Google+ Followers

четверг, 24 ноября 2016 г.

Эдуард Пекарский. Предания о том, откуда произошли якуты. Койданава. "Кальвіна". 2016.





    Эд. Пекарский
                               ПРЕДАНИЯ О ТОМ, ОТКУДА ПРОИЗОШЛИ ЯКУТЫ
    Одним из самых темных вопросов истории якутского народа является вопрос о его происхождении. Какими-либо документальными данными для решения этого вопроса мы не располагаем, и потому исследователь вынужден углубляться в область лингвистики, археологии, антропологии и этнографии, чтобы оттуда извлечь какие-либо указания на происхождение этого даровитого племени, сохранившего, несмотря на крайне неблагоприятные жизненные условия, свой богатый язык и произведения своего духовного творчества и, что всего замечательнее, свой физический тип. Якуты, как известно, не только не ассимилировались с окружающими их народностями, но, наоборот, эти последние сами подвергаются в большей или меньшей степени объякучиванию, часто до полного забвения собственного языка, что наблюдается, напр., у некоторых тунгусских родов Майского ведомства.
    Прошлыми судьбами якутского народа исследователи стали интересоваться давно, что доказывается появлявшимися в разное время в печати сообщениями циркулирующих среди якутов преданий об их происхождении. За полным отсутствием достоверных исторических данных, предания должны, конечно, представлять для исследователей якутской старины глубокий интерес. К сожалению, до сих пор появлялись в печати лишь отрывочные сообщения, и только П. Е. Готовцев дал на своем родном языке (якутском) обстоятельно изложенное предание «о жизни якутов до встречи их с русскими», помещенное мною в переводе на русский язык в Сборнике в честь семидесятилетия Г. Н. Потанина (Записки РГО по отд. Этнографии, т. XXXIV, стр. 145—156 [* Здесь дан перечень главнейших сочинений, в коих приведены легенды о происхождении якутов и данные о их прошлой жизни.]. Якутский текст этого предания напечатан покойным акад. В. В. Радловым, с переводом на немецкий язык, в приложении к его труду Die jakutische Sprache in ihrem Verhältnisse zu den Türksprachen (Mémoires de lAcedemie 1908, t. VIII, 7) в котором помещены и другие предания, заимствованные из русских печатных источников.
    Ныне, благодаря П. Н. Малыгину, любезно сообщившему мне предание, записанное им в 1907 году со слов 65-летнего якута 5-го Мальжегарского наслега, Западно-Кангаласского улуса (Якут, окр.), Ивана Никифоровича Никифорова, я имею возможность предложить исследователям новый вариант предания о появлении якутов на ныне занимаемой ими территории, любопытный в том отношении, что в нем вполне определенно указывается на турецко-монгольское происхождение якутов, тогда как у П. Е. Готовцева в числе их предков-родоначальников фигурируют одни только буряты.
    П. Н. Малыгин сопроводил свой вариант дословным переводом, который приводится здесь почти без изменений с необходимыми лишь редакционными и стилистическими поправками.
                                                  Сказание о происхождении якутов
    Из племени киргизов бежали два человека. Об этом впоследствии якуты услыхали от «братских» (т. е. от бурят). Один из этих двух бежавших людей назывался Омогон, а как звали другого — никто не знал: прибыв сюда (в местность, населенную теперь якутами), он вскоре умер.
    «Братские» узнали о прибытии к ним этих двух беглецов по начавшимся кражам, которые не прекращались в течение двух лет.
    Как-то однажды летом две женщины, отправившись в лес за черемухой, потерялись (не возвратились домой). Пропажу эту «братские» усердно ищут, но женщин не находят; нашли лишь следы двух молодцеватых (судя по следам) людей. По этим следам они прибывают к верховью р. Лены, откуда идет много следов как людских, так и скотских, и вскоре (без особенных трудов) находят местожительство этих двух беглецов. Оказалось, что, прожив в этой местности два года, они соорудили плот, на который забрали весь свой скот и обеих похищенных женщин, и отправились на север, вдоль по течению р. Лены. От дальнейшего преследования их «братские» отказались, видя, что имеют дело с людьми опасными и смелыми.
    Таким образом, Омогон и его товарищ, вместе со своими женами, поселились на полянах озера Сайсары, где ныне расположен город Якутск.
    Здесь товарищ Омогона вскоре умирает, и Омогон жену его берет себе, как вторую жену. От этих двух жен у него родились двенадцать сыновей и двенадцать дочерей, которые все благополучно выросли.
    Один из двенадцати сыновей Омогона оказался шаманом — шаманом добрых духов (т. е. так называемым белым шаманом).
    Когда настала пора сыновьям жениться, а дочерям выходить замуж, то они и побрали друг друга (т. е. поженились между собой).
    Самую младшую из своих дочерей, очень красивую, Омогон сильно любил. Оберегая эту девушку от своих сыновей, он на ночь запирал ее в чулан. Одна из дочерей была некрасива, и ее никто из сыновей не хотел брать. Женитьба братьев на сестрах не нравилась лишь одному сыну — шаману, который говорил, что это предосудительно (грешно). Таким образом, остались два сына неженатых и две дочери незамужних. Так жили они все вместе, сильно богатея. Талое озеро (недалеко от озера Сайсары) Омогон тщетно старался превратить в молочное озеро; для этого он приказал доить коров и молоко лить в озеро, но как он ни сердился, как ни старался налить молоком, молочного озера не получалось. Так они по воле жили.
