г. Томск, Горшковский пер., д. № 20, кв. 8
    Бывшее сословие: крестьянка Томск. губ. и уезда б. Семилуж. волости
    Профессия: чернорабоч.
    Образование: никакого
    Семейное состояние: замужняя, детей нет
    Имущественное состояние: не имею
    Средства к существованию: личный труд
    Партийность: беспартийная
    Чем занималась или где служила:
    а) До войны 1914 года: в г. Томске черным трудом
    б) До Февральской революции 1917 года: на австро-германском фронте в качестве фронте [солдата]
    в) До Октябрьской революции 1917 года: то же на фронте в качестве командира женского батальона смерти имени Бочкаревой
   д) Какие выборные должности занимала со времени революции: нет
    е) Сведения о прежней судимости: нет
    Дознание по настоящему делу: Будучи в Англии на излечении, я в августе месяце 1918 года, по предложению военной миссии, отправилась в г. Архангельск, в распоряжение штаба войск, действующих на севере России против большевиков. Но, разругавшись там с ген. Марушевским — команд. Сев.-Зап. фронтом, я жила до августа месяца 1919 года в г. Архангельске, ничего не делая. И затем, когда организовалась экспедиция в Сибирь, я уехала с ней по Северному пути в г. Томск, куда прибыла за месяц до эвакуации Омска. Прожив в г. Томске около двух недель, я поехала в Ставку за получением отставки, но там меня по распоряжению Колчака назначили командиром главн. женск. доброволь. санит. отряда моего имени, который я должна была сама организовать. Эту работу я вела всего пять дней до эвакуации Омска, но, сознаюсь, за эти дни я наклеила объявлений несметное количество по всем заборам «сибирской столицы» и раза два выступала с призывом идти в добровольческий санитарный отряд. Я эвакуировалась в г. Нсвониколаевск, где снова стала просить себе отставку, но ген. Сахаров мне приказал двигаться до Иркутска. Доехав до ст. Тайга, я повернула на Томск и здесь решила остаться. На регистрацию явилась, оружие сдала и 25/ХІІ по старому стилю была арестована.
    В тюрьме я натворила историю, из-за которой была арестована надзирательница Евсеевна, но в которой целиком виновата я. Дело в том, что в тюрьме я болела тифом и за мной ухаживала гражданка Майдель. Последняя все время убивалась о своем ребенке, который с арестом ее отца находится в ужасных условиях. Я пожалела мать и стала уговаривать надзирательницу Евсеевну сходить по указанному адресу и справиться о судьбе ребенка Майдель. Евсеевна только после трехдневного моего слезливого упрашивания согласилась сходить, но записки никакой она не брала. После этого меня посадили в одиночку, и оттуда я написала записку в ту камеру, где раньше сидела. Но записка попалась нач. тюрьмы. Евсеевна же была арестована по доносу Грековой.
    Из коммунистов меня знают Малах Ал. Германович, тов. Попов и, наконец, мой прежний муж — Бочкарев, с которым я не живу уже двенадцать лет.
    Бочкарева.
    /Архив Управления МБ РФ по Омской области. Уголовное дело № 796 по обвинению Бочкаревой М. Л., арх. № ОУ 45. Л. 14./
    Донесение сокамерницы А. А. Анисимовой:
    ...Заключенная в тюрьме Бочкарева передавала письма на свободу посредством надзирательницы Евсеевны и просила ее словесно передать ее матери и сестре, чтобы они спрятали находящуюся у них [брошку] с камнями, которая очень ценна, и притом же Бочкарева говорит — «умру за Колчака».
    /Архив Управления МБ РФ по Омской области. Уголовное дело № 796 по обвинению Бочкаревой М. Л., арх. № ОУ 45. Л. 15./
    1920 г. Апреля 5 дня. Я, следователь Особого отделения ВЧК 5-й армии Поболотин, допросил Бочкареву, обвиняемую в организ. добров. отряда, которая показала:
    1. Фамилия, имя, отчество: Бочкарева Мария Леонтьевна
    2. Сколько лет: 31 год
    3. Уроженец: Томской губернии того же уезда Семи-лужской волости деревни Кусково
    4. Место постоянного жительства: Томск
    5. Национальность и вероисповед.: великоросска
    6. Партийность: беспартийная
    7. Женат или холост: замужняя
    8. Социальное положение: из крестьян
    9. Образование: где, когда и что окончил: образования не имеет
    10. Собственное имущественное положение: нет
    11. Специальность: поручик
    12. Был ли под судом, следствием: где, когда, за что: нет
    13. Служил ли в полиции, жандармерии, охранке: где и когда: нет
    Мои родители — бедные крестьяне, хлебопашеством не занимаются уже как двадцать лет и живут в городе Томске по Горшковскому переулку в доме № 20. Отцу моему 70 лет с лишком, а матери — 69 лет.
    На войну в 1914 году я пошла из чувства патриотизма и желала умереть за родину. В Томске в 1914 году, в октябре месяце, я подала на имя Николая II телеграмму о своем желании поступить на военную службу. Был получен от Николая II ответ — принять меня на военную службу в качестве добровольца. Царь разрешил. И меня зачислили нижним чином в 25-й Томский запасной батальон. В этом батальоне я прошла военную науку и стрельбу и через два с половиной месяца была отправлена с маршевой ротой на фронт — под Молодечно.
    По прибытии на фронт маршевая рота была прикомандирована к 5-му армейскому корпусу, к 7-й дивизии, к 28-му Полоцкому полку. За все время моего пребывания на фронте в этом полку в боях я была четыре раза ранена, за участие в этих боях я получила все четыре степени Георгиевских крестов. 1917 года мая 1-го дня я на фронте встретила Родзянко, и при разговоре с ним командир Полоцкого полка сообщил Родзянке, что в полку имеется женщина-доброволец, которая находится на фронте с начала войны, своим мужеством и храбростью показывает пример мужчинам и награждена 4-мя степенями Георгиевских крестов. Родзянко пожелал меня видеть лично, я подошла к нему, и он меня поцеловал и приказал сшить для меня новое обмундирование и отправить меня в Петроград.
    Я в Петроград выехала вместе с Родзянкой. По приезде в Петроград в Таврическом дворце сделала членам Временного правительства доклад. В докладе я говорила, что солдаты не слушаются начальства и братаются с немцами. Мне сказал Родзянко, а чем бы помочь, чтобы поднять дух солдат. Я ему предложила — может помочь этому тем, [что] сформировать добровольческий женский батальон. Мне на это сказали, что моя идея великолепная, но нужно доложить Верховному главнокомандующему Брусилову и посоветоваться с ним. Я вместе с Родзянкой поехала в Ставку Брусилова. За обедом я познакомилась с Брусиловым, он говорил все время с Родзянкой. Брусилов в кабинете мне говорил, что надеетесь ли вы на женщин и что формирование женского батальона является первым в мире. Не могут ли женщины осрамить Россию? Я Брусилову сказала, что я в женщинах не уверена, но если вы дадите мне полное полномочие, то я ручаюсь, что мой батальон не осрамит России, но только чтобы не было комитетов. Брусилов мне сказал, что он мне верит и будет всячески стараться помогать в деле формирования женского добровольческого батальона, и я обрадовалась. Вернулась с Родзянкой в Петроград.
    На 2-й день по приезде я была в Зимнем дворце представлена Керенскому. Была приглашена на обед. Керенский за обедом меня приветствовал и сказал мне, что он разрешает мне формировать женский батальон смерти моей фамилии, т.е. добровольческий женский батальон смерти Бочкаревой. 22 мая 1917 года в Петрограде, в Малом Мариинском театре, я выступила с устной агитацией с призывом к женщинам с тем, чтобы они вступали в батальон моего имени. В своем призыве я говорила женщинам, что солдаты в эту великую войну устали, что им нужно помочь, пойти к ним на помощь нравственно. При этом я записала две тысячи женщин добровольцев.
    Мне дали казарму на Торговой улице в Петрограде, выдали обмундирование и вооружение, дали инструкторов. Я приступила к обучению своего батальона. В этот период я откомандировала от себя 1500 женщин за их легкое поведение, и они в Инженерном замке образовали от себя самостоятельный ударный батальон и созвали Всероссийский съезд женщин. А я с пятьюстами женщин осталась формироваться. 27 июня 1917 года я присутствовала при освящении знамени моего батальона в Исаакиевском соборе. Генерал Корнилов, в присутствии Керенского и других членов Временного правительства, вручил мне знамя и произвел меня в прапорщики. 1 июля 1917 года, после молебна в Казанском соборе, я со своим батальоном отправилась на фронт под Молодечно, где меня с батальоном прикомандировали к 1-му Сибирскому корпусу. 8 июля я с батальоном участвовала в бою под Крево. Были взяты две линии немецких окопов. Когда зашли в Спасский лес, то солдаты нас бросили на произвол судьбы, и я осталась с батальоном одна. 9 июля утром немцы перешли в наступление, и я с батальоном отступила, при этом я была тяжело контужена и вынесена в бессознательном состоянии с места боя. Меня отправили в Петроград, в лазарет [Кенига], где я пролежала полтора месяца. За этот бой я была представлена к золотому оружию, но оружия не получила, а была произведена в подпоручики.
    Когда я поправилась, то получила приказ от генерала Корнилова сделать женским батальонам смотр и годных влить в мой батальон и вновь батальонов не формировать, негодных расформировать, что мной было сделано. Ездила в Москву, делала смотр московскому женскому батальону и нашла его тоже негодным для боевого дела. И уехала на фронт к своему старому батальону и решила больше женщин не брать, потому что я в женщинах разочаровалась. На фронте я приняла боевой участок, который и охраняла до свержения Керенского.
    От советской власти была получена телеграмма, чтобы я свой батальон расформировала и сейчас это же сделала. Это было осенью 1917 года. После расформирования батальона я поехала в Петроград. В Петрограде меня на станции арестовали и отвезли в Смольный, отобрали шашку, револьвер, наган, документы. Меня посадили в Петропавловскую крепость, где я отсидела 7 дней, после была вызвана в Смольный, где со мной говорил неизвестный мне господин, который предложил мне поступить на службу советской власти и говорил, что вы — крестьянка и должны защищать свой народ, но я ему сказала, что слишком измучилась за войну и в гражданской войне не хочу принимать участия. Мне дал этот господин денег, и я поехала на родину, в Томск. Это было после свержения Керенского, недели две со днями. В это время я была утвержденкой Корнилова и была убеждена, что советская власть идет рука об руку с немцами с тем, чтобы посадить на русский престол Вильгельма. Об этом говорило все офицерство и та среда, в которой я вращалась. На позиции, в своем батальоне, я митингов делать не разрешала и агитаторов в батальон не допускала.
    Большевиков я считала своими врагами и врагами родины. Во время Октябрьской революции я в Петрограде не была, а была со своим батальоном на позиции под Молодечно, около деревни Белой. По приезде в Томск я стала жить с отцом и матерью, занималась домашностью: стирала белье, шила для себя. В этот период, перед Новым годом 1918 года, у меня открылось старое ранение правой ноги, и я поехала в Москву лечиться. Когда приехала в Москву, то меня на станции опять арестовали; просидела на гауптвахте, перевели в Бутырскую тюрьму, наводили справки обо мне в Томске, продержали меня два месяца. Я лежала в тюремной больнице с больной ногой. Потом меня освободили. Я поехала обратно в Томск; ехала я домой в Томск в Великий пост. Нога болела, жить было в Томске нечем, и я с сестрой 15-летней поехала во Владивосток, где я обратилась к американскому консулу за помощью, чтобы он дал мне средств и возможность уехать с сестрой в Америку лечиться. Консул мне помог, и я была отправлена на пароходе [на] букв. «Ш» в Америку.