    Между тем, вследствие какого-то бедствия, бегут из племени бурят отец и сын, направляясь по тому пути, по которому бежал Омогон, — полагая, что доберутся до места, где найдут людей, бежавших ранее их. Имя старика было Дархан, а имя его сына Эр-Соготох-Эллей (Одинокий Эллей). С собой они взяли собаку, которую называли Энюгяс.
    Дорогою, еще не доходя до местности, где ныне находится город Киренск, старик Дархан заболевает, а потому (чувствуя приближение смерти) выражает сыну свою последнюю волю:
    — Я близок к смерти; когда умру, положи меня в висячий гроб (арангас). Ты, дитя мое, хороший человек, зря не пропадешь. Следуя по течению этой реки (Лены), дойдешь до местности, где обитают люди; смотри только, не расстанься с Энюгясом. Когда будешь идти вниз по течению, постарайся не забыть, как будут впадать с запада речки. Отсюда к южному мысу будет лежать вырванное с корнями и ветвями лиственничное дерево. Ты его подними и спусти в воду, затем разденься до нага и, севши верхом на дерево, положивши к себе Энюгяса поперек колен и доплывши до средины реки, посмотри в воду на свою тень. Если быть тебе человеком, то тень твоего дерева изобразит табун лошадей, а если не быть тебе добру, то дерево будет казаться деревом. В последнем случае, взяв тетиву своего лука и выйдя в лес, ты должен повеситься. Если же тень будет изображать табун лошадей, то с радостью продолжай свой путь, а письмена свои со мной вместе положи в висячий гроб.
    Выразив таким образом свою последнюю волю, старик Дархан скончался, и сын уложил отца в висячий гроб вместе с их письменами.
    После этого Эр-Соготох-Эллей, согласно воле отца, продолжает путь, питаясь добычей. Его собака вспугивает и гонит к своему хозяину разную дичь, которую тот пристреливает из лука.
    Дорогою сын вспоминает слова отца и, как сказал отец, у южного мыса одной реки находит лиственничное дерево, вырванное вместе с корнями и ветвями. Согласно наставлению отца, раздевшись до нага, сын берет дерево и бросает вершиною в воду, а сам садится на него верхом и кладет поперек колен свою собаку. Доплывши до средины реки, он стал смотреть на свою тень, и действительно тень дерева (на котором сидел верхом) изображает табун лошадей. Этому он обрадовался.
    Затем, желая выбраться на сушу, направляется к югу и приплывает к одному большому острову. Осмотрев его и дивясь величине острова, дает ему название Тоён Ары (Господин Остров). Далее отправляется к северу и доходит до места, где ныне находится Покровская почтовая станция.
    Тем временем наступает осень, начинаются холода. Эллей, как не имеющий никакой одежды, думает зимовать; поэтому роет себе яму-землянку. Это время совпадает с обратным перелетом дичи; пользуясь этим, Эр-Соготох-Эллей охотится с луком. Перья от добытой птицы складывает в свою землянку. Так он живет здесь несколько дней. Часть перьев ветром сносило в воду и течением воды относило к местности, где проживал Омогон.
    Заметили это (т. е. появление перьев на воде) женщины из семьи Омогона, ходившие за водой, но никому не сказали об этом. Когда же на другой день заметили то же самое в большем количестве, чем накануне, то, придя домой, рассказали. Выслушав это, старик Омогон говорит:
    — Я видел сон: вероятно, человек прибыл. Отправляйтесь восемь всадников и, если найдете, приведите!
    Согласно этому приказанию, восемь всадников, взяв по десяти стрел, отправляются на поиски.
    Навстречу скакавшим всадникам, услышав конский топот, выбежала Эллеева собака и стала лаять.
    Всадники, увидавши собаку, начали стрелять; выпустили все 80 стрел, но никто не попадал, а потому убить собаку им не удалось. Израсходовав весь запас стрел, лишь тогда заметили, что из землянки выходит дым. Когда они подошли ближе, из землянки выглянул голый человек. Увидав его, всадники очень испугались и потому очень быстро возвратились домой.
    Дома они рассказали отцу своему, что нашли человека, у которого имеется какой-то зверь, хотя очень маленький, но весьма грозный и обладающий слишком громким голосом.
    — Мы старались его убить, но не смогли, так как все стрелы кончились. Подойдя ближе, мы увидели, как из землянки шел дым. В это время оттуда выглянул человек. Мы его очень испугались; к тому же зверек не допустил бы нас к своему хозяину.
    Услышав эти слова, старик Омогон очень рассердился на своих сыновей и сказал:
    — Плохие вы люди, испугались такого маленького зверя, который называется собакой. Отправляйтесь сейчас же, захватив с собой одежду, и приведите виденного вами человека.
    Тогда восьмером опять отправились, взяв отцовскую шубу. Приезжают на прежнее место, но собака не подпускает их ближе к своему хозяину. Поэтому они остановились. Затем видят, как из землянки во весь рост вышел человек. Увидев его, они очень испугались, но, тем не менее, продолжая оставаться на месте несколько поодаль, стали звать нагого человека, махая руками. Это было понято Эллеем, но он, указывая рукою на свое голое тело, дал им понять, что нуждается в какой-либо одежде. Прибывшие за ним люди догадались, чего он хочет, и потому бросили ему отцовскую шубу. Эллей хотел было надеть эту шубу, не она не подошла ему. Тогда он опоясал шубой свое тело и затем, вместе со своей собакой, последовал за всадниками.