    В Сан-Франциско, в Америке, мне сделали женщины встречу: приветствовали, устраивали обед. Из Сан-Франциско я поехала в Нью-Йорк, где определила сестру учиться на казенный счет, а сама поехала в Вашингтон и легла в госпиталь, где пролежала месяца полтора. В Вашингтоне я была у русского посла Бахметьева Бориса Александровича, который меня спрашивал о России, и я ему сказала, что Сибирь вся взята советской властью. Он говорил мне, что он больше знает, чем я — приехав из России. В праздник Революции я была приглашена президентом Вильсоном на обед. Вильсон меня принял как первую женщину-офицера и сказал, что он считает за честь меня видеть. Я Вильсону сказала, что считаю себя очень счастливой женщиной, что я вышла из народа и вижу представителя свободной страны. Вильсон спросил меня: кто прав и кто виноват в России, то я ему сказала, что я слишком мало разбираюсь в этом вопросе и боюсь попасть в ложное положение. На этом кончился мой разговор с президентом Америки Вильсоном, он пожелал мне всего хорошего, и я вернулась в гостиницу, где жила. Через две недели я поехала в Нью-Йорк и оттуда на пароходе в Англию.
    По железной дороге приехала в столицу Англии, в город Лондон, где и остановилась в гостинице «Саво[й]», где я жила на средства известной богатой суфражистки мисс Панкрес. Эта суфражистка устроила мне свидание с военным министром Англии. Я попросила военного министра представить меня королю Англии. Мое желание было исполнено. В половине августа месяца 1918 года секретарь короля приехал на автомобиле и вручил мне бумажку, в которой говорилось, что король Англии принимает меня на 5 минут, и я одела военную офицерскую форму, одела полученные мной в России ордена и со своим переводчиком Робенсом поехала во дворец короля.
    Вошла в зал, и через несколько минут распахнулась дверь и вошел король Англии. Он имел большое сходство с царем Николаем II. Я пошла навстречу королю. Он мне сказал, что он очень рад видеть вторую Жанну д'’Арк и как друг России «приветствую вас как женщину, которая много сделала для России». Я в ответ ему сказала, что я считаю за великое счастье видеть короля свободной Англии. Король предложил мне сесть, сел против меня. Король спросил, к какой я партии принадлежу и кому верю, я сказала ему, что я к партии ни к какой не принадлежу, а верю я только генералу Корнилову. Король мне сказал новость, что Корнилов убит, я сказала королю, что я не знаю, кому теперь верить, и в гражданскую войну я воевать не думаю. Король сказал мне: «Вы русский офицер». Я ему ответила, что да, король тогда сказал, что ваш прямой долг через четыре дня поехать в Россию в Архангельск и я надеюсь на вас, что вы будете работать. Я сказала королю Англии: «Слушаюсь!» Король приказал секретарю, чтобы сделали распоряжение: на пароходе, направляющемся в Архангельск, дали мне каюту и чтобы русский посол дал бы мне русского офицера в качестве адъютанта. Адъютанта мне дали поручика Филиппова, с которым я и поехала в Архангельск.
    [Когда] прибыла в Архангельск, то явилась к русскому командующему Архангельским фронтом генералу Мурашевскому, которому я сказала — я приехала с Англии получить служебное назначение. Генерал предложил мне сесть и сказал, что очень рад, что вы приехали. Здесь у нас только начинает зарождаться новая армия, поэтому я прошу, чтобы вы сформировали здесь маленькую боевую добровольческую ячейку, но не женскую, а мужскую. Я ему сказала, что я боевого дела во время гражданской войны не принимаю. Генерал на меня закричал, что вы — русский офицер и отказываетесь от того, что вам приказывают. Я ему сказала, что вы на меня не кричите, что я видела не таких, как вы, и кричать на себя не позволю, то генерал приказал меня арестовать. Меня хотели арестовать, но мой адъютант поручик Филиппов тут же переговорил с английским генералом Пулем, он сказал, чтобы меня не арестовывали. От меня отобрали переводчика и адъютанта, и я просидела под домашним арестом 7 дней. Это было в первых числах сентября 1918 года.
    Накануне Нового года был в газете напечатан приказ о том, что я много сделала для России в германскую войну и эту работу оценит в будущем центральная Россия, а теперь в моей работе не нуждаются, что обойдутся без женщин и просят меня снять военную форму и погоны.. Я этим была страшно возмущена, пошла к генерал-губернатору Архангельска Миллеру и сказала ему, что форму и погоны никто с меня не имеет права снять, я никакой измены не сделала, а что я отказалась делать, что мне приказал генерал Мурашевский, то это потому, что считаю себя инвалидом и у меня нет сил формировать боевой отряд. С Миллером я поспорила. Я пошла к заместителю генерала Пуля, к английскому генералу. Я ему сказала, что я отдала для России все, что у меня было, теперь я больная женщина и что не приняла приказа потому, что не могу его выполнить, и со мной за это так жестоко поступили. Он сказал мне, что он все это выяснит, и через три дня в газете появился приказ, в коем говорилось, что поручик Бочкарева имеет право носить военную форму и погоны и числиться в резерве чинов с окладом 750 рублей в месяц. Это было 3 января 1919 года.
    До июля месяца я жила на получаемый оклад, числясь в резерве чинов, ничего не делая. В июле месяце я из газет узнала, что экспедиция собирается отправиться в Сибирь. Экспедиция военная, которая должна доставить для армии Колчака пулеметы, снаряды, обмундирование. Капитан этой экспедиции был морской офицер Савицкий [Вилькицкий]. Я пошла к генерал-губернатору Миллеру и стала просить у него разрешения поехать с этой экспедицией в Сибирь на родину. Мне дано было на это разрешение, но сказано было, что эта экспедиция двинется из Архангельска не раньше как через месяц.