    Таким образом Эллей прибыл в ту местность, где проживал Омогон. Видит, что домов у них нет, а живут они и летом и зимой в шалашах (урасах), сделанных из коры. В такую-то хижину пригласили его.
    Старик Омогон, увидев этого человека, так испугался, что весь задрожал, но, все-таки, не обнаруживая своей боязни, велел накормить гостя и оставил ночевать.
    Назавтра, вставши, Омогон пристально всматривается в своего гостя и думает: «хороший человек должен выйти из него, а потому нет желания его убить». Намереваясь сделать из него рабочего человека и предполагая, что он будет усерден, Омогон берет Эллея к себе в работники.
    По прошествии одной зимы, когда наступила весна, старик Омогон хочет и на лето иметь при себе этого человека (работником), но жена его не одобряет, говоря: «убейте этого человека!» На это старик замечает:
    — Зачем ты находишь нужным убивать такого хорошего и работящего человека?
    — Ты каждый раз при виде его боишься, — говорит старуха.
    Старик сердится:
    — Отчего я стану его бояться?
    — Я тебе докажу, что ты его боишься.
    — Ну, докажи, — говорит на это старик Омогон.
    Тогда старуха сучит нитки из жил, а затем пришивает на спине шубы несколько сборок и после этого дает старику со словами:
    — Надень и сиди в ней!
    Старик, надевши шубу, сидит. В тот момент, когда Эллей, возвратившись с работ, входил в хижину, лопнули сборки на шубе старика. Этот звук старик услышал и понял, что он действительно боится Эллея. Поэтому советуется с женой: не отдать ли любимую дочь замуж за Эллея, чтобы, сделав своим зятем, уже не бояться его. Так, вдвоем советуясь, решают уложить Эллея спать вместе с дочерью.
    Вечером старик Омогон говорит Эллею:
    — Ты спи в чулане!
    На это Эллей говорит:
    — Ужо, потом!
    В душе Омогон весьма сердится, но спать ложатся все по-прежнему.
    На утро, проснувшись очень рано, Эллей выслеживает, как вставшие девушки будут мочиться. И вот видит, что красивая девушка кончила мочиться очень скоро, а некрасивая мочилась долго. Когда девушки вошли в хижину, Эллей идет и осматривает места, где мочились девушки. У некрасивой девушки моча делится на три ручья. Увидев это, Эллей соображает, что эта некрасивая девушка оказывается гораздо лучшей женщиной и, видимо, будет многодетная, а потому много счастливее красивой девушки.
    Вечером старик Омогон опять говорит Эллею:
    — Спи в чулане!
    На это Эллей отвечает:
    — Я там буду спать, — и указывает по тому направлению, где спит некрасивая девушка.
    Старик Омогон в душе очень сердится, но все-таки махнул рукой в сторону некрасивой девушки и сказал:
    — Ну, иди, спи!
    На утро Омогон выгнал из дому Эллея вместе с некрасивой дочерью, дав им лишь одну безрогую корову и одну бесхвостую кобылу. С этим они и ушли прочь.
    Ушедши, они устроили себе из бересты конусообразный шатер (урасу) и нашили себе очень много берестяной посуды. Затем раскладывают много дымокуров; поэтому скот Омогона постоянно приходит к ним, привлекаемый дымом. Этот скот Эллей вместе с женой систематически выдаивают, а потому накопляют много молочных скопов — кумыса, масла, сливок и молока.
    Таким, образом Эллей, накопив много молочных продуктов, устраивает праздник молока, называемый ысыах. На этот праздник приглашает своего тестя. Омогон, в ответ на это, сильно сердится:
    — Ты издеваешься надо мной, — говорит. — Неужели ты устраиваешь праздник, располагая только молоком от одной бесхвостой кобылы?
    Сказав это, выхватывает тупой короткий меч и выгоняет зятя.
    Но сыновья и дочери Омогона все приходят на праздник, — не пришел только шаман добрых духов.
    А жена старика очень желает идти, но муж не пускает.
    Эллей, разостлав горечавку (сибирскую траву), кругом рассаживает своих гостей. Затем поднимает вверх кубок с кумысом и маслом сначала к изголовью главной матицы, потом по направлению к востоку и, наконец, в сторону огня и выливает туда. Тут он весь затрясся и начал шаманить. Речь Эллея (устами которого говорил дух огня) состояла в следующем:
    — Ну вот, когда дитя иного племени, придя сюда, устраивает в мою честь праздник, на который Омогон не приходит, чересчур разбогатев и не в меру насытившись, — высоту его понижу, длину его укорочу.
    Услышав это, двое из сыновей Омогона очень рассердились и взапуски побежали к отцу; придя, все это рассказали. Тогда Омогон, вскрикнув, выхватывает из-под подушки тупой короткий меч и вместе с сыновьями прибегает к зятю, ревя по-медвежьи. Прибежав, берестяные двери берестяной урасы рассекает, намереваясь войти в урасу, но тут у него скрючиваются ноги и руки. Видя это, сыновья Омогона очень испугались и, взяв отца на руки, принесли домой. Собравшийся народ разошелся, не попив кумыса. С этого момента Омогон сильно заболел и умер.
    По смерти отца сыновья его опасались, что и они также умрут, а потому ушли с насиженного места.
    Так, разбежавшись в разные стороны, стали селиться в тех местах, где кому нравилось. Таким образом, Эллей остался жить один на полянах Сайсары (где ныне расположен город Якутск).
    18 октября 1924 г.
    Ленинград.
    /Сибирская живая старина. Сборник статей по общему краеведению и Этнографии. Вып. III-IV. Иркутск. 1925. С. 137-144.
    Эд. Пекарский.  Предания о том, откуда произошли якуты. Иркутск. 1925. 10 с./