    10 августа 1919 года я с экспедицией капитана Савицкого покинула Архангельск. Плыла на пароходе «Колгуев», помимо этого парохода было еще 7 пароходов. На пароходе я прибыла в устье реки Оби, до устья Оби от Архангельска я в дороге пробыла месяц с тремя днями. На устье Оби была выгрузка из пароходов экспедиции Савицкого на баржи полковника Котельникова оружия, и обмундирования, и снарядов. Здесь я пробыла две недели, и мы потом отправились с экспедицией Котельникова на Тобольск. Но когда экспедиция прибыла в город Березов, то Котельников получил телеграмму, что Тобольск взят советскими войсками. Тогда Котельникову было приказано половину экспедиции направить на Красноярск и половину на Томск. И я поплыла со второй половиной экспедиции на Томск. В дороге от Березова я пробыла до Томска три недели.
    Приехала в Томск. Родителей застала в бедственном положении. Тут же зять мне стал говорить, что я заблуждаюсь — посмотри, три баржи замороженных красноармейцев стоят на Оби, а ты сочувствуешь нашим врагам. Я сказала зятю и своему мужу Бочкареву, с которым я не жила 12 лет, что я сочувствовала белым потому, что уверена, что большевики идут рука об руку с германцем для того, чтобы сделать в России царем Вильгельма. А теперь я поняла, что я глубоко ошибалась, и поэтому я поеду в Омск к Колчаку и буду просить, чтобы дал мне от военной службы отставку совсем и пенсию. Прожила я в Томске неделю и поехала в Омск.
    По приезде в Омск я явилась в Ставку к дежурному генералу Белову и доложила ему, что я больше не в силах ничего делать, и просила, чтобы мне дали отставку с пенсией как батальонного командира, с мундиром штабс-капитана. Белов мне сказал, что сегодня будет на докладе у Колчака и доложит обо мне. Белов мне велел прийти завтра. Я явилась к Белову 8 ноября, и он мне сказал, что Колчак желает меня видеть и назначает мне свидание в воскресенье, 10 ноября. Я пришла в воскресенье в 12 часов дня в дом Колчака. Ему доложили, вышел адъютант и сказал мне, что вас просит к себе Верховный правитель. Я вошла в кабинет Колчака и там увидела — Колчак вел разговор с генералом Голицыным — главнокомандующим добровольческими отрядами. Когда я вошла, то Колчак и Голицын оба встали и приветствовали меня и сказали, что обо мне много слышали, и предложили сесть. Колчак стал мне говорить: «Вы просите отставку, но такие люди, как Вы, сейчас необходимо нужны. Я Вам поручаю сформировать добровольческий женский санитарный отряд (1-й женский добровольческий санитарный отряд имени поручика Бочкаревой)». Он говорил, что у нас много тифозных и раненых, а рук, которые бы ухаживали за больными, нет. «Я надеюсь, что Вы это сделаете».
    Я предложение Колчака приняла. Колчак обратился к генералу Голицыну и сказал, что Бочкарева поступает в его распоряжение, дайте ей сейчас же квартиру и инструкторов, чтобы она могла завтра сделать лекцию — призывать добровольцев-женщин в свой санитарный отряд, и дал распоряжение, чтоб мне выдали аванс двести тысяч для формирования отряда. 11 ноября уже были расклеены по всему Омску афиши с призывом, что приехала известная организаторша добровольческих отрядов поручик Бочкарева из Архангельска и что она будет сегодня в театре «Гигант» выступать с призывом к женщинам, чтобы формировать женский добровольческий санитарный отряд. И 11 ноября я выступала с речью, призывающей женщин вступать в добровольческий женский санитарный отряд. Это было в театре «Гигант» в 6 часов вечера. 12 ноября с точно такой же речью я выступала в театре «Кристалл». Тотчас с обоих митингов я набрала добровольцев — женщин сто семьдесят и мужчин — тридцать. Мне было назначено четыре офицера, начальник штаба — полковник, и казначей — поручик, и адъютант в чине поручика. И отряд я сформировала в двести человек. На довольствие мой отряд был зачислен к добровольческой дружине Святого Креста и Зеленого Знамени.
    13 ноября я пошла получить от генерала Голицына деньги двести тысяч и вагоны, чтобы я могла сделать посадку своих людей для отступления от надвигающейся Красной Армии. Но уже Колчак и Голицын, и начальник гарнизона уехали, я была тогда в ужасе — не знала, как мне поступить с людьми. Они ни за что не хотели оставаться в Омске, а денег и перевозочных средств не было. Тогда я окончательно разочаровалась в Колчаке и во всем и дала слово, что больше ничего не буду делать в их пользу. Я по телефону позвонила в кадетский корпус врачу и предложила ему принять 200 человек моих санитаров. Я просила врача сказать, что он отступает, санитарам. Я с бумагой послала людей своего отряда к врачу, и он их принял, а я 14 ноября утром на обывательских лошадях поехала в Новониколаевск. 26 ноября прибыла в Новониколаевск. Явилась в Ставку к дежурному генералу, которому сдала 4 офицеров моего штаба санитарного отряда и 6 человек писарей. Я сказала генералу, что если вы со мной поступили так подло, без денег и без перевозочных средств бросили меня в Омске, то я вообще у вас служить не могу — я уезжаю домой в Томск. Генерал сказал мне подать рапорт на имя командующего Сахарова, есть приказ, чтобы вы ехали до Иркутска, и там вам выдадут средства и все для формирования женского добровольческого санитарного отряда. Я пошла к генералу Сахарову и сказала, что я больше служить не могу. Он сказал, чтобы я подала ему рапорт и в дороге на какой-нибудь из станций пришла бы в его поезд справиться.