                                                                         СПРАВКА
    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
   Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.






вторник, 22 ноября 2016 г.

Эдуард Пекарский. Библиография якутской сказки. Койданава. "Кальвіна". 2016.




    Печатая нижеследующие материалы по библиографии сказок некоторых народов, мы имели в виду вызвать интерес специалистов к составлению списков сказочной литературы, которые могли бы лечь в основу той «Библиографии Народной Сказки», которую и специалисты и неспециалисты ждут уже так давно. Делая этот почин в «Гриммовском» выпуске «Живой Старины», мы надеемся и в последующих ее выпусках продолжать издание подобных материалов.
    Сергей Ольденбург.





    /Живая старина. Періодическое изданіе отделенія этнографіи  Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Вып. II-IV. 1912. Посвящается памяти братьев Якова и Вильгельма Гриммовъ. Петроградъ. 1914. С. 529-532./


                                                                             СПРАВКА


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
   Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.




Эдуард Пекарский. Заметка по поводу "Верхоянского Сборника" И. А. Худякова. Койданава. "Кальвіна". 2016.



             ЗАМЕТКА ПО ПОВОДУ «ВЕРХОЯНСКОГО  СБОРНИКА» И. А. ХУДЯКОВА
                                                                   (Иркутск. 1890.)
    [* Эту заметку мы получили через якутский статистический комитет с просьбой автора напечатать ее в ближайшей книжке «Известий» как предостережение всем, пользующимся «Верхоянским сборником». Мы охотно исполняем желание автора, вполне полагаясь на его авторитетные суждения в области якутского языка. Ред.]
    Приступив в начале мин. года к штудированию в подлиннике якутского текста Худякова и пользуясь для удобства печатным русским текстом, я на первых же порах пришел к необходимости сверять печатный текст с самою рукописью. Поводом к этому послужил следующий перевод одной якутской поговорки, как он значится в печатном издании (стр. 5):
    «Всполошный (ёмюряхъ) бьет, как олень». (Подобно тому, как и ёмюрях (иногда) удачно попадет (скажет)».
    Каждый, прочитав это место, будет в недоумении: причем здесь олень? И какая связь между первой половиной цитаты и второй? Недоумение разъясняется, если заглянуть в подлинную рукопись Худякова, где читаем написанное его рукою:
    «Ёмюряхъ кісі таба охсорун курдук. [Подобно тому как и ёмюрях (иногда) удачно попадет (скажет.)]» и под якутским текстом написанное карандашом рукою прот. Д. Д. Попова: «Всполошный бьет как олень».
    Таким обратим, редактор «Верхоянского Сборника» мало того, что позволил себе поставить лишние в якутском письме и отвергнутые Худяковым твердые знаки, но и приписал Худякову, без всякой оговорки, чужой и притом неверный перевод (согласно переводу прот. Попова в якутском тексте должно бы было стоять: омурах кісі таба охсорун курдук охсор).
    Такое сделанное мной открытие заставило меня предположить, что и в других местах редактор мог приписать Худякову ему вовсе не принадлежащее, а потому, прежде чем штудировать якутский текст того или другого отдела «Сборника», обыкновенно тщательно сверял и исправлял печатный русский текст по подлинной рукописи.
    Мое предположение оправдалось вполне. В отделе песен (стр. 20) сделана такая выноска: «Маяах не означает белое вполне, а беловатое». Помимо того, что нет в якутском языке слова «маяахъ», но якутский язык не допускает такого стечения гласных, какое имеется в приведенном слове. Оказывается, что выноска эта также принадлежит не Худякову, а прот. Попову, но стоящее в ней слово «манганъ» редактор (или его переписчик) не разобрал и прочел неверно маяахъ, не справившись с якутским текстом песни, где он легко нашел бы в соответственном месте ясно написанное маган (или, по другому говору, манган) [* За неимением якутского шрифта (Бöтлингки), некоторые звуки мы передаем подходящими русскими буквами. Ред.]. Но на следующей, 21-й стран., в отделе загадок (№ 7) находим нечто лучшее:
    «Один дикий олень-самка, пришедши с востока, теряется (впитывается) на западе. Рассвет или заря (пожалуй и солнце).
    «Пожалуй и солнце»! Не потому ли, что оно теряется на западе? Жаль только, что по-якутски то оно не «теряется», а тем более не «впитывается», а — «входит-спускается». У Худякова слов «пожалуй и солнце» вовсе нет, и они — произведение редактора, опять не разобравшего карандашной заметки (совершенно в данном случае неосновательной) того же прот. Попова такого содержания: «Пожалуй и самец; у якутов слова родами не определяются» [* Неосновательность этой заметки ясна из того, что в якутском тексте загадки на лицо слово тыхы, что означает самка]. Редактор (или его переписчик) принял написанное самец за солнце, а так как дальнейшие слова заметки к солнцу никакого отношения не имеют, то он их попросту отбросил.
    От дальнейших ошибок в таком роде редактор избавился только потому, что почти все карандашные заметки прот. Попова или постирались, или били кем-либо стерты.
    В приведенных случаях ошибки могут быть объяснены неразборчивостью почерка и бледностью карандашных заметок. Но такие же ошибки допущены и по отношению к разборчивому почерку самого Худякова.


    Впрочем, еще один пример. Пока у меня не было подлинника «Верхоянского Сборника», я, конечно, пользовался для словаря изданным русским текстом. Прочитав на 231 стр.: «Кыйбырданъ со старшей сестрою (Текикой)» и т. д., я занес эти имена в свои словарь так: «Кыйбырданъ — действующее лицо в сказке, Худ.» и «Текико (?) — старшая сестра Кыйбырдан-а, Худ.» В том, что Текико — собственное имя, не могло быть ни малейшего сомнения, так как оно значится и в «алфавитном указателе собственных имен», приложенном к «Сборнику». Я заподозрил лишь верность в начертании этого имени, как нарушающем законы последовательности и гармонии гласных. Но каково же было мое удивление. когда в нынешнем году, только через несколько лет (в ходатайстве моем о присылке рукописи Худякова мне, сначала было категорически отказано), я прочел это место в рукописи, без особого труда, так: «Кийбырдин со старшей сестрой (теткой)», что и вполне понятно, так как такими словами Худяков переводит в других местах (данное место — без якутского текста) якутские слова агас или äджiс, которые действительно обозначают и старшую сестру, и тетку. Не будь у меня самой рукописи Худякова, «Тетико» фигурировало бы в моем словаре в качестве собственного имени, хотя бы и с вопросительным знаком. Хотя слово теткой действительно изображено у Худякова так, что можно прочесть его «текикой», но во всяком случае не «Текикой», и не напиши редактор это слово с большой буквы, оно не попало бы в алфавитный указатель и можно было бы легко догадаться, что здесь просто опечатка или описка вм. теткой.
    Я привел только крупнейшие примеры неразобранных редактором (или его переписчиком) слов, так или иначе изменяющие смысл текста, мелких же описок и опечаток, а также пропусков отдельных слов и целых фраз и не оберешься. Все сказанное относится не только к той части «Сборника», которая имеет соответственный якутский текст, но и к другой, без якутскою текста, а также и к «Русским сказкам», кои я тоже сверил с рукописью, чтобы иметь у себя точную копию с нее. Точная копия в данном случае тем более важна, а описки. опечатки и недосмотры тем более нежелательны, что Худяков старался вполне передать все малейшие оттенки говора верхоянских русских. Между тем, в некоторых случаях, редактор или переписчик исправляли этот местный русский говор (напр., вм. постреливать напечатано постреливает, вм. широко раздолье широкое раздолье. вм. тятинька — тятенька, вм. когды — когда и т. д.), а в одном случае слово Могус (слово якутское, встречающееся и в записанной Худяковым якутской сказке и означающее обжора) — действующее лицо сказки, след,. имя собственное редактор упорно изображает со строчной буквы и с обязательным твердым знаком на конце, Худяковым, как сказано, отвергнутым. Что касается знаков препинания, то Худяков, расставляя их в русском тексте, сообразовался с тою или другою конструкцией якутского текста, которая целиком отличается от русской. В печатном же издании знаки расставлены произвольно, без соображения с якутским текстом: иногда одна фраза разбита на две, отделенные одна от другой точкою, и, наоборот, две фразы, разделенные точкою, соединены в одну.
    Таким образом, изданный «Верхоянский сборник» не имеет за собой даже достоинства точной копии подлинного русского текста Худякова.
    Если такова редакция русского текста, то уже а рrіоrі можно себе представить, какова редакция тех немногих якутских слов и выражений, которые редактор счел нужным включить в русский текст. Описок и опечаток в этих случаях масса, собственные имена часто пишутся почему-то со строчной буквы, притяжательные суффиксы или отбрасываются произвольно или, напротив, прибавляются без всякой нужды, а иногда случается, что слова и выражения вставлены совсем не в том месте, к которому они относятся (напр. на стр. 136 «джясь емягя» отнесено к «жестяному кругу» — «роду женский кокарды», когда оно должно было быть отнесено к «медным серьгам», стоящим в следующей строке). Все это невольно наводит на мысль, что редактор более чем плохо знал якутский язык (если он знал только). И вот тому доказательства.
    При знакомстве с языком якутским, редактор несомненно исправил бы или оговорил бы в примечаниях те очевидные описки и недосмотры у Худякова, которые сразу бросаются в глаза даже при чтении одного русского текста. Напр., поговорка на стр. 4: «Черт их возьми! Пусть они хоть головой, хоть головами (?) становятся!» Очевидно, что здесь что-то не ладно, и действительно в якутском тексте стоить: бастарынан и атахтарынан, т. е. головами и ногами. На стр. 37 (зап. № 186) в разгадке у Худякова сказано: «человеческие штаны» — буквальный перевод якутских слов: кісі сыаljта, допустимый в черновой работе, но недопустимый в редактированной. По-якутски сыаljа значитъ и штаны (якутские), и шлея, а потому для отличения штанов от шлеи и употреблено слово кісі (человек), но в русском языке оно совсем лишнее: на стр. 51: «После этого плывут по Лене три штуки, как дома... Одна остановилась по средине: одна пристала к краю». А куда же девалась третья? является вопрос. Оказывается, что в якутском тексте стоит іккі. т. е, две (штуки), а не три. На стр. 100: «приду со сватом и сватовьями» описка вм. со сватовьями и сватьями. На стр. 108: «Вышлить доить коров» описка вм. кобыл (в як. тексте сылгыларын) и пр., и пр.
    Далее. На стр. 147: «И прежде (меня) пало сюда много (прямых костей) стройных». Редактор делает к слову «костей» выноску: «гостей?» не подозревая, что здесь обыкновенное якутское выражение кöнö унгуохтах, буквально: имеющий прямые кости, означает стройный и что, следовательно, перевод Худякова вполне верен. В выноске к стр. 96 «чоронъ» оказывается не березовой, а «берестяной посудой для кумыса», во второй выноске на 28 стр. «хотонъ» оказывается не хлев, а «дворъ», и проч.
    Некоторые редакционные выноски положительно ничего не объясняют, напр., выноска на 25 стр. (зап. 45) к словам «утка саксо(а)нъ (по-якутски халба)» гласит: «У Бöтлингка халба род утки». Другие выноски вводят читателей в заблуждение по части русских слов, напр., на стр. 5, 11 и 28 слона туесъ, зариться и ленъ (сухожилия) названы «сибирскими провинциализмами», тогда как, по Далю. туесъ встречается не только в Сибири, но и на севере и востоке Европ. России, зариться — общераспространенное слово, а ленъ встречается в восточных губерниях Европ. России. Между тем, для людей, пользующихся «Верхоянским Сборником» с научными целями, не сделано ничего, что могло бы облегчить более или менее верное понимание русского текста, напр. понятия «народ» (в як. тексте русское каманда), «законъ» (в якут. тексте ыjах) и проч., и проч. остались вовсе без пояснений и уже некоторых чуть было не ввели, а других, быть может, и ввели в нежелательное заблуждение.
    Но кроме предъявленных выше требований, которым должно удовлетворять научное издание, можно было бы предъявить еще другие требования, выполнение которых потребовало бы затраты значительного труда, но зато получился бы действительно точный Худяковский перевод якутского текста. При сличении русского текста, с якутским оказывается, во-первых, масса пропусков в русском тексте: не переведены как отдельные слова, так и целые выражения; во-вторых, перевод многих слов и выражений сделан неверно. В особенности много пропусков и ошибок встречается в ранних записях Худякова. Худяков переводил, очевидно, в разное время и, по мере большего ознакомления с языком, сам исправлял в некоторых отделах своей рукописи неверно переведенные места: эти-то исправления следовало бы, при тщательной редакции, сверив с якутским текстом, сделать и в тех отделах «Сборника», кои самим Худяковым остались непроверенными (особенно страдают в этом отношении загадки). Пропуски же в переводе следовало бы также восстановить, по Худякову же, путем сличения разных месть «Сборника», так как непереведенное в ранних записях часто оказывается непереведенным вполне верно в записях более поздних.
    В виду всего сказанного выше, было бы в высшей степени желательно, чтобы русский текст «Сборника», тщательно проверенный и проредактированный, был издан вновь параллельно с якутским текстом. Тогда издание вполне соответствовало бы научным требованиям, предъявляемым к подобного рода «Сборникам». В настоящем же своем виде «Сборник» не имеет никакой научной цены.
    Эд. Пекарский.
    4-го Января 1896 г.
    /Извѣстія Восточно-Сибирскаго Отдѣла Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Т. XXVI. №№ 4 – 5-й (послѣднiй). Иркутскъ. 1896. С. 197-205./