    На станции Болотной стоял поезд Колчака и Сахарова, я пошла в поезд, но меня ни Колчак, ни Сахаров не приняли, и я поехала на станцию Тайга, где добивалась вновь увидеть Колчака и выяснить свое положение. Но я Колчака не видела, а Сахарова на станции встретила. Он мне сказал, что ему сейчас не до меня, и сказал, чтобы я ехала куда приказано, но я поехала в Томск.
    Я прожила в Томске при белых 5 дней, потом пришла советская власть. Я явилась к коменданту города Томска, сдала ему револьвер, рассказала, кто я и что делала у белых, предлагала свои услуги советской власти. Комендант сказал, что он в моих услугах не нуждается, а когда понадобится, то он за мной пошлет. Комендант взял с меня подписку о невыезде из города, и меня отпустили, сказали, что арестовывать не будут.
    Я жила дома, скинула военную форму, одела женское платье и решила больше ничего не делать и стала с сестрой шить на солдат шинели. На Рождество в 2 ч. ночи, около Старого собора, я была арестована, после посажена в Томскую тюрьму, откуда меня перевели в Красноярск. Не имела желания идти с добровольческой дружиной Святого Креста на фронт. Я не препятствовала Колчаку и его правительству пользоваться моей фамилией как средством агитационным с целью формировать добровольческие отряды для борьбы с советской властью. Мне льстило, что добровольческий санитарный отряд называют моей фамилией — отряд Бочкаревой. Я верила в Колчака и в его правоту, а поэтому не осталась в советской России. Позже я во всем разубедилась и решила бросить всю службу и считала, что глубоко ошибалась. От Николая II мной получено за боевое отличие 4 степени Георгиевских крестов, 3 медали: 2 серебряных и 1 золотая за усердие. За формирование женского батальона смерти в 1917 году была произведена в прапорщики, позже за боевое отличие на фронте — подпоручики, а за держание боевого участка на фронте была произведена в поручики.
    Виновной перед советской республикой себя признаю. В том, что я сочувствовала Колчаку и белым и формировала добровольческий женский санитарный отряд, выступала сама с агитацией и не препятствовала пользоваться моей фамилией как средством агитации для добровольческих формирований. Показание мое признаю правильным, в чем и даю подпись моей руки.
    Бочкарева
    Военный следователь Особого отдела ВЧК при 5-й армии Побалотин
    Окончательный.
    /Архив Управления МБ РФ по Омской области. Уголовное дело № 796 по обвинению Бочкаревой М. Л., арх. № ОУ 45. Л. 26-33../
    1920 года, апреля 17-го дня, я, военный следователь Особого отдела ВЧК при 5-й армии Поболотин, рассмотрев дело б. поручика армии Керенского и Колчака Марии Леонтьевны Бочкаревой — 31 г. — по обвинению ее по должности офицера армии Колчака (добровольца) в том, что она своей добровольной службой Керенскому образовала 1-й женский ударный добровольческий батальон, который принимал участие в борьбе с советской властью в Петрограде. После свержения власти Керенского Бочкарева, будучи непримиримым врагом советской власти, являясь сторонницей политики генерала Корнилова, отправилась в Америку, где имела свидание с президентом Америки Вильсоном в Сан-Франциско, будировала на американские пролетарские массы как мученица за идеал справедливости, в действительности являясь другом империалистов и капиталистов. Бочкарева из Америки проехала в Англию и через богатую суфражистку добилась свидания с военным министром Англии, который ей и устроил свидание с королем Англии. На слова короля Англии: «Вы — русский офицер и должны отправиться в Архангельск и служить родине», Бочкарева ответила: «Слушаюсь», будучи при этом в полной офицерской форме и при орденах. Поехала в Архангельск, где и вращалась среди английского и русского белогвардейского командования, являя собой добровольческого агитатора. Бочкарева из Архангельска появляется в Омске и на свидании с Колчаком и с командующим добровольческими отрядами генералом Голицыным дает свое согласие на формирование добровольческого женского санитарного отряда имени поручика Бочкаревой, участвует в театре, выступая с агитационным призывом вступать добровольно женщин. в ее отряд. Организация этого отряда Бочкаревой доведена до конца. Она становится начальником этого отряда, который, согласно приказа, прикомандировывается к добровольческому отряду Святого Креста и Зеленого Знамени. Преступная деятельность Бочкаревой перед РСФСР следствием доказана (см. протокол допроса окончательный и приказ № 65 от 11 ноября 1919 г.). Бочкареву, как непримиримого и злейшего врага рабоче-крестьянской Республики, полагаю передать на распоряжение начальника Особого отдела ВЧК при 5-й армии.
    Справка: вещественных доказательств — нет.
    Военный следователь Особого отдела ВЧК при 5-й армии Поболотин.
    [Резолюция]: Бочкареву Марию Леонтьевну — расстрелять. Павлуновский. 15/V — 20 г.
    /Архив Управления МБ РФ по Омской области. Уголовное дело № 796 по обвинению Бочкаревой М. Л., арх. № ОУ 45. Л. 35./
    1920 года, апреля 21-го дня, следственная комиссия при Особом отделе 5-й армии, рассмотрев дело гражданки Бочкаревой Марии Леонтьевны, быв. поручик, обвиняем в добровольной службе в рядах армии Колчака, формировании батальонов женских и вражде к РСФСР, постановила:
    Для большей информации дело вместе с личностью обвиняемой направить в Особый отдел ВЧК в г. Москву.
    Начальник Особ. отд.
     Заведующий следственным отделом
    /Архив Управления МБ РФ по Омской области. Уголовное дело № 796 по обвинению Бочкаревой М. Л., арх. № ОУ 45. Л. 36./
    В соответствии со ст. 1, 3, 5, 8 Закона РФ от 18 октября 1991 г. «О реабилитации жертв политических репрессий» и решением Прокуратуры Омской области от 9 января 1992 г. организатор Петроградского женского Батальона смерти М. Л. Бочкарева полностью реабилитирована.