                         И. А. ХУДЯКОВ И УЧЕНЫЙ ОБОЗРЕВАТЕЛЬ ЕГО  ТРУДОВ
    Сибирский уроженец, получивший среднее образование также в Сибири. Иван Александрович Худяков, лишь в последний период своей недолгой, но плодотворной жизни, посвятил свои невольные [* Худяков судился в 1834 г. по делу Каракозова и был сослан на поселение в г. Верхоянск.] досуги на собирание фольклористического материала одной из крупных сибирских народностей — якутской. До того времени вся научная деятельность Худякова была направлена преимущественно на собирание и исследование русской народной поэзии в пределах Европейской России. Довольно подробный обзор всего сделанного покойным Худяковым в этой области, дает г. Е. Бобров в статье: „Научно-литературная деятельность И. А. Худякова», помещенной в «Журнале Министерства Народного Просвещения» за текущий год (№ 8, август). За это г. Боброву мы должны бы были отдать дань нашей признательности, если бы только в бочке преподносимого г. Бобровым читателям ученого журнала меду не оказалась довольно большая ложка... дегтю. К сожалению, это так, и «Сибирские Вопросы» не могут обойти молчанием то позорное обвинение, которое позволяет себе взвести на покойного ученый обозреватель его трудов, забыв на сей раз хорошо ему известное, конечно, правило: de mortuis aut bene, aut nihil (о мертвых или хорошо, или ничего). Игнорирование этого правила обязывает каждого порядочного человека к сугубой осторожности, так как покойные сами защитить себя не могут, а защитника среди ученых обозревателей может и не найтись. Может случиться даже совсем напротив, — как в данном случае.
    С интересом пробежали мы первые десять глав статьи г. Боброва и с некоторым недоумением стали просматривать главу XI, посвященную разбору появившейся в 1857 году анонимно небольшой книжки Худякова под заглавием «Древняя Русь», с которой, между прочим, до сих пор не снят еще цензурный запрет. Изложив вкратце содержание книжки, автор приходит в сомнение, самим ли Худяковым написано «патриотическое предисловие» к книжке, так как оно будто бы плохо вяжется с содержанием ее. По словам г. Боброва, «древняя Русь в его (Худякова) глазах не заслуживает никакого внимания и служит под его пером лишь средством через критику ее подорвать в глазах читателя значение официально признанных начал русской древности — народности, религии и власти... Наряду с опорочением [* Курсив везде наш. Э. П.] русских, православия, князей и царей, восхваляются древние республики (народоправства), ереси, инородцы, поляки, даже татары... они лучше русских. Пристрастие, местами доходящее до подтасовывания фактов, до непростительной, детской наивности, сквозит почти на каждой странице и оставляет в компетентном читателе досадное впечатление», и т. д. (стр. 230). Охарактеризовав таким образом отношение Худякова к древней Руси, автор продолжает на следующей странице в таком роде:
    «Остановимся теперь на одной позорной для памяти Худякова, как все-таки русского человека, выходке насчет защиты города Козельска от нашествия монголов (стр. 61)».
    Это место, даже после вышеприведенной цитаты, было для меня столь неожиданным, что я с большим вниманием стал следить за ходом рассуждений автора. Он обвиняет Худякова в том, что последний будто бы иронически сравнивает козельцев со спартанцами, павшими при Фермопилах, и что, по мнению Худякова, «патриотизм, христианские упования и мужество кидают на козельцев только тень. Непорядочность этой выходки Худякова всего лучше обрисовывается из сравнения с его же рассказом о мужестве казанцев, оборонявшихся от русского царя Ивана Грознаго», об энергии которых Худяков рассказывает-де «с восторгом» (стр. 232).
    Не веря своим глазам, я постарался добыть книжку Худякова в академической библиотеке, чтобы воочию убедиться, действительно ли в книге имеет место все то, что ей приписывает г. Бобров. Сделанные мною при этом открытия превзошли все мои ожидания.
    Прежде всего, я раскрыл страницу 61 и вот что прочел на ней в соответствующем месте:
    «На возвратном пути (от Новгорода к Волге) татары должны были семь недель биться у маленького городка Козельска; у жителей был ум «крепкодушевный», они резались с татарами, пока не пали до единого человека... Это не были воины Леонида, получившие спартанское образование, русский историк с торжеством поставил бы их подвиг наравне и даже выше спартанского... Но громадная разница в том, что одни умерли, защищая всю Грецию, а другие погибли, защищая только свою козельскую изгородь! Первые надеялись спасти свое отечество, другие — «здесь славу и там небесные венцы». Но вместо славы все это бесполезное мужество кидает только тень на русскую жизнь XII века...»
    Как видит читатель, у Худякова нет ни слова, «позорящего» козельцев, — напротив, он их мужество ставит очень высоко, выше спартанского, и если говорит о теневой стороне этого мужества, то не по отношению к козельцам, а ко всей русской жизни XII века. Неужели г. Бобров желает взять под свою защиту древнюю Русь с ее удельно-вечевым периодом, когда территория страны была раздроблена на мелкие части при полном отсутствии государственного единства?
    Автору следовало бы обратить внимание на следующие строки на той же странице, поясняющие, почему Худяков с такою болью в сердце говорит о «бесполезном мужестве»: «каждый город по-прежнему защищался особо, и за то весь край был разорен, Киев, Чернигов, Галич были взяты». Ученому автору угодно видеть в таком способе защиты «патриотизм»... но не будет ли это извращение понятия, связанного с этим словом? Что касается «христианских упований», то Худяков нисколько на них не нападал, а лишь оттенял, что они являлись духовным самоудовлетворением, отечество же от них ничего не выиграло.
    Так извратил г. Бобров в своей передаче и комментариях подлинный текст и истинный его смысл. Сделанное мною открытие побудило меня проверить и другие ссылки г. Боброва на Худякова. К сожалению, я должен быть очень краток и ограничусь лишь несколькими замечаниями.
    «Москва, конечно, — говорит г. Бобров, — не пользуется симпатиями Худякова. Она на крови основана (стр. 67)». Можно из этого заключить, что последние слова — мнение самого Худякова. Ничуть не бывало. У Худякова вот что сказано на указанной странице: «Зыряне рассказывают, что Москва построена обманом. “Москва на крови основана” — говорит русская пословица». Пословица говорит, а не Худяков, т.-е. говорит сам русский народ в его целом, поскольку пословица есть плод его коллективного ума.
    Далее, г. Бобров неверно цитируя Худякова в том месте, где говорится, что Новгород дольше всех «сохранял народнославянское (у г. Боброва: народославянское со знаком вопроса в скобках) устройство», прибавляет: «впрочем, и сам автор (стр. 88) изображает несостоятельность народовластия». Что такое?.. Возможно ли?.. Опять заглянем в указанную страницу и наверно ничего подобного там не найдем. Вот слова Худякова: «Таким образом, несостоятельность „народных” порядков оказалась очевидною, а поправить их у новгородцев недоставало умственных сил». Ясно, что Худяков относился отрицательно не к народовластию, а лишь к данным «народным и порядкам, видя идеал народнославянского устройства в общем вече, а не в городском народоправлении. Это явствует из стоящих несколькими строками выше слов Худякова: «Так как древнерусская жизнь не выработала мысли об общем вече, где бы участвовали представители всех городов, то каждый новгородский пригород, не участвуя в новгородских делах, жил особой жизнью, даже несколько тяготился своей подчиненностью Новгороду».
    Все на той же 232 странице читаем у г. Боброва: «Нижегородцы в одном походе против мордвы затравили несколько человек собаками (стр. 104). Раз насильственно окрестили 300 человек татар (стр. 157)». Читатель, конечно, должен отсюда умозаключить, что татары были окрещены не кем другим, как нижегородцами, между тем как у Худякова на 157 странице вот что значится: «Так, однажды в Москве было насильно окрещено 300 человек татар».
    Такие же извращения текста допущены и на следующих страницах. Нет ничего удивительного, что при помощи подобных приемов изложения можно внушить читателю и такую чудовищную мысль, будто, по Худякову, образование — «это эмансипация от религии, русской национальности и чувства государственности» (стр. 235). Беспристрастный читатель увидит даже из нашего краткого изложения, как далеко от истины утверждение несомненно истиннорусского (а не «все-таки русского») г. Боброва, кто повинен в «подтасовывании» и по отношению к кому уместны выражения: «позорная» и «непорядочная» выходка. Извинением для г. Боброва не может служить даже брошенное им вскользь замечание (стр. 239), что, «конечно, нельзя сомневаться, в его (Худякова) искренней и горячей любви к своему народу».
    Пользуемся случаем, чтобы сделать фактическую поправку к сообщениям г. Боброва о «Верхоянском Сборнике» Худякова, изданном в 1890 году в Иркутске. Г. Бобров утверждает, что Худяков отлично, до тонкости изучил их (якутов) язык и записывал все, ему сообщаемое с полным пониманием». Чтобы судить об этом столь категорически, нужно, прежде всего, самому «до тонкости4» знать якутский язык и иметь в своем распоряжении хоть какие-либо данные. Находящаяся в моем распоряжении подлинная рукопись «Верхоянского Сборника» (русский и якутский тексты), напротив, наглядно показывает нам, что Худяков знал якутский язык плохо, ибо, в затруднительных случаях, очень неудачно копировал якутские слова, очевидно, вовсе не понимая их значение. Это, однако, не помешало ему дать прекрасный перевод собранных им. песен, сказок и проч. (при помощи своих учеников Гороховых), как незнание греческого языка не мешало Жуковскому дать классический перевод Одиссеи [* К сожалению. «Верхоянский Сборник» редактирован так плохо, что в своем настоящем виде теряет всякую научную ценность и требует переиздания. Об этом см. мою заметку в «Известиях Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического Общества» 4-5, т. XXVI, 1895 г.).].
    Эд. Пекарский.
    /Сибирскіе Вопросы. № 31-32. С.-Петербургъ. 1908. С. 50-55./
                                                                           Отдел V.
                                                                             Смесь
    К статьям г. Е. Боброва о Худякове. В „Журналѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія» за 1908 г. (№ 8) г. Е. Бобров дал довольно полный обзор учено-литературной деятельности И. А. Худякова. По поводу той части этого обзора, которая касается вышедшей анонимно книжки Худякова: «Древняя Русь», в «Сибирскихъ Вопросахъ» 1908 г. (№ 31-32), г. Э. Пекарский дал свой отзыв в заметке: «И. А. Худяковъ и его ученый обозрѣватель». Последняя, по-видимому, осталась незамеченною г. Бобровым, так как в своем новом обзоре «трудовъ Худякова въ области русской словесности и фольклора» (см. «Русскій Филологическій Вѣстникъ» 1908 г. № 4: Мелочи изъ исторіи русской литературы. XX) он об этой заметке вовсе не упоминает. Сгруппировав здесь по возможности «все, какие только автор мог собрать, библиографические указания о трудах Худякова и рецензиях на последние», г, Бобров не отметил другой заметки г. Пекарского — по поводу «Верхоянского Сборника» Худякова, помещенной в «Извѣстіяхъ Восточно-Сибирскаго Отдѣла Импер. Русск. Геогр. Общ.» (№№ 4-5, т. XXVI, 1895 г.). Для полноты, о которой автор, видимо, заботился в своем перечне трудов Худякова и рецензий на них, следовало бы упомянуть и об указанных выше заметках г. Пекарского.
    Кроме того, в сообщениях г. Боброва о Худякове мы заметили некоторые фактические неточности. Так, по словам автора, Худяков был будто бы «главою и душою важного заговора и по каракозовскому делу был сослан в Сибирь, на берега Ледовитого Океана, где через несколько лет сошел с ума и вскоре скончался в иркутском сумасшедшем (!) доме, в молодых еще летах (Р. Ф, В., стр. 380). В действительности Худяков был только замешан в каракозовском покушении и играл в нем второстепенную роль, сослан был в г. Верхоянск на поселение, затем переведен в Устьянск, пробыв в этих местах с 1867 по 1876 г. Умер Худяков в 1877 г. в Иркутске в больнице для умалишенных (см. Майдель: «Путешествіе по сѣверо-восточной части Якутской области въ 1868-1870 гг.», стр. 44-45, и предисловие к «Верхоянскому Сборнику», стр. I).
    Z.
    /Живая Старина. Періодическое изданіе отдѣленія этнографіи Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Вып. I. С.-Петербургъ. 1909. С. 105./
                                                                        СПРАВКА