    /Дрокова С. В.  Протоколы допросов организатора Петроградского женского батальона смерти. // Отечественные архивы. № 1. 1994. Москва. С. 53-66./



                                                                      ЭПИЛОГ
                                                       СВЕДЕНИЯ ИНТЕРНЕТА
    В интернете появилось следующее сообщение:
    «Сергей Дроков //
    Настоящим заявляю, что фактический биографический материал, а также свидетельства биографии М. Л. Бочкаревой, на которых основаны всевозможные статьи о ней, заимствованы из моих опубликованных авторских статей и книги, введенных в отечественный научно-исторический оборот с 1992 г... Кроме того, сценарий первой из четырех моих радиопередач, посвященных судьбе и биографии М. Л. Бочкаревой на радиоканалах «Собеседник» и «Говорит Москва» был опубликован в газете «Семь дней», номер 42, 1992 г. В 2001 г. «Военное издательство» опубликовало перевод воспоминаний Маруси, написанные известным американским историком и писателем Исааком Дон Левиным «Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы». Предисловие и послесловие к русскому изданию книги на пятидесяти страницах написано мною. В книге поставлен авторский копирайт. Мое авторство на воссозданную и написанную биографию Марии Леонтьевны Бочкаревой признано Британской телевизионной компанией «Danny Boon Productions Ltd», членом Producers Alliance for Cinema and Television (UK), заключившей в 1998 г. контракт на использование моих исторических исследований, посвященных конкретно Бочкаревой. Правомерность предъявления прав на биографию Марии Леонтьевны Бочкаревой удостоверяется официальной протокольной фиксацией 8 января и 28 марта 1920 г. ее безграмотности. Соответственно, правами на биографию Бочкаревой обладают авторы, ее записавшие и воссоздавшие. Первым, кто записал рассказ о превратностях жизненных коллизий Бочкаревой, был Исаак Дон Левин (1892-1958). Книга Исаака Дон Левина заканчивается воспоминаниями Марии по пути в Соединенные Штаты летом 1918 г. Вся дальнейшая ее биография до 1920 г. собрана и воссоздана мною по американским и британским источникам. В частности, мною найдена, переведена на русский язык и опубликована протокольная запись встречи Бочкаревой с президентом США В. Вильсоном, а также обстоятельства общения с известными суфражистками и членами правительства, ее личные характеристики, написанные американскими, британскими и русскими офицерами до ее переезда в Томск. Мною найдено и опубликовано интервью Марии в г. Томске, установлена конкретная дата расстрела и т.д. Биография Бочкаревой создавалась мною по крупицам, затрачивались интеллектуальные силы на выстраивание возможных схем поиска обстоятельств ее биографии в отечественных и зарубежных источниках, оплачивались многочисленные заказы архивных документов, книг. Во всех моих статьях и в книге присутствует обязательный подстрочник, где указываются источники информации. Я имею право гордиться тем, что являюсь биографом русской Жанны Д`Арк - организатора Женского батальона смерти Марии Леонтьевны Бочкаревой, не нарушив ничьих авторских прав, не допуская собственного толкования и искажения поступков этой женщины-героя. Кстати, Мария не была расстреляна и даже более того - обрела свою любовь и семью.
    Тем не менее, Мария Бочкарева не была расстреляна в 1920 г. (эту дату ввел в оборот я в журнале 2Дружба народов» номер 6 за 1993) Маруся нашла свою любовь и обрела семью, да и скончалась уже после Второй мировой войны. Но этого российский читатель уже не узнает. Потому как мне надоело постоянное воровство моих авторских статей...»
    На что ответил некто:
    «Иван Петров //
    Я - последняя буква алфавита. Если Вы много потрудились для воссоздания биографии Бочкаревой, то это вовсе не означает, что о ней никто уже не может ничего написать, у этой газетной заметки ведь даже кажется и автора нет - обычная газетная текучка, стоит ли так бурно реагировать? Конечно лучше было бы, если бы упомянули Вас. Кроме того, Вы ведь не единственный, кто писал на такую завлекательную и, в общем-то, лежащую на поверхности тему. При этом Вы ставите себе в заслугу установление даты ее расстрела и тут же пишете, что это ошибочно. Ну, так напишите новый очерк с обновленными сведениями о судьбе Бочкаревой. Все скажут Вам только спасибо. А кричать, что Вас обворовали контрпродуктивно, тем более что речь идет не о плагиате, а о заурядной компиляции».
    А кто-то Кирилл пишет:
    «А что еще Вам известно про Марию Бочкарева? Нет ли ее генеалогического древа? У меня 80-ти %-ая уверенность в том, что это моя прабабушка... Если Вас не затруднит, не могли бы Вы выслать любую известную про Марию информацию на borodatoe_nekto@bk.ru. Заранее благодарю, с уважением, Бочкарев Кирилл Викторович, Москва.
    Уважаемый Кирилл Викторович!»
    «Родословная Марии Бочкаревой более, чем обширно представлена мною на страницах статей и в книге «Яшка».
    С уважением
    Сергей Дроков
   К сожалению, другой информации у меня нет».

    Российская Википедия дополняет:

    «Российский биограф М. Л. Бочкаревой к.и.н. С. В. Дроков считает, что она не была расстреляна: из красноярских застенков её вызволил Исаак Дон Левин, вместе с ним она отправилась в Харбин, где встретилась с однополчанином вдовцом, ставшим её супругом. Сменив фамилию, Бочкарева до 1927 года проживала на КВЖД, пока не разделила участь русских семей, насильственно депортированных в Советскую Россию. Всю силу неистраченной материнской любви она отдала сыновьям своего мужа, погибшим в годы Великой Отечественной войны».