    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.


    Иван Александрович Худяков род. 1 (13) января 1842 г. в уездном городе Курган Тобольской губернии в семье преподавателя уездного училища. По окончании Тобольской гимназии в 1858 г. поступил на историко-филологический факультет Казанского университета, в 1859 г. перевёлся в Московский университет. Занимался сбором фольклора под руководством Ф. И. Буслаева. В 1860 г. вышел его «Сборник великорусских народных исторических песен», в 1861-1862 гг. «Сборник великорусских сказок» в трех выпусках. В 1861 г. исключен из университета за неявку на экзамены со справкой о праве преподавания. В 1863-1864 гг. сблизился с уцелевшими членами «Земли и воли», в июне 1865 г. познакомился в Москве с Н. А. Ишутиным, в августе-ноябре 1865 г. ездил за границу, установил связи с А. И. Герценом, Н. П. Огаревым и напечатал в Женеве сборник текстов из священного писания, направленных против монархии, под заглавием «Слово св. Игнатия для истинных христиан». По возвращении участвовал в создании Ишутинской организации и его руководящего центра «Ад». 7 апреля 1866 г. арестован и привлечён к суду по делу о покушении Д. В. Каракозова на Александра II. 17 апреля 1866 г. заключен в Никольскую куртину Петропавловской крепости, откуда 21 мая 1866 г. переведён в Алексеевский равелин. 14 июля 1866 г. предан Верховному уголовному суду по обвинению «в способствовании Каракозову совершить покушение на жизнь государя, в снабжении его деньгами на покупку пистолета и в подговоре Ишутина учредить в Москве тайное революционное общество с целью цареубийства». 24 сентября 1866 г. приговорён Верховным уголовным судом «как неизобличенный в знании о намерениях Каракозова, но уличенный в знании о существовании и целях тайного общества», к лишению всех прав состояния и к ссылке на поселение в отдаленнейшие места Сибири. 4 октября 1866 г. освобожден из крепости и передан в распоряжение петербургского обер-полицеймейстера для отправки в Сибирь. Прибыл в Иркутск 1 февраля 1867 года и 22 февраля 1867 г.  отправлен из Иркутска на место ссылки в окружной город Верхоянск Якутской области, где изучал язык, фольклор и этнографию якутов, составил якутско-русский словарь. В 1869 г. психически заболел. После неоднократных ходатайств матери, 17 июля 1875 г. доставлен в иркутскую психиатрическую больницу, где и умер 19 сентября (1 октября) 1876 г. Похоронен в Иркутске на Иерусалимском кладбище в одной могиле с двумя бродягами.
    Волеся Ягавец,
    Койданава.

    Евгений Александрович Бобров родился 24 января [5 февраля] 1867 г. в губернском городе Рига Лифляндской губернии Российской империи, в семье крестьянина, ставшего землемером. Окончил Екатеринбургскую гимназию, затем учился в Казанском, потом в Дерптском (Юрьевском) университете, который закончил по философскому и историко-филологическому отделениям. В 1889 г. Бобров сдал экзамен на кандидата русской словесности, в 1890 г. на кандидата философии, в 1892 г. на магистра философии. С 1893 г. он доцент по кафедре философии Юрьевского университета, в 1895 г. защитил магистерскую диссертацию «Отношение искусства к науке и нравственности». С 1896 г. профессор философии в Казанском, а с 1903 г. в Варшавском университете. В 1915 г., в ходе эвакуации Варшавского университета, переселился в Ростов-на-Дону, с 1917 г. заслуженный профессор философии в Донском, а затем в Северо-Кавказском университете. Умер в Ростове-на-Дону 12 марта 1933 года.
    Явула Выхухаль,
    Койданава