    Мария Бочкарёва реабилитирована в 1992 году.
                                                                       Заключение
     9 января 1992 года.
                                                                     УТВЕРЖДАЮ
                   Прокурор Омской области Государственный советник юстиции 3-го класса
                                                                       Ю. А. Якунин
    В отношении Бочкаревой Марии Леонтьевны.
    Постановлением Омского ГубЧК от 15 мая 1920 года определён расстрел.
    В деле нет документов о приведении приговора в исполнение. Обвинение не предъявлялось. Свидетели по этому делу не привлекались. Из заключения по делу установлено, что обвинение М. Л. Бочкаревой основывалось только на ее показаниях […]
    Бочкарева Мария Леонтьевна полностью реабилитирована в соответствии с Законом РСФСР от 18 октября 1991 г. «О реабилитации жертв политических репрессий».
    «Бочкарёва выведена Валентином Пикулем в романе-хронике «Из тупика» (книга вторая).
    Является одним из основных персонажей в заключительной, десятой, книге Бориса Акунина — «Батальон ангелов» из серии «Смерть на брудершафт».
    «Мария Бочкарёва не была полным георгиевским кавалером, как утверждается в ряде изданий. Сохранились материалы допроса Мария Бочкарёвой в ВЧК, где она названа полным георгиевским кавалером. Это не соответствует действительности. Путаница произошла в связи с тем, что она имела четыре георгиевские награды — два креста и две медали; именно с ними она изображена на фотографиях после производства в офицеры, в том числе сделанных в США в 1918 году.
    Амма АБГАЛДАЕВА,
    Койданава.

                                                                       Литература:
    Биржевые ведомости. Петроград. № 16277. 10 июня 1917.
    Русский инвалид. № 144. Петроград. 1917.
    Нива. № 30. Петроград. 1917. С. 464.
    St. A.  Le Bataillon Féminin de la Mort. // L’illustration. Paris. № 3881. 21 Juillet 1917.
    Les Volontaires de la Russie. // L’illustration. Paris. № 3884. 11 Aout 1917.
    Григоров Л.  Из дневника солдата Кировой. // Армия и флот свободной России. Петроград. № 184. 9 августа 1917. С. 2-3.
    Искры. Петроград. № 20. 1917. С. 183.
    Russell Ch. E.  Russias Women Warriors”. // Good Housekeeping. Vol. 65. October. 1917. P. 22-23.
    Женщина-герой. // Искры. Петроград. № 24. 1917.
    Искры. Петроград. № 29.1917. С. 231.
    Dorr Rh. Ch. Inside the Russian Revolution. New York. 1917.
    Г-жа Бочкарева в Америке. // Американские бюллетени. Москва. № 18. Июнь 1918. С. 6.
    Г-жа Леония Бочкарева, командир “Батальона смерти”, в Нью-Йорке. // Русский голос. Нью-Йорк. № 410. 25 мая 1918.
    Русский голос. Нью-Йорк. № 415. 31 мая 1918.
    Русский голос. Нью-Йорк. № 455. 17 июля 1918.
    Вестник Верховного управления Северной области. Архангельск. 31 августа 1918. С. 3.
    Северное утро. Архангельск. 18 сентября. 1918.
    Возрождение Севера. Архангельск. 14 сентября 1918. С. 3.
    Половцев П. А.  Дни затмения. Записки главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала П. А. Половцева в 1917 г. Париж. 1918. С. 87.
    Bryant L.  Sux Red Months in Russia. An Observer’s Account of Russia Before and During the Proletarian Dictatorship. London. 1918. S. 210.
    Вестник Временного правительства Северной области. Архангельск. 3 апреля 1919. C. 2
    Сомов В.  Поручик М. Бочкарева в Томске. // Сибирская жизнь. Томск. № 227. 26 октября 1919.
    Beatty B.  The Red Heart of Russia. New York. 1919. P. 90.
    Long R. C.  Russian Revolution Aspects. New York. 1919.
    Crosley P. S.  Intimate Letters from Petrograd. New York. 1920. P. 72.
    Harriman F.J.  From Pinafores to Politics. New York. 1923.
    Cudany J. (A Chronicler). Archangel. The American War with Russia. Chicago. 1924. P. 148.
    Октябрьская революция перед судом американских сенаторов. Официальный отчет “Овермэнской комиссии” сената. Москва – Ленинград. 1927. С. 110.
    Марушевский В. В.  Белые в Архангельске. Ленинград. 1930. С. 140-141.
    Шпілеўскі І.  Братва. Запіскі матроса. Менск. 1930. С. 59.
    Pares W.  My Russian Memoirs. London. 1931. P. 558-559.
    Pankhurst S. E.  The Life of Emmeline Pankhurst. London. 1935. P. 160.
    Baker R. S.  Woodrow Wilson. Life and Letters. Vol. 8. New York. 1939. P. 246, 271-272.
    Ironside W. E.  Archangel 1918-1919. London. 1953. P. 76-77.
    Halliday E. M.  The Ignorant Armies. The Anglo-American Archangel Expedition 1918-1919. London. 1960. P. 150.
    1961
    Северный фронт. Борьба советского народа против иностранной интервенции и белогвардейщины на Советском Севере (1918-1920). Документы. Москва. 1961. С. 44.
    Соловьев А. Г.  Записки современника. В ногу с поколением. Москва. 1964. С. 183.
    Астрахан Х. М.  О женском батальоне, защищавшем зимний дворец. // История СССР. № 5. Москва. 1965. С. 93.
    Laffin J.  Women in Battle. London. 1967. P. 57-58.
    Маяковский В.  Хорошо. // Маяковский В. В. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 5. Москва. 1968. С. 394.
    Шагал.  Женский батальон. // Военная быль. № 95. Париж. 1969. С. 37.
    Bryant L.  Sux Red Months in Russia. An Observer’s Account of Russia Before and During the Proletarian Dictatorship. New York. 1970.
    Levine I. D.  Eyewitness to History. Memoirs and Reflections of a Foreign Correspondent for Half a Century. New York. 1973. P. 52-54.
    Stites R.  The Women’s Liberation Movement in Russia. Feminism, Nihilism and Bolshevism 1860-1930. Princeton (New York.) 1978. P. 299.
    McPhail H.  Retreat. // Gordon D.  Quartered in Hell. The Story of the American North Russian Expeditionary Force 1918-1919. Missoula. 1982. P. 122-123.
    Сенин А. С.  Женские батальоны и военные команды в 1917 году. // Вопросы истории. № 10. 1987. С. 180.
    Uglow J. S.  The Continuum Dictionary of Women’s Biography. New York. 1989. P. 74 etc.
    Деникин А. И.  Очерки русской смуты. // Вопросы истории. № 10. 1990. С. 113.
    Октябрьская революция перед судом американских сенаторов. Официальный отчет “Овермэнской комиссии” сената. Москва – Ленинград. 1990. С. 110.
    Бударин М.  Дочь Сибири. // Омская правда. Омск. № 55-58. Апрель. 1992.
    Спиридонов И.   Она сражалась за родину. Родина этого не простила. // Новое обозрение. Омск. 23 апреля 1992. С. 5.
    Дроков C.  Я не рождена для братания с врагом. // Подмосковье. Москва № 17. 25 апреля 1992. С. 8.
    Дроков С.  Яшка. Кто командовал женским батальоном смерти. // Огонек. Москва. № 24-26. Июнь. 1992. С. 21-23.
    Жиляева Я.  Яшка. «Мы – женщины-солдаты, и нам награда – смерть!» // Московский комсомолец. Москва. 22 июля 1994.
    Белицкий Я.  Батальон смерти. // Семь дней. Выпуск для Урала, Казахстана и республик Средней Азии. № 42. Октябрь. 1992. С. 10.
    Маслова И.  “Манька” - “Бук-Бочкарева” - “Яшка”. // Сибирская старина. № 2. Январь. Томск. 1993. С. 21.
    Дроков С.  “Моя страна звала меня”. // Дружба народов. Москва. № 6. 1993. С. 5-15.
    Дроков С. Организатор Женского батальона смерти. // Вопросы истории. № 7. Москва. 1993. С. 164-169.
    Дроков С. В.  Протоколы допросов организатора Петроградского женского батальона смерти. // Отечественные архивы. № 1. Москва. 1994. С. 50-66.
    Жиляева Я.  Яшка. “Мы – женщины-солдаты, и нам награда – смерть!” // Московский комсомолец. Москва. 22 июля 1994.
    Соколов Ю. В.  Красная звезда или крест? (Жизнь и судьба генерала Брусилова). Москва. 1994. С. 84.
    Гройсман А.  Евреи в Якутии. Ч. 1. Община. Якутск. 1995. С. 46.
    Третьякова Л. И. Российские богини. Новеллы о женских судьбах. Москва. 1996.
    Koerper Ph. E.  Botchkareva Maria. // Women in World History. A Biographical Encyclopedia. Vol. 2. Detroit. Sant-Francisco. London. Boston. Woodbridge. 1999. S. 790-794.
    Кулегин А.  Русская Жанна д’Арк. // Секретные материалы 20 века. №10. Июнь. 2000.
    Дроков С. В.  Предисловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 7-32.
    Дон Левин И.  Введение. [Исаак Дон Левин. Нью-Йорк. Ноябрь 1918 год.] // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 33-38.
    Дроков С. В.  Послесловие. // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 421-424.
    Дроков С. В.  Протоколы допросов М. Л. Бочкаревой и другие следственные материалы // Бочкарева М.  Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. Перевел на русский язык Ю. А. Неподаев. Москва. 2001. С. 424-445.
    Лощилов М.  Яшка на Севере. // Правда Севера. Архангельск. 20 сентября 2001.
    Барковский А.  Яшка – любовница якутского губернатора Крафта. // Эхо столицы. Якутск. 5 сентября 2003. С. 1, 26.
   Пестерев В.  Губернатор Крафт и героиня его романа. // Якутия. Якутск. 12 сентября 2003. С. 12. [Прилож. Я и моя семья. С. 2.]
    Барковский А.  Яшка – сибирская Жанна д’Арк. // Эхо столицы. Якутск. 12 сентября 2003. С. 1, 26.

    Павлов А.  А были ли «амурные похождения» И. И. Крафта с Марией Бочкаревой? // Якутия. Якутск. 24 октября 2003. С. 23.
    Павлов А.  “Русская Жанна д’Арк” жила в Якутии. // Якутск вечерний. Якутск. 24 октября 2003. С. 12.
    Stoff L. S. They Fought for the Motherland: Russia's Women Soldiers in World War I and the Revolution. University Press of Kansas. 2006. Р. 71-72.
    Татаринова Р., Евтюхина О.  Роковая Мария. // Молодежь Якутии. Якутск. 23 октября 2008. С. 31.
    Дроков С.  Мария Бочкарева. Краткий биографический очерк русского воина. // Русский исторический сборник. Том 2. Москва. 2010. С. 168-197.
    Кротова Т.  Русская Жанна д’Арк. // Якутск вечерний. Якутск. 14 мая 2010.
    Aleksijewicz S.  Wojna nie ma w sobie nic z kobiety. Tłumaczenie Jerzy Czech Warszawa. 2010.
    Кротова Т., Конкин П.  Хитроумный Бук. // Якутск вечерний. Якутск. 17 июня 2011. С. 16.
    Hochschild А. To End All Wars: A Story of Loyalty and Rebellion, 1914-1918. Mariner Books. 2012. Р. 282.
    Амма Абгалдаева,
    Койданава.




 

Отправить комментарий